Сомнительные методы борьбы

      Полное погружение в мафиозную жизнь медленно начало происходить, когда Чуя стал брать ее с собой на простые задания.       — Только не путайся под ногами.       Она не путалась. Со стороны наблюдала за тем, как выбивают долги — морщилась, но глаз не отводила, стоило крови потечь по вспотевшим лицам. Она стояла рядом, когда разгружали контейнеры с оружием в ящиках, аккуратно выглядывая из-за его плеча на акты приема товаров для ремонта грузовых судов. Мичико запоминала, иногда проговаривая про себя несколько раз, что можно делать, что делать нельзя; как разговаривать с должниками и как разговаривать с потенциальными партнерами.       Чувство, будто она ужасно безвкусное украшение, которое рука выкинуть не поднималась из-за сильной ностальгии, било под дых сильнее, чем постоянно преследующие абсолютная ничтожность и неуверенность в себе. Мичико мучали кошмары.       Когда босс отправил Чую в недельную командировку, ей дали оплачиваемый отпуск. Мысли о том, чтобы прийти домой и наконец-то выспать из подушки все дерьмо, что появился шанс досмотреть первый сезон «One-Punch Man», начатый целую жизнь назад, что можно заказать гёдза или пива с вареными крабами растворились под натиском страха оказаться выкинутой за борт круизного лайнера со шведским столом, когда она еще вон то и вон-вон то мясо не попробовала.       Мичико забыла и о сериале, и о пиве с крабами. Она позвонила Хироцу и попросила с ней позаниматься.

Бах. Бах. Бах. Бах. Бах. Бах. Бах. Бах.

      Мичико сняла наушники, положила пистолет, подняла очки и нажала на кнопку. Механизм пришел в действие, и дырки слева от нарисованного силуэта человека издалека совсем не внушали уверенности. Мишень подъехала, остановилась. Три из восьми пуль прошли навылет почти рядом с кишечником, но даже его задеть не смогли.       — Ты снова выстрелила, углубив палец на спуске. Четкость в этом деле очень важна, Маруками-кун. Курок должен нажиматься серединой исключительно дистальной фаланги указательного пальца, а не средней. А еще у тебя опять пальцы левой руки не были на костяшках правой — следи за этим.       — Поняла, Хироцу-сан. Спасибо.       Мичико перезарядила пистолет, щелкнула затвором, надела очки, наушники, зажала обеими ладонями рукоятку для стабильности. Хироцу говорил, что стрелять одной рукой можно, но лучше уметь делать это двумя — так не нужно будет ради близких и средних мишеней сводить мушку с це́ликом, не нужно будет терять время — большой палец левой руки станет направляющим.       В комнатах на минус втором этаже пахло порохом, оружейными маслами, сигаретным дымом и сыростью. На полу лежали черные пластины, покрытые песчинками постепенно разрушающихся от старости красных кирпичей. Может, не от старости. Может, кто-то просто любил стрелять по стенам, чтобы пыльная крошка танцевала в воздухе и забивалась в легкие коллег, вызывая астму или что похуже. Мичико так и не узнала — совсем не было ни времени, ни интереса. Больше всего ее пугала перспектива по тупости и невнимательности перепутать кнопки и уехать на минус третий этаж — прямо в руки пыточных дел мастеров.       Доступ к низшим этажам предоставлялся не всем, Чуя так говорил, но у нее этот доступ был. На всякий случай. В конце концов, Накахара — исполком. Вдруг ему документы понадобятся или кофе, например, пока он зубы кому-то выбивает.       Мичико выдохнула. Положила большой палец левой руки вдоль ствола, а большой палец правой руки сверху на левый, на первую фалангу. Четыре пальца левой руки — по костяшкам правой, чтобы не соскользнули и не помешали нажать на курок правильно — вдоль ствола, четко серединой третьей фаланги. Она расслабилась, расставила ноги на ширине плеч. Нельзя зажимать трапецивидную мышцу — от этого другие мелкие группы мышц перестанут работать, и руки будут дорожать. Вместе с ними будет дрожать пистолет.       Мичико старалась дышать спокойно, старалась зафиксировать положение и не запороть все к херам. Сосредоточилась на мишени в двадцати метрах. Вдох-выдох. Вдох-выдох.       Кто-то снял с нее наушники.       — Не тяни голову вперед за целью, работать должны только руки, — это не был голос Хироцу или любой другой знакомый голос.       Мичико дернулась, подавившись воздухом. От страха и паники внутренности сжались, конечности обожгло бурлящей кровью. Она обернулась, наставив пистолет на незнакомца. Дуновением ветра облегчение растеклось по телу, обласкав вспотевшую кожу.       Не чужак. Всего лишь правая рука босса собственной персоной.       Дазай выгнул бровь, опустив взгляд ниже. Мичико нахмурилась. Проследив за его взглядом, охнула.       — Ой, извините, пожалуйста, — отвела пистолет.       Мичико не сразу сообразила, как его приветствовать. Просто опустить голову или полностью поклониться? Она чуть отступила, врезаясь поясницей в ограждающую доску.       Карие глаза в ярком свете электрических ламп насмешливо пялились, сверкали, осматривали ее с интересом. Мичико нервно и быстро поклонилась, насколько позволяло расстояние между ними, болванчиком выпрямилась — в шее что-то хрустнуло. Дазай стоял близко. Достаточно близко, чтобы снять с нее наушники, но недостаточно, чтобы она почувствовала дискомфорт.       — Ты не сгибаешь кисти, держишь их слишком прямым — это неправильно. Они должны быть чуть согнуты, чтобы тебе было удобно, чтобы только они работали. Вот так, — Дазай вытянул забинтованную кисть, сложил пальцами пистолет и сделал медленные короткие движения вверх-вниз, вверх-вниз, — это нужно, чтобы ты не прицеливалась второй раз, если решишь пустить в расход всю обойму.       Мичико заправила прядь за ухо, кивнула и посмотрела туда, где должен был стоять Хироцу, но его там не было.       — Старику тоже нужно отдыхать, ты так не думаешь?       Еще раз кивнула.       Чуя говорил, чтобы она держалась от Дазая подальше. Чуя говорил, если она заметит его в коридоре, то должна повернуть на сто восемьдесят градусов и пиздовать в кабинет со скоростью пули. Особенно это касалось тех ситуаций, когда Чуи не было рядом. Только он не говорил и памятку не выдал, что ей делать в таких случаях, как этот. Мичико и Дазай в одной комнате для стрельбы. Вместе. Одни, скорее всего, на всем этаже, иначе были бы слышны выстрелы из других комнат, но было слышно только ее гулко бьющееся сердце. Мичико задумалась. Вряд ли в этой ситуации сработали бы варианты посыла нахуй или выноса Дазаю мозгов щелчком затвора. Она даже из здания выйти бы не успела, на месте как предателя казнили бы.       Мичико смотрела на Дазая с фоновой паникой, нервно улыбаясь, потому что совсем не понимала, что делать, что говорить, как реагировать на него в принципе. Она отвернулась, пряча глаза, пряча пылающие от стыда щеки и уши. Снова обхватила пистолет двумя руками, поставила правильно пальцы, чуть согнула кисти, глубоко вздохнув.       — А ты не очень-то разговорчивая, а?       В пустом помещении его шаги были совсем тихими, в отличие от тех громких императорских шагов в спортивном зале недели назад. Мичико напряглась, стоило почувствовать, насколько близко подошел Дазай. Она выпрямила спину, сделала полшага вперед, но не избавилась от гребаных мурашек, что поползли вдоль позвоночника — то ли от страха, то ли от ситуации в целом. Дазай положил руки ей на плечи. Запах его парфюма врезался в ноздри сильнее запаха цветущей по весне вишни — тяжелый, древесный. Пришлось чуть отвернуть голову, чтобы не дышать им. Мичико выпятила грудь вперед, насколько возможно втянула острые лопатки.       — Ты слишком напряжена, химэ, расслабься, — почти у уха, почти шепотом.       Руки сжали плечи, массируя большими пальцами трапециевидную мышцу, шею. Мичико подалась вперед, но ее вернули на место.       Тело снова оцепенело. Всегда в ступор впадала, когда ее касались. В детстве любила, а потом выросла и поняла.       Поняла, что самый близкий человек касался ее только во время игривого настроения, по причине поднятия собственной самооценки с лозунгом «я же хорошая мать»; поняла, что самый близкий человек касался ее только во время болезни, гладя холодными руками вспотевший лоб; поняла, что за прикосновениями и проникновенным «посмотрите, какая у меня красотка растет», следуют боль или слова «худая, как глист, еще и уродливая, как отец, ни один мужик на тебя не посмотрит».       Мужики смотрели — лет, правда, на тридцать-сорок старше, со сморщенными членами и толстыми грубыми пальцами, но смотрели, мама, и даже трогали.       Мичико сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, отгоняя дискомфорт, отгоняя нервозность и ступор. Все пройдёт, затянется и забудется. Две руки на плечах не так страшны, как схваченная горлом или легким пуля. У нее была задача, поставленная четко и ясно, осевшая на подкорке невыводимыми чернилами — перестать чувствовать себя таскающимся за чужой кормящей матерью щенком. Она должна стать полноценным человеком, должна научиться жить в новом мире без подсказок Чуи.       — Вот так, умничка, расслабляйся. Я не кусаюсь, если меня хорошенько не попросить.       Мичико сжала зубы. Какой-то нелепый и дешевый флирт из секс-отелей: «Я выебу тебя так, что ты ходить не сможешь». Четыре минуты пыхтения, льющийся по вискам пот, и туша замертво падала сверху, громко хватая ртом воздух. Вопрос: «Нужна ли тебе скорая?» повисал в воздухе.       Не страшно. Мичико расслабится, выстрелит. Дазаю наскучит отсутствие реакции, он уйдет, а она не расскажет Чуе о том, что здесь произошло. На вопрос: «Дазай не доебывал?» ответит: «Никак нет».       — Пистолет — продолжение твоей руки. Он то, что спасет твою жизнь, если с ним правильно обращаться. Вытяни руки, вот так, твое предплечье, — Дазай обхватил ее кисть, провел большим пальцем от начала ладони до подвернутых на три четверти рукавов рубашки, — даже дернуться не должно, когда выстрелишь. Нажатие плавное, спокойное. Палец указательный, что на курке, поставь ровнее, почти под девяносто градусов, да, вот так. Головой вперед не тянись, еще раз говорю. Наклонись чуть вперед, — теплая ладонь опустилась на поясницу, — достаточно. Зафиксируй корпус, чтобы не гулял. Все, милая, — он отошел, и прежде, чем надел обратно наушники, сказал, — стреляй.       Мичико выстрелила раз. Из-за отдачи кисть поднималась, но правильное положение позволяло быстро возвратить ее на место. Так действительно было удобнее, чем заново выстраивать прицельную линию. Она выстрелила второй раз. Потом еще и еще, пока пистолет не начал щелкать.       Мичико положила оружие, сняла наушники, медленнее, чем делала обычно, нажала на кнопку.       Когда за плечом стоял Чуя, она была в безопасности. Когда за плечом стоял кто-то из Ящериц, ей было спокойно, но Дазай, сделавший к ней шаг, не вызывал ни спокойствия, ни чувства безопасности. Он незнакомый, чужой.       Мишень подъехала. Горделивая улыбка расцвела на лице, и где-то между сопряженными тревогой и паникой поселилось тепло. Приятно видеть, что силы не зря тратила — все восемь пуль попали близко друг к другу почти посередине.       Человек на мишени умер.       — Спасибо, — Мичико повернулась к нему, поклонилась, спрятав лицо за волосами.       — Пожалуйста, — Дазай пожал плечами, — приходи завтра вечером, еще парочке приемов научу.       «Нет» — чуть не сорвалось с губ, но Мичико лишь кивнула, мельком на него взглянув, поклонилась и ушла.       На следующий день в офис она не вышла, а вечером от Чуи пришло смс, что жгло глаза и руки:       «Завтра вечером у тебя тренировка с Дазаем в спортивном зале».

***

      Черный седан с тонированными пуленепробиваемыми корпусом и окнами стоит прямо перед подъездом. Мысль развернуться и сбежать привлекательна, как никогда.       Мичико вымученно улыбается хмурому водителю. Он в ответ кланяется под девяносто градусов, открывая заднюю дверь. Это приятно. Намного приятнее, чем два года назад, когда она неопытным щенком таскалась за Чуей и заглядывала всем в рот, пока окружающие снисходительно пялились. Теперь Мичико снисходительно пялится, когда у кого-то волшебным образом слетают штаны, кто-то прилюдно ковыряется в носу или против воли играет в кантё.       Мичико благодарит кивком головы за открытую дверь, залезает на заднее сидение. Дверь захлопывают, а она до сих пор тянет руку сделать это сама. В висках трещит нещадно. Она не могла заснуть из-за приступов паники и тревожности, накручивая круги по квартире — из комнаты на кухню и обратно, а когда легла в кровать проваливалась в легкую дремоту, просыпаясь каждые сорок минут и смотря на часы.       — Как ваше самочувствие? — Като садится на водительское сидение, поправляет стекло заднего вида и заводит мотор.       Мичико могла жить в пяти минутах от башен «Mori Comporation», если бы в день выбора квартиры не разозлилась и не выбрала район в получасе езды с умеренными пробками. Она надеется, что в среду в половину девятого утра пробок не будет вовсе.       — Я так плохо выгляжу? — Мичико смеется. Като хмурится, видимо, не зная, что отвечать. — Все в порядке, Като-сан. Следите за дорогой, я немного отдохну.       Мичико ложится головой на стекло, вслушиваясь в гудение мотора. За окном проплывают закрытые магазины, Йокогамский парк с множеством цветных тюльпанов, лабиринтами высаженными по периметру. Справа по перекрестку люди с угрюмыми лицами переходят дорогу на зеленый сигнал. Они проезжают Чайна-таун — самый крупный китайский район в Японии, и Мичико приоткрывает окно, чтобы насладиться невыветрившимся запахом еды. Желудок сводит судорогой. Она хочет дойти до этого места, попробовать цзуй пайгу или у цай чжэнчжу коу, но все времени не хватает — то работа, то дом, то попытки вывести себя из депрессии минутными радостями в виде абьюзивных отношений с начальством или алкоголя. Стекло под губами потеет. Мичико глубоко выдыхает еще раз специально и ведет пальцем по стеклу, обводя появившийся круг.       Като-сан включает радио с классической музыкой, и Мичико чувствует себя совсем лишней. Чувствует себя в тупой мелодраме-пародии, в которой вместо нормальной главной героини — она с отечными мешками под глазами, с синяками и непроходящей тошнотой. Она — с комплексами от недолюбленности родителями и разрушающейся жизнью. Только жизнь эта разрушается где-то там, за плечами. Мичико не оборачивается, как крутые парни не оборачиваются на взрыв. Если она это сделает, ее разорвет, уничтожит. И поэтому Мичико бежит вперед с идиотской улыбкой, шутит настолько неудачно, что даже закадровый смех решили не накладывать. Оружие массового поражения — каждый посмотревший умер от стыда, пробив кулаком себе голову или разъебав ее о стол.       — Като-сан, скажите, вы счастливы? — Она убирает руку от стекла.       Като подбирается, кидает опасливый взгляд в зеркало заднего вида. Когда ты становишься ученицей Дазая — всегда такое отношение выстраивается. С Акутагавой люди и вовсе притворяются мертвыми.       — Думаю, да, Маруками-сан.       — А как вы понимаете, что счастливы?       Интуиция, привыкшая помогать в ситуациях «бей или беги» и «убей или умри», что ближе, чует — сегодня произойдет какая-то срань.       — Ну, я думаю, это внутреннее ощущение собственной реализации в тех идеях, к которым я стремился.       Мичико улыбается — искренне, проговаривая тихое «спасибо». Тревога, обычно фоном присутствовавшая, внутри ворочается беспокойным ребенком — плачет, кричит, бьет кулаками и ногами в истерике. Руки неосознанно закрывают грудь в бесполезной попытке защититься. Черт бы их всех побрал.       Мичико неосознанно расчесывает заусеницы, отрывает кожицу с губ зубами до тех пор, пока не почувствует вкус крови, а, когда чувствует, не останавливается. Сердце бьется где-то в глотке. «Завтра у тебя насыщенный день» — Дазай не оставит просто так ни ее проебы, ни ее длинный язык, ни ее попытки соскочить с того, чего он там себе придумал. Мичико остается только молиться, чтобы после его вмешательства в ее тонкую душевную организацию, она осталась хотя бы в более или менее стабильном состоянии. Или хотя бы живой.       — А вы счастливы, Маруками-сан?       Мичико задумывается прежде, чем ответить:       — Не знаю. Думаю, была когда-то.

***

       Мичико любила традиции. Традиции отмечать день рождения, Гандзицу, праздники Ханами и Танабата. Традиция дарить маме цветы на заработанные грязным путем деньги, традиция проебывать первые уроки в школе, чтобы вывести ровную стрелку или не встречаться утром с очередным отчимом, не ушедшим на работу. Традиции были прекрасны — они давали стабильность, и, если вся жизнь катилась в огромный кратер размера с район Сурибачи, Мичико четко знала, что 3–4 февраля — праздник Сэцубун, 3 мая — День Конституции, 14–15 сентября — официальный День любования полнолунием.       Мичико четко знала, что после изнурительных шести недель работы, ей выделяется три дня выходных. Мичико четко знала, что каждую субботу, если не было срочных заданий, они с рейд-группой Чуи собирались в караоке, чтобы выпить и потравить пошлые анекдоты. Она четко знала, что после зачисления зарплаты, пойдёт в магазин, купит бутылку Кьянти и сыр, даже если не разбирается в вине и сыр терпеть не может. Мичико любила традиции. Пусть даже маленькие и неуклюжие, но любила.       Единственной традицией, к которой она до сих пор не знала, как относиться, — пятничные звонки Дазая с девяти до десяти вечера. Каждую. Гребаную. Неделю. Несколько месяцев подряд.       — Моя первая попытка самоубийства была лет в десять, но об этом даже говорить стыдно.       — О-о-о, у меня осознание прекрасного лика смерти произошло позже. Рассказывай!       — Нет, Дазай, это правда слишком стыдно, да и попыткой самоубийства это назвать можно с натяжкой, скорее, причинение себе вреда по неосторожности. По детской и глупой неосторожности. Это был бунт против матриархата в условиях тоталитарного режима нашего дома — попытка свергнуть власть дешевой манипуляцией, но что ребенок может знать о манипуляциях, м-м?       — О, Мичи, ты удивишься.       — Ты определенно был ужасным ребенком.       — Я та-а-ак хочу услышать, что ты сделала. Давай, не ломайся. Все останется между нами, помнишь? — Голос сладкой патокой лился в уши, и после рявкающих утренних приказов раздраженного Чуи был очень успокаивающим. — Расскажи мне.       Мичико зевнула.       — Она мне в очередной раз что-то запретила, не помню уже, что именно, и я знала, что уксус вреден в больших количествах… кстати, на вкус он был абсолютно ужасен. Я сделала глотка три прежде, чем начала орать.       — Как это было?       — Тебе мой крик описать? — Смешок.       — Нет, химэ, что ты чувствовала?       — Хм… Глотку жгло сильно, потом тошнить начало, вроде, и было больно. Не та боль от порезов, знаешь, а внутри будто изжога, помноженная на миллионы взорванных фейерверков. Я плохо помню. Помню, что мать как резаная орала и пальцы совала в рот. Даже скорую не вызвала, а я есть не могла еще несколько дней, и теперь у меня гастрит, хех.       — Иу, звучит совсем не круто. Я пытался как-то отравиться жидкостью для прочистки труб.       — Не вышло, видимо?       — Неа, — что-то выпил. Два долгих глотка с характерным звуком, а перед глазами — его дергающийся острый кадык, — там помимо химического ожога, а ты знаешь, что это очень-очень больно, концентрированная жидкость всасывается в кровь, разрушая красные кровяные клетки, после чего возникает острая почечная недостаточность. Слишком болезненный и долгий способ уйти из жизни. Я пробовал умереть от голода, что тоже, к слову, очень мучительно, но не так мучительно, как дырка в желудке или кишечнике, последствия операции и ношение искусственной почки.       — Блин, это жутко. Я бы не осмелилась влить в себя средство для прочистки труб. Если убивать себя, то так, чтобы чувствовать не боль, а откаты вглубь. Ну, знаешь, я как-то случайно вскрыла вену — не хотела, просто рука соскочила. Это было приятно, только голова болела.       — Когда ты впервые задумалась о том, чтобы резать себя? — Голос у Дазая был ласковым, заинтересованным, на грани перекатывающегося грудного рокота.       Мичико легла на кровать, включила громкую связь, оставив телефон на груди. Прохладный ветер из приоткрытого окна мурашками касался голых бедер.       — Мы, вроде, ранее говорили об этом.       — Я перефразирую вопрос. Когда ты впервые поняла, что тебе это нравится?       — Нравится? — Мичико замолкает.       Ей никогда не нравилось прятать лезвия в футляр от тампонов, никогда не нравилось стирать капли крови с рабочего стола в комнате, хоть к ней и заходили только для того, чтобы сказать «гребаная свинья».       Маме некогда было убираться, а Мичико всегда знала, куда закатилась ручка и где порванная тетрадь валяется. Всегда знала, что вон те носки у кровати стирались неделю назад, а чистое белье лежало на третьей полке комода. Справа — топы с желтыми подмышками, а слева двое джинс, одни из которых были новыми — мамин подарок на день рождения.       Мичико царапала запястья в особо болезненные моменты, когда слез не было, но хуево было настолько, что даже сердце лишним грузом воспринималось. Внутри что-то тянуло, ныло, царапалось. Внутри что-то выло, тянуло загребущие руки к горлу, перекрывая доступ кислороду. Мичико вела лезвие, обходя синие вены на тонкой коже, а потом смотрела на щиплющие порезы и паниковала, что грязь занесет и сдохнет от сепсиса. Когда рука соскочила, облегчения совсем не почувствовала. Испугалась.       — Это было скорее символичное освобождение внутренней кричащей боли, — проглатывает, — я просто делала это и чувствовала, что терзающие мысли отступают. Мама заметила один раз, но ничего не сказала. Я в итоге совсем перестала прятать руки.       — Какие они сейчас?       Мичико посмотрела на свою руку, исполосованную мелкими белыми шрамами в теплом свете ночника. Перевернула внешней стороной, где шрамов давно не было видно, знала просто, что мелкий на плече отображается горизонтальной полоской в зеркале, и все. Самый крупный — на бедре, но и тот получен по глупости: поцарапалась об острый угол стола — никакой смертельной романтики. Обычные бытовые увечья обычного подростка.       — Я люблю каждый свой шрам. Они напоминают мне о ней, о той боли, что она принесла. Они небольшие, светлые, и если не приглядываться и не знать, то можно сослаться на агрессивную кошку. Самый большой на бедре, — про стол умолчала. Незачем ему об этом знать. — Он широкий, миллиметра четыре в ширину, самый уродливый из всех, если честно.       Дазай засмеялся взведенным курком.       — Я бы хотел его увидеть, — выстрел. Мозги растеклись по стенке протухшим полуфабрикатом.       Мичико замерла, задержала дыхание. Что? Расслабленные разговоры о кровоточащих ранах перебились вспыхнувшим волнением, которое электрическим разрядом прокатилось от груди до паха. В ушах зашумело. Что? Ветер за окном усилился, ноги окончательно замерзли — Мичико неосознанно принялась греть пальцы ладонью. Дождь зашумел, молния сверкнула, разрезав небо пополам, — ей никогда не удавалось поймать момент и остановить время, чтобы рассмотреть природное явление в деталях.       Мичико встала, подошла к окну, протянула руку — крупные капли намочили пальцы. Закрыла окно, задвинула шторы, вернулась в кровать под одеяло. Дазай молчал. Она взяла телефон в руку и посмотрела на экран: Дазай, 38:56, кнопка контактов и клавиши тонального набора. И какого ответа он от нее ждал?       — Ты его не увидишь, — сказала четко, лицом спрятавшись в подушку, и прежде, чем на том конце провода прозвучало привычное «ты уверена?», Мичико продолжила, — но я могу тебе рассказать. — Язык слизнул каплю крови — так сильно сжала зубами внутреннюю часть щеки, не зная, на что подписывается.       — Давай, Мичи, — Дазай глубоко выдохнул. Послышался скрип кресла. — Расскажи мне, какие они на ощупь.

***

      Воспоминание расплывается, проектор горит от перегрева, а на экране — задернутые шторы, свет ночника и она — голая в ворохе одеял выгибается от призрачных дазаевских тонких пальцев, стонет в бреду его имя, продавая демону и душу, и тело. Будь Дазай действительно о́ни, не сопротивлялась бы: вот тебе сердце, вот тебе почка и печень на закуску, но будь аккуратен — она за два года могла испортиться.       Мичико делает вдох, считает до пяти, выдыхает и так несколько раз, пока руки трястись не перестанут, пока тревога не отстанет, пока не свернется на лежанке где-то между ребрами и не перестанет рычать. Нахуй тревогу, нахуй сломанные проекторы. Пятничные разговоры тоже нахуй. Дазай извратил, осквернил единение, когда решился открыть их близость всей мафии.       — Маруками-сан, с вами все хорошо? — Цепкий взгляд из-под водительской кепки наблюдает за ней в зеркале заднего вида, и Мичико, поймав его, вылезает из своей головы, небрежно машет рукой.       — Мы можем за кофе заехать?       — Прошу прощения, Дазай-сан приказал забрать вас и отвезти в офис. Запретил куда-либо заезжать.       Мичико усмехается. Ну, конечно.       — Ничего. Спасибо, — у нее есть десять минут поспать, натянуть самую прочную маску и постараться убить в себе желание вынести Дазаю мозги при встрече.       Кабинет Дазая не такой большой, как у Мори-доно, но каждая вещь здесь стоит дороже общей суммы за все ее органы — она как-то решила из интереса посчитать. На полу матовая плитка в виде больших квадратов с картинками калейдоскопа, справа по стене свой мини-бар с профессиональной кофемашиной, с холодильником, с дорогим виски и скотчем. Чем виски отличается от скотча она не поняла ни после исследования в интернете, ни после дазаевских объяснений. На вкус одинаково плохо — что то дерьмо, что это.       Слева стоит большой стол с американским моноблоком, с папками документов, отчетами и, судя по взгляду всех присутствующих, ее подписанный смертный приговор.       Мичико проходит тихо к окнам, за которыми утренняя Йокогама выглядит совершенно другим миром, — светлым и чистым. На часах без трех минут девять. Пусть Дазай только попробует открыть рот и что-то сказать. Она смотрит предупреждающе, прижимаясь задом к холодному стеклу.       Дазай смотрит в ответ из-под густых черных ресниц, пьет ароматный кофе, чей запах, кажется, выжигает последние остатки ее мозга, подносит чашку ко рту очень медленно, протягивая «м-м-м». Мичико завидует по-черному, смотря на эту чашку, как на плошку риса в голодные годы. Она благодарна за порошок, который справился с тошнотой и рвотой, но не говорить же Дазаю «спасибо», когда он так открыто издевается. Сейчас бы в кому лечь, чтобы наконец-то выспаться, а не это вот все.       Мичико переводит взгляд на Акутагаву — стоит по стойке смирно справа от Дазая. Настоящий солдат. Настоящий пес Портовой мафии, только лицо у него такое, будто вместо тофу и жареных яиц дерьмом заставили завтракать — не описать по-другому. Рюноске Акутагава — тот тип людей, с которыми ни за что не захочется зайти в лифт, идти ночью в переулке или сделать им замечание за брошенный на улице фантик. Человеку с таким лицом на уровне закона разрешено кидать фантики на улице.       Рюноске скашивает на нее взгляд, и такое яркое раздражение вырисовывается, что Мичико на смех пробирает. И смех этот хуевый — ничего общего с весельем.        Здесь и так было тихо, но сейчас просыпается тишина совсем гнетущая. В кабинете, помимо Дазая и его двух милых питомцев, Мичико хочется думать, что она — своевольная кошка, а Акутагава — невоспитанная псина, находятся три капитана рейд-групп. Она чувствует их взгляды, чувствует, как они неодобрительно качают головами из стороны в сторону. У нее трясутся плечи. Мичико долго скрывала свою личину, а после выходки Дазая вся мафия, наверное, думает, что она — подстилка правой руки босса. Удобно устроилась. Сначала у Чуи в подчинении, потом переметнулась к члену побольше — в организации или в физиологическом плане пусть сами решают, она ни одного, ни второго не видела.       «Не показывай слабость, и даже, если весь мир горит, улыбайся».       Мичико улыбается — нежно, только уголками губ. Раз она сама себя ненавидит, то и запретить ненавидеть ее другим не может. Нечестно это. Эгоистично. Мама говорила, что эгоисткой быть нельзя. Отголоски стыда воют под давящей рукой, тепло волнами расходится по щекам и шее — не может понять, отчего сквозь землю провалиться хочется.       — Извините, — прикрыть лицо рукой, передохнуть, включиться.       Намечается бойня с озером крови и с оторванными головами. Она должна, обязана врубиться в происходящее прежде, чем ее порвут на куски — враги или присутствующие вопрос риторический.       — Все в порядке? — Дазай. Ну, конечно.       Мичико выглядывает сквозь пальцы со взглядом «нет, твою мать, у меня не все в порядке», но через рот говорит:       — Да, все хорошо, — отворачивается и смотрит в стену.       Стены тут охуенные. Керамогранитная плитка — закос под натуральное дерево — отражает яркие блики кварцевых ламп, которые установлены по всему периметру кабинета. Мичико хотела сделать такой ремонт, но в итоге плюнула. Белые стены в квартире сродни белому цвету в мягкой комнате. Прикольно иногда думать, что, в отличии от психбольных в клиниках, она действительно может раскроить себе голову. Прикольно думать, что она действительно может выбрать, когда ей умереть.       Высокие стеллажи с книгами и с документами, находящиеся за плечами Дазая, уходят под самый потолок. На полках жуткий бардак — а ведь Мичико только на прошлой неделе все здесь в алфавитном порядке расставляла — совсем не удивится, если Дазай в очередной вспышке агрессии все раскидал. Сгибы кистей давят на глаза до боли, давят так сильно, что, если постараться, можно стать инвалидом по потери зрения. Японское правительство заботится об инвалидах и выплачивает субсидии — Мичико не пропадет.       — Химэ, раздай, — Мичико отрывает руки от глаз, шмыгает носом, подходит к Дазаю, цепляясь взглядом за близко стоящего по его правую руку Акутагаву.       Рюноске скалится в ответ, а по его плащу прокатываются черные пульсирующие ленты. Мичико останавливается. Смотрит на него из-под бровей взглядом «уймись, еб твою мать», но Акутагава не унимается. У него матери нет, и никто не знает, была ли вообще. Порой Мичико думает, что этого ребенка из нараки экспресс-почтой доставили специально ей на нервы действовать. Дазай достаточно зарабатывает, чтобы забрать одного чумазого ребенка из одного из шестнадцати буддистских кругов ада.       Мичико отворачивается, давит костяшкой на висок прежде, чем протянуть обе руки и забрать папки, — она воспитанная девочка, пусть все видят. Большие пальцы несколько раз неосознанно проходятся по шероховатой поверхности картона размера с обычный лист — мафия заботится об окружающей среде и вливает деньги в переработку пластика. Мичико тянет документы на себя, но Дазай не отпускает. Держит одной рукой, второй подперев подбородок, и смотрит. Смотрит, сволочь, своими красивыми карими глазами, и под светом электрических ламп бордовые крапинки светятся цветом только что выпущенной крови. Он улыбается ласково, будто внутри у нее что-то зашевелиться должно. Мичико прислушивается к себе — что-то в конвульсиях бьется на последнем издыхании.       — Что, Мичи, беспокойная ночь? — Глумливая улыбка растянутых губ, между которых промелькнул кончик острого языка, давит сильнее, чем исходящий ненавистью Акутагава рядом.       Она устало смотрит в ответ: «Да, Дазай, давай дадим еще немного поводов для сплетен». Он цыкает и отпускает руку.       — Придурок, — беззвучно, одними губами.       Казнь не затянется из-за бумажек и несобранных подписей — Дазай еще вчера все решил. Ничего не изменится, если она позволит себе вживую его обозвать — совсем по-детски, почти невинно.       Мичико раздает всем присутствующим тонкие бумажные папки размера с обычный лист. В руках остается две копии. Она смотрит на них, не понимая, отказываясь понимать, что с ними делать. Оглядывается. Чуя стоит в самом углу кабинета, опираясь на стену со сложенными на груди руками, — не заметила его за фигурами остальных.       Мичико подходит, протягивает папку и встает рядом — плечом к плечу. Почти как раньше. Медленно выдыхает — дышится в четырех метрах от Акутагавы действительно легче, а Дазая можно смело игнорировать, уткнувшись в первую страницу. Надо было выпить успокоительного на ночь, чтобы не чувствовать себя пустой оболочкой, способной только дышать, идти прямо, раздавать гребаные папки и хотеть кофе.       Дазай начинает вступительную речь, говорит что-то про потенциальную угрозу, говорит, что у них впереди сложное и секретное задание, от которого зависит многое. Что «многое» — не говорит. Это дазаевская фишка такая — говорить половину правды, а вторую половину бесстыдно врать или не договаривать. Мичико понимает это, но не понимает какой половине можно верить. На фотографии со спутника изображено старое здание, окруженное лесом. Координаты ей совсем ничего не говорят. Мичико перелистывает страницы, смотрит в чужие лица — почти, как у капитанов рейд-групп, но более мерзкие.       Мозг болтается в черепной коробке, дрейфует в крови, отказываясь работать. Мичико прикрывает рукой сухие глаза, закрывает веки. Минута. Ей нужна только минута на передышку, чтобы сердце от недосыпа не остановилось. Широ-сан пророчил ей дожить до двадцати пяти хотя бы, а не в двадцать откинуться в кабинете Дазая от сердечного приступа. Чуин локоть бьет ей под ребра, Мичико поворачивает голову — глаза такие сухие, что она буквально чувствует, как лопаются сосуды — это очень неприятно. Приходится поочередно их закрывать, смачивая. Он пальцем выстукивает на ее дрожащей кисти «ты в порядке?» азбукой Морзе и смотрит с беспокойством. Порыв сказать: «Чуя, забери меня обратно» гаснет, когда Дазай прокашливается, обращая на себя внимание.       — Преступная группировка именует себя «Хиппи», но они не пропагандируют отказ от войны, а похищают детей-эсперов. На данный момент их убежище, вы можете посмотреть фото со спутников, находится на востоке в заброшенных шахтах. По нашим данным в одной из них заперт ребенок-эспер с сильной способностью, — Дазай откидывается спиной на скрипучее кресло, и в тишине кабинета этот звук ужасен, — его крик способен стереть два района по меньшей мере.       Мичико морщится. Дазай, который может позволить себе самую дорогую шлюху в Йокогаме, если не во всей Японии, не может купить новое ебучее кресло. Скрип повторяется. Раз, два, три. Мичико вскидывает голову. Он смотрит прямо на нее.       — Вот паскуда, — шепотом.       — Я предполагаю, — скрип. Дазай складывает руки и упирается в них подбородком, рассматривая Мичико с легким прищуром, — что помимо него там могут быть и другие особенные дети, но это неточно. Запрос поступил только на этого ребенка, данные на него также найдете в папке.       Мичико сжимает зубы, и будь ее дар связан с огнем — с удовольствием бы посмотрела, как лицо Дазая расплавилось бы под его жаром.       — Наша задача очень простая: убить членов группировки, забрать ребенка, — Дазай пускается в пространственные размышления, отвлекаясь. Говорит что-то про задачи других капитанов.       Мичико выстукивает Чуе ответ «я сдохну, если не выпью кофе».       — Соберись, — одними губами.       Мичико кивает.       — Теперь, что касается распределения. Маруками и Акутагава спускаются в главные шахты. У каждого из вас будут отряды из пятнадцати человек. Убить всех, кого встретите, забрать ребенка живым и вынести на поверхность. Я буду ждать вас в указанном на карте месте. Вам ясно?       — Ясно, — в один голос, как два уродливых близнеца.       Акутагава смотрит на нее, не моргая, и его глаза, похожие на грозовое небо, обещают устроить ей кровавый променад.       — В тоже время рейд-группы…       — Если он меня убьет, — Мичико наклоняется к Чуе, — похороните меня на кладбище. Я не хочу кремацию.       — Убей его в ответ, Мичи-кун. Поднасри Дазаю перед смертью.       Она закрывает папкой лицо. Тепло растекается в груди ласковой кошкой, топчет своими «утю-тю» лапками и громко мурлычет. Прекрасное ощущение. Мичи очень рада, что Чуя на нее не злится. Мичи очень рада умереть сегодня с осознанием этого.       — Капитанам — известить свои группы о плане, ехать долго, так что выходим на закате.       Мичико поднимает бровь. На закате. На гребаном закате через часов сколько, десять?       — Все свободны.       Предвкушение горького горячего напитка стекает по горлу вместе с обильной слюной. Мичико потягивается, поворачивается к Чуе.       — Угостить вас кофе?       — Есть у меня мысль, что о кофе тебе придется забыть на ближайшие несколько часов, — Чуя кивает, на что-то указывая подбородком.       Мичико не хочет поворачиваться. Очень-очень не хочет. Там Дазай с этим его дазаевским лицом и Акутагава, который брызжет ненавистью во все стороны.       — Пиши, если выживешь, — хмыкает.       Чуя не злопамятный. Чуя просто не забывает, кто его предал.       Дверь хлопает, и ей приходится повернуть голову. Очень хочется пошутить про тройничок, но Мичико прикусывает язык.       — Итак, — Дазай отрывается от бумаг, — хоть вы оба взрослые, я все равно считаю своим долгом предупредить вас о последствиях необдуманных решений. Садитесь.       Последствиями необдуманных решений оказываются освежевание, моральное насилие и насилие физическое. Дазай говорит, что убьет их обоих, если они запорят эту миссию из-за межличностного конфликта.       — Поймите меня правильно, мне плевать, что между вами происходит до тех пор, пока это не касается работы. Если из-за вас мы провалим операцию, я выпущу вам кровь и за ноги повешу в пыточной комнате номер семь. Вопросы?       Акутагава молчит, смиренно склонив голову. Мичико наблюдает за ним краем глаза и видит — все слова мимо. Будь он псом, то сидел бы с опущенными ушами, жался в кресло от грозного хозяйского голоса. Но Акутагава не пес. Он шестнадцатилетний подросток с отсутствием социализации. Он обозленный на этот мир мальчик, жаждущий крови, и, скорее всего, ночами под одеялом дрочащий на своего начальника. Мичико это совсем не интересует, если честно.       Ей плевать, на кого он там дрочит, ей плевать, есть ли у него все еще поллюции и ей абсолютно точно плевать, чувствует ли себя Акутагава третьим лишним или типа того. Не она влезла в их дуэт, не она выступала за то, чтобы быть у Дазая под боком, но люто ненавидят почему-то все-таки ее.       — Вопросов, судя по всему, нет?       — Ты решил нас заботой задушить Дазай-сан? — Она откидывается в кресле, чуть съезжает по нему, закидывая ногу на ногу.       Сейчас бы просто закрыть глаза на пару минут, дышать спокойно и размеренно, а не сидеть под прицелами грозовых туч. Акутагава смотрит на нее, не моргая. Просто лупит в открытую, и у Мичико снова начинают болеть глаза. Придурок. Глаза должны быть увлажненными, чтобы видеть хоть что-то. Она смотрит на него в ответ устало, замучено. И, вроде, можно было бы промолчать, заткнуть свой рот, чтобы не повторять привычных ошибок, можно было бы кивнуть и уйти пить этот дурацкий кофе, но нет. Акутагава поджимает губы.       По черному плащу прокатывается алое свечение. Мичико улыбается, и улыбка эта отнюдь недружелюбная, где-то на грани с провокацией, на грани отделения головы от туловища: «Я могу так с ним говорить, а ты можешь, щенок?». Скрип кресла.       Мичико отворачивается, утыкаясь в черный галстук напротив. Слишком много разных взглядов сегодня.       — Я же ваш наставник, я не могу не заботиться о вашем благополучии, — Дазай ползет вперед по столу, и с галстука Мичико переводит взгляд на бинтованную шею. Отворачивается. — Первое задание для создания дружеской атмосферы. Шкафы видите? В четыре руки у вас получится привести их в порядок, а после можете пойти и отдохнуть перед миссией. Мне нужно уехать на пару часов.       Мичико смотрит на шкафы позади него, на валяющиеся на полу выпавшие документы, гребаные папки, которые в начале не заметила, и прикидывает, что по времени это займёт не меньше нескольких часов.       Он встает медленно, медленно застегивает жилет, медленно надевает плащ. Язык чешется огрызнуться и сказать что-нибудь по типу «съеби уже, а», но Дазай ее опережает:       — Разъебете мне кабинет, — тихо, угрожающе.       Когда Дазай позволяет себе материться, это значит, что угрозы будут приведены в исполнение безотлагательно.       — Я вас обоих под ним закопаю, лишу премии или отправлю в командировку на дно Токийского залива. Будете бумажки тянуть — кому что попадется. Мичико, вроде понравилось, а?       Она не смотрит ему в глаза, покорно кивает. В пизду дазаевские взгляды, в пизду разбор шкафов и прочую херню. Мичико сейчас встанет, сделает себе кофе и отпишет Чуе, что Акутагава ее пока не убил. Четкий план для нечеткого восприятия действительности.       — Я не слышу?       — Понравилось, Дазай-сан.       — Чудно, а то я подумал, что ты снова потеряла свой прелестный голосок. Ну, удачки.       Стоит дверям закрыться, Мичико выхватывают из кресла черные ленты и швыряют в стену, — она не успевает ни вздохнуть, ни способность использовать. Бьется о плитку лопатками, сжимая зубы так сильно, что слышится хруст. Ничего. Абсолютно ничего нового. Она откидывается, упираясь спиной в стену, и скалится. Акутагава тяжело дышит — долго, видимо, терпел, а мог ведь сразу проткнуть ее насквозь своими ленточными иглами: «Вот, любимый хозяин, я сделал икебану, пока вас не было, извините за испорченный кровью стол и отсутствие цветов».       Взгляд у него серьезный, насколько серьезным может быть взгляд подростка в ярости. Мичико ни встать, ни руку поднять не может — великие ками, остановите ей сердце, этот сюр доебал уже в край. Она смотрит на выпущенные ленты, что цветком за его спиной пульсируют, переливаются в лучах йокогамского солнца. Красивая у него способность. Жаль, не тому человеку досталась.       Мичико, не успевая обратиться ни к себе, ни к происходящему, начинает смеяться. Негромко, лишь задыхаясь и издавая звуки, будто воды в рот набрала. Одинокая слеза пачкает щеку. Какие же идиотские мысли перед смертью посещают.       — Ты подготовил злодейскую речь?       Акутагава останавливается, склоняет голову к плечу — дазаевский жест. Тот тоже так делает, когда хочет услышать пояснения, но если у Дазая это получается элегантно и само собой, то у Акутагавы выходит только жалкая пародия. Движение нервное, резкое.       — Ну, ты сейчас очень похож на злодея из сёнен аниме. Сначала, по всем законам жанра, ты должен произнести злодейскую речь, чтобы я потом тебя убила.       — Ты слабая, ты не сможешь меня убить.       — У тебя гиперфиксация на слабости, — тянущая боль расцветает от лопаток до копчика, и с каждым вздохом становится сильнее, — я тебя Дазаю сдам, если из-за твоей несдержанности травма помешает мне выполнить задание, — она порывается встать, но шипит и оседает обратно. — Акутагава, ты когда-нибудь угомонишься уже? Я, блять, честно, не понимаю, с какого хера тебя так несёт. Сука, я даже сказать ничего не успела, а ты мне чуть хребет не переломил.       Он кривится.       — Грубая, так еще и материшься через каждое слово.       — Да, а еще я курю за троих и бухаю. Ты пропагандируешь здоровый образ жизни?       — Ты не достойна быть его ученицей.       — А, так вот в чем дело, — гаркающе смеется.       Мичико не выспалась, Мичико все еще в странном коматозном состоянии находится и последнее, чем хочет заниматься в это утро, — сохранять энергию для сдерживания внутренней суки.       — Прежде, чем твои милые ленточки проткнут мне сердце, я хочу стать злодеем и рассказать свою слезливую историю, — она останавливает его ладонью, когда Рюноске набирает воздуха в грудь и открывает рот, — ты не можешь мне запретить. Это моя арка, главным героям этой слезливой драмы вход воспрещен.       Акутагава складывает руки, несколько раз раскачивается с носка на пятку и обратно — обдумывает. Мичико тихо хмыкает. Это удивительно, каким непроходимо тупым он иногда бывает. Она умеет останавливать время, она может заморозить его, встать, взять канцелярский нож с дазаевского стола и перерезать ему глотку. Она может вытащить ствол, прикрепленный к голени, и разнести его мозги, а потом дождаться Дазая и с миролюбивым видом сказать: «Хозяин, я принесла добычу».       Мичико может сейчас сделать все, что угодно, но спина болит, глаза болят, болит голова, а они тратят время на недосемейные разборки вместо того, чтобы заняться делом и мирно разойтись. Мичико тоже бывает непроходимо тупой.       — Я не хотела быть под его ответственностью, о’кей? — Внутренний голос говорит, что она врет, внутренний голос спрашивает: «Зачем тогда согласилась?». — Босс не оставил мне выбора. Он сказал, что если я хочу выжить, то мне стоит стать жестче, и наставник у меня должен быть соответствующий. — Мичико смотрит на сломанный кофейный стол перед собой, на разбитую бутылку виски, на пятно на ковре и сглатывает. Выпить хочется неимоверно. — Мне че делать надо было? Сказать ему нет? Ты бы сказал Мори-доно нет?       Акутагава молчит, и разговор в целом походит то ли на общение немого со слепым, то ли на «ваше последнее слово?».       — Нахуя я вообще перед тобой оправдываюсь? Я себя виноватой не чувствую. Да, — дыхание сперло, она откашливается, — не чувствую. Я могу лишь предположить, что Дазай что-то наплел боссу, иначе я не понимаю, — руки до хруста суставов, до боли у кромки обгрызенных ногтей стискивают плечи, — что произошло. Мы с ним даже пересекаться не должны были!       «Мы с ним вообще ничего иметь не должны были» — про себя.       — Ты спишь с ним, — ленты больше не дергаются, застыли кольями, — поэтому к тебе он относится… лучше.       Мичико может сказать, что ей жаль. Мичико может спустить все на тормоза, закрыть рот, тем более боль в спине уже отпускает, и Акутагаве все еще шестнадцать. Он все еще подросток. Внутри него идет самая настоящая гормональная война, если угодно, война Тайра и Минамото, что привела к установлению первому в Японии сёгуната. Мичико может притвориться, что ничего не было, но его слова и дикое, безжалостное раздражение вышибают все человеческое: и сочувствие, и жалость, и что-то еще, что нормальные люди испытывают к страдающим от недостатка внимания подросткам.       — Слушай, может стоит тебе с ним переспать, а ты заодно со мной поделишься: сработает это или нет, — она уворачивается от способности, падая на грудь и перекатываясь, — стоп! — Вскакивает, выставляет руки перед собой. Спину тянет. — Я пошутила. Просто шутка. Расслабься. Я с ним не сплю, — отходит к окнам. — С тобой что ни разговор, то целое приключение. Выдай мне список триггеров что ли, а то я совсем без костей останусь.       Его лицо подернуто дымкой, и Мичико не понимает, почему. Она трет сначала один глаз, потом второй. К Акутагаве сейчас спиной повернуться — все равно, что принять участие в шоу «Марафон призов» и стать Насуби, — она больше никогда не будет прежней.       — Мне просто однажды пришлось с ним говорить, Акутагава-кун, а у меня никогда не было того, кому можно просто взять и что-то рассказать, веришь?       Мичико давно уяснила, что давить на жалость в большой мафиозной семье бесполезно, но если Акутагава успокоится, они уберутся и сделают вид, что ничего не было. Она наконец-то пойдёт спать. Она пойдёт в кабинет Чуи, принесет ему кофе, расскажет о чем-нибудь отвлеченном и завалится на его кожаный диван. Она перестанет испытывать ебаный стыд от того, что когда-то позволила своей слабости взять вверх.       — У тебя ведь сестра есть, правда? Ты можешь прийти к ней, а у меня нет никого. У меня вообще никого нет, — горло сдавливает так сильно, что последние слова выходят чересчур сиплыми, слегка будоража воздух. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Я убила свою мать в состоянии аффекта, потому что она была конченой сукой, и я ее ненавидела, но она была единственным близким мне человеком, — замолкает, сглатывает несколько раз, тянет поправить волосы, — короче, мне, честно говоря, вообще до пизды убьешь ты меня или нет, но вот он, — указывает пальцем на дверь, — будет недоволен. Не из-за моей смерти, а потому что ты приказа ослушался. Наш замечательный Дазай-сан жуть как не любит непослушание. Решай.       Мичико перебирает документы, раскладывает их по дате, по наименованию и по папкам, чтобы после уже их расставить по алфавиту, пока Акутагава собирает новый стол. Виски этой марки было выставлено на аукционе в прошлом году, и купить его в восемь утра в среду они не могут. Мичико решила, что лучше Дазай отправит ее в рехаб и высечет за кражу, чем он закопает ее под кабинетом или подвесит со вспорытыми артериями в камере номер семь.       — Так, все, мне нужен перекур, — она идет к кофемашине, включает ее и ждёт, пока сольется вода, нажимает на кнопку двойного эспрессо, подставив маленькую, белую, уже использованную несколько раз чашечку. — Кофе?       Акутагава машет головой.       — Как хочешь.       Телефон звенит смс-кой.       «Так мне гроб заказывать или нет?»