Объятья рыхлого снега.

Словно мазохист он каждый раз придумывал себе новый исход, пытаясь найти способ подобраться к нему ближе. У него не было сил, возможности и даже каких-то мыслей, чтобы осуществить желанную цель. У него не было ничего, кроме дурацкого тёплого чувства, покрывающего каждую клетку тела, окутывая её, а затем колкого ощущения внутри, разъедающего каждую клетку, каждое чувство. Ему всего лишь семнадцать, а он уже погряз в своих проблемах, которые невозможно решить. Разве это не кричало о безысходности? Не заставляло забиться в угол, чтобы больше никогда не думать, не допускать мысли, чтобы сердце билось, пропуская удары, а не истекало кровью, покрываясь громкими скрипами. Это плохо? Иногда думать о том, что твои грезы реальны, а любые мечты исполняться, стоит только попросить, представить, вообразить. Его мечта давно была нарисована во всех возможных исходах, роли, действия, персонажи, у него было все, только не долгожданный финал. Больно. Больно каждую ночь ложиться на подушку и видеть его лицо, даже во сне. Тёмные густые брови, огромные ореховые глаза, круглый нос и пухлые губы. Но стоит взглянуть с другой стороны, и яркий сон меняет оборот. Густые брови принимают изогнутый вид домика, изображая недовольство. Глаза смотрят с презрением, прожигают каждую частичку тела, загораясь в панике отвращения. Нос вздергивается, слегка дрожа. А губы плотно сжимаются. Черт. Даже в гневе он выглядел прекрасно. Когда кричал, ругался, радовался, грустил, плакал, смеялся, хохотал, улыбался. Но Антон был жутким уродом в его глазах. Он просто был уродом, в глазах окружающих. Ему было страшно, просто ходить по посёлку и представлять, как каждый говорит ему, что он грязный, не ценит своего мира, не ценит государства, а только лишь порочит волю каждого. Но на радость ему, никто не знал. Никто, кроме него, кроме любимого и желанного хулигана с визитной стальной бабочкой. Ведь он молчал, даже не смотря на все свое отвращение, молчал, делая вид, что Антона больше нет. Ему хотелось лишь утонуть, умереть, задохнуться, по-настоящему лишится собственного существования, чтобы больше никогда не мучиться. Ведь для него, Антона больше нет. Он мило сопел, лёжа на парте, закрывшись ото всех острыми локтями, покрытыми тонким слоем олимпийки с громко говорящим брендом. Слегка подрагивая ресницами, он позволял ему смотреть, просто наслаждаться, наблюдать, запечатлять в своей памяти, чтобы потом изобразить воспоминания на бумагу. Ему хотелось вечно сидеть за исполосованной деревянной партой, подперев тяжёлую от мыслей голову, холодным кулаком. С ним, в пустом классе, где нет ничего, кроме доски, парт, стульев, фотографиях знаменитых людей. С ним, где Антон может вечно наслаждаться его присутствием и лишь томно вздыхать, ожидая, когда тот наконец-то откроет свои ореховые глаза, наполненные, с сожалением для Петрова, ненавистью и презрением. Ему не хотелось ничего, только лишь, изредка получать на себя внимание его глаз. Пронзительных, острых и таких прелестных, словно колкие уголки листа бумаги, кончик грифеля от карандаша. Но за этим вниманием, не следовало ничего хорошего. Они просто существовали отдельно друг от друга, один не замечая, а другой, стараясь привлечь внимание, одновременно с этим, не испортив ему жизнь. И надо сказать, что Антон проигрывал. С разочарованием и колким ощущением затухающих грёз, внутри грудной клетки, между набухшими от сильно потока крови, венами. У него не было ничего, как только парень открыл рот. Хотелось плакать. Просто сесть и заплакать, выплескивая всю боль в виде хрустальных жемчужин, терпеливо растворяющихся в личностном несовершенстве, но он понимал, что легче не станет. Боль никуда не денется, чувства останутся, останется и презрение.. Он неправильный. Больной. Но почему-то, дурацкое желание, вечно находиться в центре его внимания, чтобы чувствовать себя счастливым, говорило о том, что это не просто болезнь, а что-то серьёзное. Хотелось разорвать на себе бледную кожу, залезть внутрь, избавляясь от дурацких чувств. Почувствовать тепло внутренних органов, услышать, как ритмично отстукивает красное, алое от крови сердце, как только каждая клеточка тела монотонно выдыхает.. Рома. Даже его имя казалось романтичным, красивым. Рома.. Как будто бы, не хватает определённой частицы, касающейся его имени и жизни. Он был идеален. Идеален во всем, что только можно было привести, когда начинаешь описывать человека. Было наплевать на то, что хулиган, заядлый сапожник, вор, гопник, придурок.. Он был идеален для Антона, несмотря на все свои мелкие жизненные потребности. Ему хотелось запереть его где угодно, на чердаке, в подвале, да хоть в свой комнате, просто в доме, чтобы только понимать, он рядом. Не хотелось мучить, только изредка просить, чтобы Рома назвал его по имени. Позволять ему все, разбивать и ломать вещи, бить парня, пытаться найти выход, но только никогда не отпускать с каждым шагом влюбляясь в него все сильнее. С каждым шагом, отстраняясь от него, вызывая ещё большее отвращение и мерзость. Он просто хотел любить, хотя бы любить, чтобы не было больно, но выбрал не того. Хотел бы он схватить огромные настенные часы, сжать в руках остроконечную черную стрелу, отмотать назад, на немного, совсем на чуть-чуть, чтобы перенести ее туда, где его убили, и в этом виноват он сам. Все он сделал сам. Сломал, разрушил, разбил в самые мелкие щепки. Но даже самое сильное желание все исправить ему бы не помогло. Конечно, есть вероятность, что он бы не смог все починить, даже если бы и решился на это. Ведь чувства выше сил, возможностей и действий, самое плохое, что может еще сильнее усугубить ситуацию, Антон это понимал. И все равно, как бы ни старался, ничего не мог сделать. Было жутко больно, от каждого слова, впивающегося в бледную кожу, от действия, укалывающего и самого неприятного, что могло быть…Хотя, он понимал, что ничего хорошего его не ждет, и не ждало бы. Антон просто радовался тому, что может спокойно ходить по поселку, не оглядываясь на колкие комментарии, ведь Рома промолчал. А парень понимал, это только из-за симпатии и все больше и больше влюблялся в него, ненавистника, что никогда не питал хороших чувств к людям, похожим на Антона. Он даже не видел, что парень делал это исключительно из-за своего статуса, ведь было стыдно заявить и поднять на смех человека, что влюбился в тебя, когда он и ты – парни.. Он верил. Верил и наделся, что все еще будет хорошо, даже когда Рома разбил его, в клочья и тряпки. Тогда было очень красиво, наверное, Антон выбрал именно этот день. Ведь снежные хлопья были так прекрасны, ложились на ресницы, на прядки волос, выбивающихся из-под шапки, и без того белые, как и снежный покров вокруг. Это было красиво, наблюдать за тем, как грязь от подошвы обуви, стоков воды и сигаретных окурков, медленно исчезает, как только на землю падает снег. Он увидел это за окном, но только на втором уроке, потому что слишком сильно был увлечен своими мыслями, старался понять новую тему, и пропустить в голове хотя бы одно слово, не похожее на имя.. Хотелось пить, горло сушило от неприятных ощущений внутри. Колол темный свитер, слегка покусывая кожу на тонкой шее, словно стягивал тонкими нитями, перекрывая кислород. Но даже тогда ему было хорошо. Его внимание привлекла красота за окном, приятные хлопья снега, красивые ветви, прелестные, такие тонкие и изящные, словно запястья без единого шрама, с аккуратными, выпирающими косточками. Он даже и не вспомнит, как им удалось пролететь мимо охранника на перемене, чтобы просто выйти во двор. Не помнит, даже как пробежал рядом с разъяренной директрисой, что голосила на весь коридор лишь одну фамилию «Пятифанов». Словно это был какой-то знак. Снег, директриса, удачный побег на улицу. Да еще и Бяша сейчас отчитывался перед учительницей математики, как он смог написать контрольную на отметку «хорошо», если единственное, что парень смог запомнить на уроке по данной теме, ее название. Рома спокойно выдыхал в воздух огромные клубки пара, то ли от холода, то ли от сигарет, стоя возле знакомой надписи. Но сигарета резко стухла, от порыва ветра и это был еще один, самый настоящий промах Антона. Пятифанов матерился, с яростью отбрасывая наполовину прокуренный окурок, он вынул из кармана пачку, достав из нее последнюю сигарету, и Антон схватил его за руку, сжимавшую табачную палочку. — Давай, я накрою, — он растянул губы в улыбке, чувствуя, как на них разрывается тонкая пленка кожи. — Без проблем, только за руку не обязательно хватать, мог бы просто так сказать, — Рома с легким недопониманием посмотрел на товарища, стараясь не обращать внимания на его странное действие. — У тебя очень кожа чистая, — он все еще держал его кисть, чувствуя себя самым счастливым. Его рука была теплой. Не от сигареты или огня зажигалки, естественно теплой, не смотря на вечный холод вокруг, на снег, на температуру внутри школы. Он сам по себе был теплым, приятным и открытым, но только для Антона. Окружающие знали и принимали его за хулигана, колючего и своенравного, для которого в жизни нужны были только понятия, определенные правила. Но он-то знал, Рома не такой. Жутко красивый..Ему так шел белый цвет, особенно когда лежал на слегка отросших волосах, цвета темного шоколада со вкусом кофейных зерен. Ресницы, покрытые легким слоем снежных подушечек, выглядели жутко красиво, хоть и мешались. Антон знал, Рома сам по себе красив, а снежные хлопья лишь подчеркивают это, словно галстук или бабочка к дорогому классическому костюму. — Тох, ты че? Завязывай эти гейские штуки, — теряя все хорошее настроение, Рома пытался выдернуть ладони из хватки товарища, но случайно поломал сигарету. — Это, типо, шутка такая? — он постарался улыбнуться, но вышло так, словно осознание, что к чему, сидит в голове. Антон опустил голову, чувствуя, как в горле появляется жуткий ком. Последний. Последний шанс. Последняя возможность. Последний раз, когда они разговаривали. — Знаешь, — он поднял на Пятифанова свои голубые глаза, встречаясь с его отвращением, — я бы хотел, чтобы это было так, — Антон убрал свои руки, вытирая с впалых щек хрустальные слезы, такие теплые, приятно согревающие кожу, но не так, как ладони Ромы. Пятифанов тяжело вздохнул, разжимая руку. Поломанная сигарета упала на белый снег, почти рядом с затухшим окурком. Он долго пялился на нее, словно пытался зажечь или склеить взглядом, но все же, поднял голову, и хотел опустить свою ладонь на плечо одноклассника, но так и отдернул ее. — Не подходи ко мне больше, никогда, — хрипло выдал парень, сжимая руку в кулак. Антон послушал. Послушал сразу же, как только получил ответ на все, что чувствовал. Он молча развернулся, не собираясь ждать ухода Ромки, тем более, что на это было бы смотреть еще больнее. Наверное, для него это был самый лучший исход. Антон не получил сильный удар, не услышал оскорблений в свой адрес, никто не рассказал о его чувствах, не смеялся над ним, даже никто не обзывал его. Он просто лишился человека, которого любил и любит.. Когда-нибудь, эти чувства пройдут, возможно, даже быстрее, чем он думал, ведь после отказа легче отойти. Нужно лишь немного подождать и забыть обо всем..Тогда станет лучше. Но это будет потом..А что делать сейчас, когда пару секунд назад тебя разбили? Хотелось плакать, глотать слезы и снова плакать, чувствуя, как внутри все покрывается пеленой бездны. Но Антон лишь усмехался ощущениям внутри, вновь проходя мимо охранника с полным безразличием на лице и отчаянием в кристальных глазах. Все будет по-другому, он знал и понимал это, понимал, что теперь, разломал все. Антон и не надеялся получить взаимных чувств или просто добрых эмоций, он прекрасно понимал, что для Ромы это мерзко, любить человека своего же пола, мерзко просто от мысли, что такие люди есть. И это было мерзко, как оказалось, но совсем не зависело от человека, что ощущал безжалостные чувства, разрушающие и ломающие изнутри. Он просто хотел молча любить, наслаждаться Пятифановым, изредка завидовать Полине, что парень испытывает чувства к ней, погружаться в легкую водную гладь ревности, смеяться над его шутками, проводить вместе время, в школе, на улице..Ему хотелось просто быть рядом, постепенно забывая о своих чувствах. Рома бы и не подумал, что рядом с ним человек, вызывающий презрение, ненависть и самое настоящее отвращение, сильное и обволакивающее. Антон был для него другом. Даже, лучшим другом. Возможно, для Ромы это было сравнимо с предательством или ударом в спину. Хотя, парень даже не думал, что Пятифанов потерпел великие потери, узнав об ориентации своего лучшего друга, узнав о том, что рядом с ним, вечно ошивался отвратительный и неправильный человек, которого он искренне считал за товарища. Ничего, найдет новых..Тем более что таких, как Антон полно. Ничего, Рома это переживет. Но сможет ли Петров? И к несчастью, он не знал, есть ли ответ на этот вопрос. Антон понимал, это конец, но только для него. Все также по утрам приходилось рано вставать, шагать в сторону школы, переобуваться, вешать куртку, смотреть на изменения в расписании и приближаться навстречу к двери нужного кабинета. Садиться за парту, на свое место, вытягивать из портфеля, слегка промокнувшего под снежным слоем, толстые учебники и такие же толстые тетрадки из склеенных листов, а затем ждать. Звонка, конца урока, перемены, столовой..А после возвращаться домой. Словно ничего и не поменялось. Хотелось думать именно так. Раньше он мог идти не один, шагать по лесной дороге вместе с Бяшей и Пятифановым, получая по шапке белоснежными снежками, мог подходить к воротам школы и вновь встречаться с ними, разделяющими одну сигарету на двоих, или же, в одиночестве доходить до класса, а уже там получить искреннее дружеское рукопожатие. Перемены всегда проходили по-разному, Ромка мог спокойно утащить пару ломтиков хлеба, несколько булочек, а иногда, доставались даже конфеты. Было весело сбегать во время уроков на улицу, стоять, прямо под окнами класса, и считать оставшихся неудачниками, кроме девчонок. Обкидывать друг друга снегом с ног до головы, стараясь делать это бесшумно, чтобы лишний раз не привлечь к себе внимание. И было наплевать, что они почти совершеннолетние, а сейчас дурачатся, как маленькие дети из детского сада. И на уроках Антону было не скучно, даже когда приходилось снова обсуждать рассказы нелюбимых авторов, решать скучные задачи, писать огромные тексты. В волосы всегда прилетало несколько бумажек сразу, поле для крестиков ноликов морской бой, просто текст. И было весело ни сколько от посланий, сколько от момента выжидания. Приходилось наблюдать за учителями, подбирать нужное время, чтобы отправить бумагу с ответом обратно или, как следует, кинуть ее в голову Пятифанову. Было забавно наблюдать за Ромкой, во время игры в баскетбол, на физкультуре, как мяч летает вокруг, словно парень даже его не касался. Было весело. От любой ерунды, мелочи, смешного слова, хоть оно было самым обычным. Но разве, это веселье могло остаться, когда Антон собственноручно разрушил идиллию вокруг себя. Даже забавно было, когда в очередной пустой день, он просто лежал на парте, прикрывшись локтями, и его окликнул знакомый голос, с ноткой искажения. Не было сомнений, перед ним Бяша, но только почему одноклассник решил подойти к Антону.. Его насторожил разрыв в дружбе, Рома молчал, но в открытую заявлял, что больше компания Антона не очень-то и устраивает. Бяшу, хоть и нельзя было назвать хорошим другом, как думал Петров, но тогда захотелось просто поблагодарить его. Но он не успел, в дверях кабинета появился Ромка и с какой-то настороженностью взглянул на Антона, приближаясь к его парте. Парень опустил глаза, ему совсем не хотелось обсуждать это в присутствии Пятифанова. Но он все равно нашел, что ответить, как выкрутиться из этой ситуации. Пролепетал что-то про плохую успеваемость и сделал вид, что забыл в раздевалке очень важную вещь, покинув класс. Да. Наверное, Ромка сказал ему что-то другое, другую неправду. Теперь его день проходил одинаково, что учебный, что выходной, как и ночь. Ничего не снилось, ничего не происходило, словно в целом мире он остался один, хотя вокруг точно также ходили люди, животные, жили растения. Надоедала вечная рутина, иногда, хотелось что-то поменять, поздно лечь, чтобы проснуться ближе к вечеру и снова лечь спать. Выйти на улицу, немного пройтись по поселку, в надежде найти что-то отвлекающее. Но все было одинаковым и даже ссоры родителей теперь не казались огромной проблемой. Наверное, он просто стал никем. Человеком без души. Или наоборот, человеком с пустой душой. Антон даже чувствовал себя виноватым, когда его словно пытались починить, настроить его жизнь на другую ноту, переключить, но это не очень удавалось. Конечно, попробуй починить то, что даже неизвестно, от чего сломалось. А вот настройщику, точнее настройщице, совсем не хотелось открывать завесу тайны, выкладывая все на блюдечко. Да и не смогла бы она чем-то помочь.. Иногда, парень удивлялся, как он спокойно разговаривает с Полиной, осознавая, что она сидит в голове, сердце, в каждой клеточке тела любимого им, человека. Как Петров может ее терпеть, не испытывать ненависти, отвращения, гнева. Наоборот, испытывать к ней симпатию, конечно, как к человеку, за душу, мысли, спокойствие. Антон спокойно переносил все ее попытки, узнать, что же произошло с одноклассником, выслушивать советы, гулять с ней по школе или школьному двору, развлекаясь пустыми диалогами. Он же должен ненавидеть ее. Не любить, оскорблять, просить, чтобы она оставила его в покое со своими советами, бессмысленными прогулками не разбираясь в ситуации полностью. Но она же не причем. Нет ее вины, в том, что кто-то испытывает чувства к ее личности, красоте, уму. И осуждать ее не было смысла, за что? Даже если бы она точно так же любила Рому, как и Антон..Ведь чувства не подвластны, скорее всего, самым сильным людям тоже. Он любил Полину. За то, что она его не бросила, но даже с ее присутствием лучше не становилось. Обижать подругу так не хотелось, что умение натягивать на лицо идиотскую улыбку, появилось неожиданно. Не было разницы, улыбнется он лишний раз или промолчит, махнет рукой или продолжит пытаться, ответ для него был один и смысл тоже. И Олю он тоже любил, когда она капризничала из-за того, что Антон перестал рисовать, играть с ней, смотреть мультики. Любил маму за то, что та насильно заставляла его есть, когда он снова пролежал на кровати целый день, не покидая комнаты. И отца он тоже любил за странные советы, касающихся девочек, ведь мужчина расценил состояние парня, как хандру из-за неразделенной любви и был прав, только с человеком прогадал и с решением проблемы. Он любил их, сильно любил, как только мог. Но еще он любил Рому и за это целиком и полностью ненавидел себя. Пару раз его даже в гнев бросало, хотелось разорвать все рисунки, поломать карандаши, разломать табуретку, стереть все из головы, касающееся Пятифанова и смести в огромную кучу гнева. Так сильно хотелось разорвать шторы, школьную форму, тетради, разломать драгоценную приставку. Но потом не хотелось думать, что с этим делать. Гнев остынет, поломанные вещи не вернешь, а замену им тем более. Наступало и злорадство, искреннее и такое пугающее, что хотелось убежать, словно оно было чем-то живым. Ему совсем не хотелось этого, но эмоции захлестнули с головой, хорошо, что легкий зимний ветер остудил его. Возле ворот было тихо, лишь только дыхание, сопровождаемое клубками теплого пара, оглушало тишину вокруг. Антон терпеливо рассматривал снежинки, падающие на перчатки, пока ждал Полину. Она хотела что-то ему сказать, но совсем не успевала, пока шла школьная перемена. Было совсем нетрудно стоять на снегу, покрываясь неприятным липким холодом, ощутимым в каждой клеточке тела, словно Антон состоял изо льда или снега, поэтому так сильно бросало в мелкую колючую дрожь. У него совсем не было желания слушать очередную фразу, словно мотивацию из старомодных маминых журналов, но он продолжал стоять. Потому, что Полина пыталась помочь, и не было ее вины в том, что одноклассница не может сделать этого, даже если Антон сможет все объяснить. Ему совсем не хотелось оставлять Полину, обижать ее. Он был один, а она единственная, кто делала бессмысленные попытки улучшить ситуацию и состояние Антона. Он был ей благодарен, как мог, но все равно.. Его по-прежнему душили чувства. Острые противные, ужасно ненужные, убогие, просто надоедливые. Уже не хотелось даже надеяться на возможный хороший исход, Антон надеялся просто проглотить этот комок, спрятать его в себе, никому не показывать и отлепиться от ощущения безумства. Он больше не хотел сходить с ума. Наплевать. Когда-нибудь это пройдет и возможно, скоро все кончится намного быстрее, чем он ожидал. Возможно, именно от этой мысли, ему было так хорошо в тот момент. Выпустив в небо очередную дымку пара, Антон подставил руки, словно от них шел легкий жар. Кончики ушей невольно уловили похрустывание прилипающего снега, смешиваясь вместе с хлюпаньем тающей слякоти. Еще немного и он пойдет домой. А дальше ничего особенного, суббота, воскресенье. Он тяжело вздохнул, комкая перчатки в руках. Опуская взгляд на снег, в тонкую шею моментально врезалось ощущение пристального взгляда, осознанного и пронзительного, как острое лезвие. Но это не Полина. Парень повернул голову в сторону школы, пытаясь встретиться глазами с наблюдателем, и оказался прав. Его буравила не Морозова. Из легких словно вышел последний кислород, а сердце, отбивая последний ритм, щелкнуло и замолкло. Хотелось упасть от тяжелого удара чувств по голове. Внутри, словно после многолетнего слоя снега показался зеленый росток. Для чего он подошел? Антон сглотнул и отвернулся, сжав руки на груди. Хмурясь, он пнул носом торчащую из ближайшей кучки снега торчащую палку и случайно задел небольшой ствол дерева. Снег с тонких веточек медленно устремился на голову парню, его окружал стройный хоровод снежинок. — Антон! — Полина соскочила с лестницы, приближаясь к однокласснику. Она окинула стоящего рядом Пятифанова недоверчивым взглядом и схватила парня за предплечье, вынимая из власти снега. Парень перешагнул через сугроб, сокращая расстояние между ним и Полиной, между ним и Ромой. Он недовольно пялился на них, со смешком глазея то на Морозову, то на Антона. О чем он думал и чего ждал? Почему до сих пор не ушел? Рома словно чувствовал этот вопрос, с каждой секундой впиваясь в глазные яблоки одноклассника. Он ухмыльнулся, сделал несколько шагов назад, возвращаясь к зданию школы, и сделал вид, что собирается закурить. — Чего он рядом ошивается? — с раздражением пробормотала Полина, укрепив вслед за Пятифановым хмурый взгляд. Антон промолчал. Он сам не понимал, для чего Рома подошел к нему, если сам просил не приближаться. В голове вспыхнула мимолетная надежда и так же погасла, не успев разгореться до полноценного костра. — Антон, знаешь, — она обратилась к нему, прижав руку к впалой щеке, — я, наверное, могла это и в школе сказать..Но долго собиралась, а потом испугалась, что ты уйдешь. Петров почему-то перевел взгляд на одноклассника. Он все также отстранено стоял рядом со школой, пытаясь сыграть из себя совершенно ни в чем незаинтересованного человека, но Антон видел, как он пытался прислушаться и сходил с ума. Было немного все равно на слова Полины, как будто бы ее существование закончилось еще до того, как девушка покинула школу, встречаясь лицом к лицу с морозным ветром. — У меня совсем не получается помочь тебе, как бы я не пыталась, — одноклассница продолжала, видимо не замечая заинтересованности друга в своих словах из-за приклеенного к падающему снегу взгляда. — Но знаешь, — она неловко улыбнулась. Парень опустил уголки губ вниз. Тело охватил легкий жар, струящийся из-за стыда на себя. Полина искренне раскаивалась перед ним, словно была в чем-то сильно виновата перед Антоном, хотя конечно, это было не так. Худые щеки покрылись румянцем, он отпрянул глазами от Ромы, стараясь уловить каждое слово Морозовой, как будто щепку золотой руды. — Я буду пытаться, — она подняла на него глаза, все шире растягивая губы в улыбке. — Ты всегда можешь обратиться ко мне, если будет плохо. Я обязательно найду способ, как тебе помочь, независимо от трудностей, — девушка приблизилась к нему, смущено охватывая руками, как дорогую игрушку для ребенка. — Ты же мне веришь? — спросила Полина, убеждая саму себя в уверенности своих слов. — Верю, — Антон даже не думал, окружил ее хрупкую спину ладошками, и постарался искренне, как и Полина, поверить в то, что у него все еще есть выход. Ему было хорошо. Но он оттолкнулся от снега, позади одноклассницы, светло-голубыми глазами, направляя взгляд в знакомую сторону, где его уже встречала усмешка, блестящие от гнева глаза и потресканные пухлые губы. Тело забилось в легкой агонии приближающегося злорадства. Тихого, безмолвного, но такого сильного, словно оно накапливалось очень долго. Антон пялился на него, въедался в зеленые глаза, стараясь выпить весь сок и ухмылялся, прижимая томно вздыхающую Полину к себе. Смотри. Смотри, как мне было больно и никогда не забывай об этом. Он растянул губы в улыбке, когда девушка охватила его за шею, утыкаясь носом в грудь парня. А Антон все смотрел, ехидно и задорно, совершенно не обращая внимания, говорит ли Полина что-то, смущено молчит или постепенно замечает, что внимание собеседника закрепилось не на ней. Но это чувство быстро прошло. К сожалению для Антона, он не умел злиться, тем более, когда на это не было причин. Здравомыслие прямо говорило о том, что в этой ситуации нет ничьей вины, даже если кому-то хотелось присвоить это чувство. — Спасибо тебе, — Антон аккуратно отстранился от одноклассницы, сохраняя на ладонях тепло её тела, доброты и желания помочь. — Пока не за что, — девушка неловко улыбнулась, поправляя тёмную, словно в цвет лесной смолы, длинную прядку волос. Блондин растянул тонкие губы в смущенной улыбке, отводя взгляд в сторону ног собеседницы. Было неловко смотреть ей в глаза, видеть в них желание, радость, просто наблюдать за мимолетной искрой, словно вот-вот она могла угаснуть. Он тяжело вздохнул, чувствуя себя без сил, даже когда девушка была готова отдать все за его улыбку. Антон слишком долго об этом думал, старался хоть немного зацепиться внутри себя за любой крючок, касающийся Полины и своих чувств, словно заставляя себя влюбится в неё. Внутри все клокотало, кричало её имя, воссоединяло из частиц воспоминаний красивый лёгкий образ, вызывало самые приятные эмоции. Он хмурился лёжа на постели, ощущая себя одним из самых глупых людей. Разве можно вот так просто влюбится в человека, когда тебе разбили сердце, только из-за чувства вины.. Антон комкал подушку, утыкаясь в неё лицом. Рома не полюбит его. И если он решит заглушить это Полиной, все станет только хуже. Из окошка дул приятный ветерок, морозный зимний и свежий, окружающий тело Антона. Лёгкий жар в его комнате растворялся, вместе с мыслями парня, постепенно утопающего в сонном хрипе отголосков лунной темноты. Было хорошо на какое-то время остаться без мыслей, заполняющих каждую частицу головы, и без того растворившейся в тумане спуттаных между собой слов. Темно и тихо. Белый снег искриться в свету маленьких звёзд и огромной луны, окружающей в кольцо своих лучей маленькие точки на небе. Снег хрустит сзади. Антон оборачивается. Он стоит в огромном сугробе, почти выше колена, в пижамных шортах и футболке. Поправляя очки, парень пытается рассмотреть хоть какое-то движение, от которого слышны шаги. Тело согревает странное, горячее тепло, которого он не чувствует, как и прохлады. Между силуэтами деревьев он ничего не видит. Только темноту. — Тоха.. — хрипло шепчет лес, касаясь его уха. Но Антон знает. Это не деревья. — Рома? — слегка повышая голос, парень делает шаг в сторону ближайшего кедра, протягивая к нему ладонь, чтобы не рухнуть на снег из-за тяжести. Рядом промелькнул совсем небольшой силуэт, словно дикий зверь промелькнул между лесными стволами. — Тошааа, — шуршание веток продолжает складываться в хриплый бас Пятифанова, как будто выманивая Антона из снежного укрытия. Сердце бешено бьётся, отстукивая в нервном ритме. — Рома, где ты? Петров перескакивает через несколько сугробов, опираясь о стволы деревьев. Встретившись голыми ногами с протоптанным ровным снегом, он старается рассмотреть на тропинке силуэт. Антон идет вперёд, вглубь леса, где между деревьев нет ничего, кроме тонкой дорожки из снега. Ничего, кроме сумрака и огромных сугробов. — Тоша, — Рома словно шепчет ему прямо на ухо, хотя, кажется, стоит за деревом в нескольких метрах от него. — Рома, я иду! Антон пытается ускорить шаг, пытается ухом уловить место, откуда же его зовёт парень, но все не может даже уловить малейший силуэт. — Тоша, помоги мне, — в голове чувствуется лёгкое бессилие и хриплый, настолько тихий кашель, что хочется сомневаться, услышал ли его Антон на самом деле. — Рома, где ты, скажи? — Антон делает ещё несколько шагов вперёд, оставляя сзади себя ещё несколько дубовых стволов. — Пройди ещё немного, быстрее, Антон, — он снова кашляет, на это раз уже громче, настолько, что кажется, вместе со странным бульканьем. Он старается смотреть по сторонам, найти хоть малейший след Пятифанова, хотя бы отпечатки ботинок на снегу, но ничего. Лишь только мерзкое шуршание веток. — Я тут, — голос Ромы, не смотря на приближение Антона, становился все тише, словно Пятифанов дразнил его. Парень растерянно оглядывается вокруг. Ничего нет, даже малейшего намека на присутствие хотя бы какого-то человека. Он делает шаг ближе к деревьям и видит бледную кисть на снегу из-за толстого ствола. — Рома? Рука странно дёргается, комкает снег и выкидывает его грязным, словно чёрным, что даже при свете луны не особо различишь, что это за оттенок. Антон осторожно приближается к дереву, аккуратно, старается подойти быстро, но бесшумно, неожиданно. — Ро.. — останавливаясь сбоку дуба, он хватается за него рукой, чтобы не упасть. Опираясь о ствол дерева, парень корчится, прикладывая руку к животу. Его ноги связаны, запястья, видимо, тоже были в путах верёвки, потому что на левом болтается её кусок. Лицо Ромы бледное, отчётливо можно разглядеть каждую царапину и кровавые подтеки с района головы, потресканные губы, порез на носу, аккуратные, красивые синяки на шее, блестящие на свету луны. Он обессилено смотрит на Антона, тянет к нему руку, хватает за тонкие пальцы и парень пониманиет, что к чему. — Тварь, — шепчет Пятифанов, все сильнее прижимая руку к животу. Его ладонь холодная, словно у мертвеца, — поймал меня, сука, — он усмехается, хмуро и недовольно, снова сплевывает на снег, пачкая его кровью, по прежнему чёрной, по прежнему грязной. — Рома молчи, я тебя сейчас вытащу, — голос парня дрожит и это заметно. Пятифанов улыбается, сжимая руку Антона крепче, он словно тянет его вниз, ближе к себе. — Не вытащишь уже.. — парень убирает ладонь с живота, открывая вид на огромную рану внутри. Одежда мерзко изорвана, покрыта тёмной, густой кровью, словно в животе Ромы дыра больших размеров, хотя, почти так и было.. — Рома.. Антон чувствует, как щеки горят под давлением хрустальных слез, падающих на холодный мерзкий снег. — Не, не, Тох, не реви, — Пятифанов растягивает губы в виноватой улыбке, поднимает уголки губ вверх. — Рома, — парень всхлипывает, прижимаясь руками к его шее, падает на колени рядом с ним, охватывая Пятифана, пытаясь хоть как-то почувствовать его тепло. — Ну, ну, — заливаясь кашлем, он похлопывает Антона по плечу, аккуратно, словно еле касается кожи. — Я тебя люблю, — парень кладет мокрые от слез ладони ему на впалые щеки, слегка поглаживает большими пальцами выделенные скулы, заглядывает в ореховые глаза, постепенно теряющие цвет. — И я тебя, — Рома снова кашляет, подставляя руку к лицу. Он опускает веки, чувствует, как замирают ресницы. Ощущает последний тихий удар ещё живого сердца. — Не скучай, еще встретимся. — Рома! — кричит Антон, вновь и вновь прижимая свои ладони к его лицу, рукам, словно пытаясь согреть. Он обтирает его рану холодным снегом, быстро покрывающимся тёмным оттенком, но это совсем не помогает. — Рома.. Парень крепко держит его, так, как только может, прижимает к себе и почти касается губ мёртвого возлюбленного, холодным и прекрасным. Ему кажется, что Пятифанов отвечает, охватывая его лицо теплыми ладонями, и с удовольствием утыкается носом в горячую щеку. Ему мешает лишь ощущение, что он не там. В лицо бьёт лунный свет, звезды словно скачут по ночному полотну, занося на каждый миллиметр небес новую стяжку из веревок, шумно и громко. Он открывает глаза, сжимая руки, и понимает, что все это время держал в руках набитую птичьими перьями подушку, хоть и казалось, что в его руках мертвый человек. Прижимая мягкие уголки к себе, Антон вытирает лицо рукавом футболки и чувствует, как сильно колотиться его сердце, как сильно пульсируют вены внутри кожи. Рукой плавая по поверхности прикроватной тумбочки, Антон хватает пальцами стеклянный стакан с водой и осушает его почти одним глотком, чувствуя, как в горле что-то неприятно колет, вызывая зуд. Переводя взгляд на часы, парень пытается унять бушующее сердце, пытающееся расколотить хрупкие ребра в мелкую крошку. Стрелки медленно подбираются к цифре шесть, свидетельствующие о том, что скоро ему придётся подняться с кровати, запихнуть в портфель толстые учебники и вновь встретится с запахом страха от лесных деревьев. Внутри все бешено колотится, сильно и ритмично, как будто бы пытается заставить Антона сделать хоть что-нибудь, дёрнуть рукой, ногой или фалангой пальца, чтобы заставить сердце замолчать. Парень стаскивает с ног одеяло, опуская их на холодный деревянный пол, и пытается успокоиться, пытается не сойти с ума. Его там нет. Это просто дурацкий кошмар. Но что-то внутри клокочет в обратном направлении. Антон проглатывает вставший в горле дурацкий ком, устремляясь к столу. Дверца верхнего шкафчика открывается с лёгким тихим скрипом и в нарастающей спешке, все что попадается на глаза парню летит в портфель, сминая тонкие тетради. Он оставляет его наполовину застегнутым на столешнице, попутно стягивая с себя пижамную футболку и шорты, огромной скоростью падающих на кровать. Школьная форма слетает с хрупких вешалок, встречаясь с вспотевшими ладонями обеспокоенного парня. Антон натягивает на себя белоснежную тонкую рубашку, с еле застегивающимися золотистыми пуговицами, хватает портфель и стремительно приближается к выходу из комнаты, по пути управляясь кончиками пальцев с дурацкой рубашкой. Неумытый, непричесанный, взлохмаченный, словно травянистый луг после порыва ветра, Антон хватает зимнюю куртку, не попадая в рукава дрожащими ладонями, сжатыми в кулак. — Ты куда собрался, Тоша? Время ещё шести нет, случилось чего? Вышедшея из кухни с чашкой вонючей жидкости, имеющей аромат лекарств, Карина с таким же гнездом на голове, как и у сына, прижимала свободной рукой вторую часть халата к груди и хмурясь, разглядывала Антона. — Нет, мам. Все в порядке, просто боюсь опоздать, контрольная важная, — пытаясь всунуть ногу в ботинок, на одном дыханье пробормотал Антон, совсем не уверенный во внятности своих слов. — Что же это за контрольная такая, а? Не пойми какой, ты хоть поел? — Карина зло сверкнула глазами, делая глоток ужасного напитка. — Поел, поел, — глупо согласился парень, наконец-то надев ботинки. Он молча схватил портфель и двинулся к двери, напоследок крикнув что-то матери, что сам и не понял. Антон закинул рюкзак на одно плечо, схватившись за его толстую лямку, щёлкнул дверью и сделал шаг навстречу зимнему мраку и утренней темноте. Ему хочется орать, словно он только что лишился возможности думать. Хочется вопить, злобно рычать, скалиться, швырнуть портфель, стянуть с себя одежду и хотя бы на чуть - чуть приблизится к месту, где во сне, ожидая Антона, Пятифанов выпускал из тёплых ладоней последние капли жизни, открывая взгляд на холодную мерзлоту внутри его раны. Петров перехватил портфель и зашагал в сторону толстых деревьев, раскусывая каждый кусочек темноты, словно мягкий мармелад. Антон пытался воссоединить плавающие из сна картинки, чтобы хоть немного увеличить свои попытки отыскать среди огромного леса ночное место. Получалось плохо. Это не было чем-то знакомым, не дорога в школу, не опушка, где пришлось столкнуться с озверевшими одноклассниками, не странная, занесенная снегом, поляна, встретившая Антона огромными кучами игрушек и сладостей, дурацким хлюпаньем и медленно перепрыгивающим через верхушки деревьев, беканьем. Парень перешагивал небольшие холмики снега, сокращая расстояние между ним и темным, обжигающим неприятным липким страхом, лесом. Он успеет быстро заглянуть туда, прежде чем отправится в школу. Возможно, Антон даже слишком поторопился. Не стоит отрицать, что это был просто глупый сон, вызванный из-за глупых ветвей тягостного страха, вязкого страха и хмурых оттенков злости. Но ведь иногда, даже самые простые сны не стоит пропускать мимо своего внимания, а уж тем более, с такими сюжетами. Перешагивая через сухие ветки, застрявшие между снежными покровами, парень смотрел на свои ночные похождения по-другому. Но в голове все равно гулял лесной ветер, легкий, но неприятный, как будто боль на кончиках зубов. Антон остановился возле входа в глубокую чащу, где заканчивалась надоевшая тропинка. Он все равно не сможет отыскать среди огромного количества деревьев то место. Это просто сонные бредни. Тяжело вздохнув, парень нахмурился, делая шаг в сторону тропинки. Он точно знает, с Ромой все хорошо и в школе они обязательно увидятся, пусть даже будут делать вид, что не знают и никогда не знали друг друга. Антон сделал еще несколько шагов и окончательно принял решение, двигаться в сторону школы, пропуская в голове дурацкие мысли обо всем, что касалось Ромы и его сна. Он с уверенностью улыбнулся, разглядывая упавшие на тропинку шишки, разных размеров и остановился, но не по своей воле. Что-то сзади плотно схватилось за лямку его портфеля, не давая сделать и шага вперед. Вязкий, тенучий, как карамельная нить, страх, резко прилип к его рукам, словно цепкие толстые веревки окутывали его с ног до головы. Антон почувствовал, как сердце внутри груди пытается тонко намекнуть «убирайся», но мозг громко кричит обратное. Он оборачивается и с недопониманием косится на портфель, сзади никого, даже следов на снегу нет, только чистая тропинка. Стягивая лямку портфеля, Петров делает несколько шагов назад. За петлю для подвешивания на крючок, зацепилась тонкая ветка. Парень в недоумении косится на дерево, наблюдает за тем, как портфель, что он выпустил из рук, болтается на тонком краю ветки. Он хмыкает, прошагивая взглядом вглубь деревьев. Его внимание привлекает ряд обломанных веток. Концы опущены, но сама палочка, как будто бы тонкий угол, висит, словно подвешенный мертвец. Антон осматривается вокруг, пытаясь поймать хоть какой-то взгляд или уловить движение, стягивает рюкзак с ветки, ставит на землю, чтобы было легче пробираться сквозь густо заваленные сугробы и шагает навстречу тонким хрупким веткам. Он хватается лишь за их вид, как будто кончик дерева может что-то значить или хотя бы, рассказать малейшую деталь, но Антон словно читает все сам, отодвигая толстые палки дуба или очередного, массивного ствола кедра. Внутри что-то бьется в предсмертной агонии, так хлипло со странным чавканьем растягиваясь, словно вязкая кровавая тяга. Парень раздвигает тонкие ветки перед глазами, оставляя на снегу отпечатки подошвы своей обуви, где легкий ветерок прикрывает их насовсем, на память, сохраняя от Антона лишь забытый около тропинки портфель. — Потерял кого? — громко стучит эхо, гуляя между толстыми стволами лесных жителей. Парень вздрагивает, останавливаясь в глубоком сугробе. Голос кажется знакомым, словно женский, а может быть и мужской, только плохо разборчивый. Он делает шаг вперед, стараясь разобрать, откуда говорит незнакомый странный собеседник, совсем немного теряясь в темноте среди густо заставленных между собой деревьев. — Я знаю, где он, — продолжает гулкий голос лесных духов, заставляя Антона сделать шаг вперед. — Вперед. Парень послушно сделал еще один шаг навстречу, словно его тянули вглубь, стараясь завести в самое глубокое место густого леса, темного, даже если не рассматривать утренний сумрак. Антон шагает, словно ухо все еще улавливает таинственный шепот собеседника, обломанные ветки уже давно перестали появляться на его пути, словно их и не было, он хмурился, словно не замечая снега, постепенно наполняющего его ботинки, мокнущие брюки и носки и прохладный, неприятный ветер с привкусом мороза. Все вокруг стихло, кроме тяжелого сердцебиения, кроме пульсирования вен Антона, кроме хриплого дыхания. Парень пробирался сквозь пушистые хлопья, падающие ему на шапку и плечи, словно укрывая его снежным одеялом. Его сердце пропустило удар. Среди деревьев промелькнул мимолетный темный силуэт, еле рассматриваемый и почти незаметный. Парень вновь остановился, подбираясь к толстому дереву, он схватился за него голыми ладонями, царапая бледную кожу о твердую кору. — Антон, — томно пробежалось где-то вдали, словно звук шел от того дерева, где он встретился взглядом с силуэтом. Слегка выглянув из-за ствола, он делает шаг вперед, покидая не очень хорошее укрытие. — Антон, ты кого потерял? — шепчет тихий, еле слышный, но такой знакомый мягкий голос, касаясь мочки его уха. Парень оборачивается, взглядом встречаясь с карими глазами, и томно вздыхает, стараясь не выдавать внутренне волнение и удержаться от желания, броситься на Рому. Он живой. Но внутри разгорается сильное противоречие. — Чего по лесу шаришь? — усмехаясь, Пятифанов схватил с ближайшего холмика небольшую горстку снега и стал приминать ее руками, образуя круг. — А ты? Антон опасливо сделал шаг назад, чувствуя, как холодный ветер бьет в лицо. Рома был зол на него и точно не стал бы вот так спокойно разговаривать, а возможно, наоборот, засыпал оскорблениями. — Разве ты не этого хотел? — Пятифанов растянул губы в улыбке, нежной и легкой улыбке, которую Антон встречал только рядом с Полиной. Он сделал шаг ближе, надвигаясь на парня, выставил ладони вперед, заставляя Петрова вздрогнуть. — Я же вижу, как ты смотришь на меня в школе, как ты завидуешь Морозовой, — Рома сделал еще один шаг, медленно, растягивая его. Парень сглотнул, чувствуя, как сзади в спину ударило что-то шершавое, мерзко корявое и неаккуратное. — Разве ты не хочешь остаться со мной? — Он улыбнулся еще шире, выставляя руки вперед, опираясь о ствол дерева, куда врезался Антон. Рома согревал мерзлые щеки парня горячим дыханием, от него не пахло табаком, не веяло странным ощущением чего-то горького. — Не хочу, — жадно глотая воздух, выплюнул парень, продумывая в голове план отступления. Ноги погрязли в снегу, горло в тумане. Он находился в чаще леса, хмурой и костлявой, где ни разу не был и совсем не мог понять, там ли он находится вообще, находится ли он в своем мире. — Врешь, — поднимая уголки губ вверх, Рома придвинул одну ладонь к плечу парня. Он цепко схватился за его плечо, вдавливая кончики пальцев в его кожу, даже сквозь ткань пуховика. Он улыбался, по-звериному, как лесное чудовище, но даже от этого Антон сходил с ума, а потом возвращался в реальность, понимая, что это был не он. Он прикрыл глаза на мгновенье, совсем на несколько секунд. Его губы согревались под горячим дыханием, Антон чувствовал легкую влагу и мерзлое тепло. Парень постепенно терял рассудок, под влиянием лесной чащи, снега и Пятифанова. Ему не хотелось открывать глаза, он приподнял руки и схватил Рому за щеки, согреваясь под его ладонью, согреваясь от его тепла. Для него уже не было ни времени, ни Оли, ни Полины, ничего, кроме деревьев и прелестного Ромы. Антон не заметил, как оказался в снежных объятьях, покрываясь покровами снежинок и мягкого рыхлого одеяла. Он не слышал, как звенела молния пуховика, увлеченный Пятифановым и его губами, не заметил, как с лица пропали очки и пролетели в ближайший сугроб, не чувствовал холода, постепенно окутывающего его тело. Он не замечал ничего, кроме своего воображения. В расстегнутой рубашке и почти снятой обувью, он все еще продолжал целовать любимого Пятифанова, совсем не замечая, как сердце, под властью мерзлого ветра, прекращает свою работу. Рома уже не грел его, а радовался тому, что сегодня, у Хозяина будет пир, продолжая стягивать с мертвого Антона последние элементы одежды.