Без поддержки

      Нико.       На борт огромного девятиэтажного парома «Мария» я поднялся одним из последних, пропустив вперёд почти всех коллег.       Атмосфера вокруг была так себе, конечно.       Ребята из кордебалета по-прежнему смотрели волками и абсолютно точно не стремились поздравлять с полученной ролью. Но, благодаря вчерашнему разговору с Юрой, я уже был к этому морально готов.       Ничего. Позлятся и забудут. А роль останется со мной.       Ещё плюс: вторая солистка, с которой мне предстояло исполнять адажио, сама подошла сегодня, пока мы стояли в очереди на посадку. Спросила, как дела, предложила обсудить сложные моменты и если что, не стесняться обращаться за советом.       Раньше я даже мечтать не мог, чтобы кто-то из солистов вот так, запросто, со мной заговорил. Да они и знать не знали, кто я такой. Так, кто-то безликий из массовки. А теперь меня замечали, обо мне говорили. Пусть даже в негативном ключе, но говорили же!       Это был огромный прорыв. Моё побитое самолюбие моментально восстановилось, и жизнь заиграла новыми красками.       А уж когда я оказался на пароме…       Мне, неизбалованному путешествиями, всё нравилось, всё тут казалось роскошным, впечатляющим: стюарды в нарядной белой форме, встречающие пассажиров на входе; внушительные охранники в чёрных костюмах, предупредительные и вежливые; обстановка в холле — мягкие пушистые ковры, огромные зеркала, сверкающие подвесками люстры на пятой палубе, где располагалась моя каюта.       С каютой вообще вышло прикольно.       Поднявшись на борт, я, не посмотрев в билет, машинально побрёл вслед за ребятами из массовки к лифту, чтобы спуститься вниз на четвёртый этаж, как вдруг меня окликнул светловолосый худощавый парень из вторых солистов:       — Постой, ты же вместо Вадима будешь?       — Ну да… — я не понимал, что ему от меня нужно.       Парень протянул руку:       — Сергей. Мы с тобой в одной каюте. Должен был быть с Вадимом, но раз он решил показать характер… Глянь в посадочный, каюта номер 5424?       Я слегка ошалело посмотрел в квиток. Да, номер каюты совпадал.       Бинго-о-о!       Вот так, вместо нижней четвёртой палубы я очутился на пятой. В небольшой, но удобной двухместной каюте. С окном, из которого открывался красивый вид на Яхтенный мост и Неву.       Улётно. И уж точно, гораздо лучше тесной четырёхместной коробочки без окон на нижней палубе.       Кажется, я начинал входить во вкус своего неожиданного повышения!       Сергей оказался нормальным парнем ненамного меня и старше. Не зазнавался, не давал понять, что он — солист, а я — мелочь из кордебалета. Держал дистанцию, конечно, но я и не рассчитывал на дружеский приём. Вежливый, не смотрит презрительно — уже хорошо.       И он, и я быстро раскидали вещи, большу́ю часть из которых составляли специальные трико и балетки, по полкам, и разбежались в разные стороны. Сергей — к своим друзьям, а я пошёл осматривать корабль.       Сергей пошутил, что паром, который так меня восхитил — то ещё дно. Оказалось, «Марии» уже лет двадцать, она перенесла бесчисленное количество ремонтов, и чудо, что вообще до сих пор не затонула.       Ну да, приглядевшись, я увидел, что ковры на полу в холле — не первой свежести, люстра тоже не из стразов Сваровски, а у нас в каюте, например, — ржавчина на раковине и входная дверь захлопывается с трудом и со второй попытки.       Но мне было параллельно на всякие мелочи. Я находился в такой эйфории, которую не могла развеять ни одна ржавчина и ни одна кривая дверь на свете.       Я, мальчишка из маленького провинциального городка, отправляюсь на белоснежном огромном корабле в Стокгольм! На самые настоящие гастроли, и не в массовке, а со своим отдельным концертным номером, со взрослой танцовщицей-партнёршей, до которой мне недавно было — как до звезды.       Неужели случилось чудо, и я поймал за хвост свою Жар-птицу удачи?       Как же хотелось в это верить…       Поднявшись на лифте и немного поплутав по коридорам, я смог всё-таки найти выход на самый верх.       Паром должен был отчалить через десять минут, и на просторной открытой палубе собралось множество пассажиров. Разглядев свободное местечко, я аккуратно протиснулся к перилам.       Ого, вот это вид!       С высоты огромного лайнера город был как на ладони. Вдали, на фоне светлого неба, куда ни кинь взгляд, разбегались бесчисленные крыши, крыши, крыши, освещённые золотисто-красноватым вечерним солнцем.       Июнь, белые ночи, а это значило, что стемнеет ещё не скоро, и всего лишь на несколько часов.       Быстро вытащив старенький, побитый жизнью и пару раз — асфальтом «Samsung», я сделал несколько фото своей счастливой физиономии на фоне открывающегося вида и отправил маме.       Почти моментально прилетел ответ: «Поздравляю, сынок, ты молодец! Хорошей поездки, привет от папы и девочек!»       На сердце сразу стало тепло. Мама…       Моя мама и мой бывший хореограф — вот те люди, благодаря которым я сейчас стою здесь, радостный, окрылённый открывающимися перспективами.       Именно мама отвела меня, пятилетнего упитанного карапуза, в танцевальную школу. По совету музыкального руководителя в детском садике, уставшей придумывать всё новые и новые задания для мальчика, который рвался плясать под любую музыку и на любом утреннике.       И именно мой первый хореограф увидел во мне талант к танцам. Он вёл меня до выпуска, и он же созвонился со старыми друзьями в Питере и посоветовал записаться на просмотр в кордебалет в Малом театре.       Я приехал, почти двое суток протрясшись в плацкарте на верхнем боковом (самые дешевые места!), зная, что мне абсолютно ничего не светит.       И неожиданно — прошёл, вместе с ещё четырьмя счастливчиками.       А мама уговорила отца окончательно распрощаться с мыслью, что из его замороченного сына получится «что-то путное», и отпустить меня надолго, если не навсегда, в чужой далёкий город.       Категорическое нежелание отца видеть меня танцовщиком я понимал и не обижался. Единственный сын, помимо двух дочек — и тот получил непонятную и не приносящую ощутимый доход профессию.       Но призвание не выбирают, а я не видел себя нигде, кроме как на сцене, в танцклассе, на бесчисленных многочасовых занятиях и прогонах.       Только там я был счастлив. Только там я был собой.

***

      Над водными просторами невской акватории разнёсся бодрый мощный гудок, отвлекая меня от мыслей о семье и доме. Наша белоснежная «Мария» отправлялась в путь к берегам Балтики.       Я долго стоял на верхней палубе, держась за нагретые солнцем перила, вглядываясь вдаль, пока корабль медленно и величественно проплывал между узких берегов канала в открытое море. А потом, наконец, догадался посмотреть на часы. И вовремя: на половину седьмого руководство назначило собрание участников труппы, опаздывать на которое было категорически нельзя.       Найти место сбора оказалось несложно. Под мероприятие нам выделили конференц-зал на девятой палубе.       До начала собрания оставалось больше пятнадцати минут, и в данный момент в практически пустом зале сидело всего несколько человек.       Решив, пока есть время, пройтись в известном направлении, я тихо выскользнул в коридор.       Туалет находился слева от выхода на палубу и был пуст. По крайней мере, вначале мне так показалось. Но неожиданно я услышал приглушённый мужской голос. Кто-то невидимый мне, закрывшись в дальней кабинке, тихо, с ласковыми успокаивающими интонациями, разговаривал по телефону.       — Ну, что ты, что ты… Пожалуйста, солнышко, не расстраивайся, не надо… Я тебе обещаю — это был последний раз. Даю слово — как только вернёмся в Питер, я всё решу. Честно, малыш. Думаешь, мне самому это нравится? Да меня блевать тянет, как я его вижу! Но ты же понимаешь… Да, да, я знаю… Конечно, есть другие варианты… Ты только не нервничай, хорошо?       Голос показался мне знакомым. Как будто я уже его слышал, но совсем в другой тональности.       Хм-м-м… Я уже почти начал догадываться… как вдруг дверь за спиной громко хлопнула. В помещение зашла уборщица.       На автомате, я развернулся и выскочил в коридор.       И едва успел отдышаться, как дверь снова распахнулась, и я с изумлением увидел, как из туалета, в своем сверкающем пиджаке выходит «Его Величество», экстравагантный премьер Дмитрий Савельев.       Вот это да!       Вспомнив мягкие, ласковые интонации, с которыми он только что говорил с неизвестным собеседником, я ещё больше удивился. Просто разрыв шаблона!       Надо же, оказывается манерная дива Савельев может быть таким: обычным человеком, взволнованным, серьёзным, заботливым? Это вообще не вязалось с упорно транслируемым на публику эпатажным, кричащим образом.       Как же он живет-то, вот так — постоянно нося шутовскую маску? Тяжело, наверное…       Я хотел ещё поразмышлять, с кем и о ком говорил премьер, но глянул в телефон и понял — собрание вот-вот начнётся! Метнулся в туалет, потом в конференц-зал, а о Савельеве решил подумать потом.       За несколько минут до назначенного времени труппа в зале собралась уже в полном составе. Все прекрасно знали, что и Молчанов, и Виткевич терпеть не могут опозданий. Получить нагоняй в первый же вечер не хотелось никому.       Наконец, ровно в 18:29 появились оба балетмейстера и худрук.       Пока Главный, Молчанов, толкал вступительную речь о целях, задачах и прочем, я слушал его вполуха. Всё моё внимание было, само собой, обращено на Яна.       Он сидел, откинувшись на спинку стула, почти напротив меня, и я отлично мог видеть каждую мелкую морщинку, каждую чёрточку на его холёном, надменном лице.       Мы не встречались наедине больше недели, и меня, на фоне недотраха, накрыло только от одного его вида.       Я смотрел на его руки, покрытые золотистым загаром, скрещенные на груди, на мышцы, обтянутые очередной однотонной, теперь уже белой, футболкой, и в деталях представлял себе, как эти руки сегодня ночью будут крепко держать мои бёдра, жёстко насаживая на член. Как потом длинные сильные пальцы сожмутся на моём горле, в последний момент отпуская, и давая сделать судорожный короткий вздох… Как… Ох… Стоп!       Кажется, я покраснел, в голове плыл туман, а сидеть стало неудобно. Кончить только от мыслей о сексе — это мощно, конечно, но явно будет лишним во время собрания творческого коллектива. С трудом переключившись, я всё-таки попытался вникнуть в то, что нам вещал Главный. И это у меня даже получилось. Почти.       После Главного слово взял худрук. То же бла-бла-бла о «чести театра», «достойно показать себя на международном фестивале» и «родина вас не забудет».       Наконец, дошла очередь и до заместителя балетмейстера.       Ян говорил коротко, чётко и по делу. Никаких многословных речей про «высшую миссию» и «долг настоящего артиста».       Кратко перечислил поставленные задачи, каждому обозначил слабые места, над которыми необходимо поработать, и в завершение сообщил, что заключена договорённость с администрацией парома о том, что в утренние часы сцена в зале, где вечером проходят шоу местной группы кабаре, будет предоставлена нам в пользование.       — Это, конечно, не танцзал и не реальная большая сцена, но для отработки проблемных моментов и поддержания рабочего тонуса сгодится. Не забываем, коллеги, у нас не отдых, а рабочая поездка. Поэтому жду вас завтра, к восьми утра, в полном составе, за исключением музыкантов оркестра, естественно. У оркестра репетиция будет на верхней открытой палубе в девять утра. Заодно и пассажиров разбудите, к завтраку не проспят.       — А нам… завтрак? — неуверенно пискнул премьер Савельев, боязливо поглядывая на Яна из-под залакированной чёрной чёлки. — Он же в семь часов. Как репетировать потом — сразу после еды?       — Отличный вопрос, Дмитрий, спасибо за подсказку! — усмехнулся Виткевич. — Действительно… Я думаю, а перенесем-ка завтрак нашей группы на шесть утра? Согласны, Вячеслав Алексеевич? — Молчанов кивнул, и Ян продолжил: — Уверен, администрация и кухня ресторана пойдут нам навстречу, в порядке исключения.       Все слегка скривились от перспективы вставать к шести утра на завтрак, но благоразумно промолчали. А я мысленно поржал.       Да, Ян такой, у него не расслабишься…       Что ж, выспимся на обратном пути, когда будем возвращаться из Стокгольма. Хотя была смутная надежда, что и тогда ночью кое-кому спать не дадут…       На ужин после собрания я шёл уже не один, а в компании. Ко мне подошли Настя и Кирилл, с которыми я раньше общался больше всех, плюс ещё двое ребят, и между делом перекинулись со мной парой слов. Лёд между мной и коллегами потихоньку таял…       Ян, напротив, полностью меня игнорировал. Только в порту, в очереди на регистрацию, посмотрел мельком. А на собрании даже не взглянул. Шансов привлечь его внимание за ужином тоже не было. Как сказали ребята из кордебалета, руководство и премьеры питаются отдельно, в VIP-зоне.       У нас, рядовых сотрудников, был простенький шведский стол, как в турецких отелях, где ужинали такие же обычные туристы, как и мы — кто в чём одет, безо всяких заморочек.       В VIP-ресторане на том же этаже, но справа от входа, собиралась совсем другая публика. Женщины на каблуках и в нарядных платьях, мужчины в дорогих костюмах. У них там и развлекательная программа была своя, из открытых дверей доносились звуки рояля и скрипки. А нас ожидала вечерняя дискотека под «фанеру» и кабаре в общем баре.       Ну и ладно. Всё равно у артистов труппы, как в летнем лагере — отбой не позже полуночи. Это строго объявил на собрании Молчанов.       Угу. А то карета превратится в тыкву. Точнее, в тыквы превратятся танцовщики, если лягут спать во втором часу ночи, а встанут — в пять утра.       Меня же дискотека и бар вообще не волновали. Я рассчитывал на занятие поинтереснее.       Поэтому, проявив упорство и задержавшись у входа в ресторан, всё-таки дождался того, кто был мне нужен.       Они снова пришли вместе — Ян, Молчанов и Самойлов.       За прошедшие полчаса Ян успел зайти к себе и переодеться. И у меня буквально перехватило дыхание.       Впервые я увидел его… таким: в чёрном стильном пиджаке, в белой рубашке с каким-то фантастическим на вид галстуком, явно ценой в несколько моих месячных зарплат. Крепкую мускулистую задницу и длинные ноги обтягивали идеально отутюженные брюки (интересно, как они не помялись при транспортировке в его чемодане?).       Нереально красивый, взрослый, элегантный, благоухающий дорогим парфюмом, он словно возник из другого, далекого мира. Мира, до которого мне никогда не дотянуться…       Внезапно, в своей простенькой футболке с дурацкой надписью, купленной по скидке, и в джинсах из масс-маркета, я почувствовал себя замарашкой-Золушкой, не приглашённой на бал. Ощущение не из приятных.       Самоуверенность, только недавно расцветшая пышным цветом, сжалась и забилась в угол.       Я уже хотел развернуться и тихо уйти, но тут Ян, наконец, меня заметил.       Отстал на пару шагов от руководства, чуть заметно кивнул, на ходу достал телефон и начал набирать сообщение.       Дзыньк.       «Каюта 6224, в 23. И поаккуратнее».       Я порозовел, чувствуя, как внутри поднимается жаркая волна возбуждения, предвкушения. Поспешно поднял глаза от экрана телефона…       Но он уже ушёл.

***

             Ян.       Слегка раздражённый, я сидел в ресторане, вяло ковыряя вилкой салат. Молчанов с Самойловым обсуждали какие-то финансовые моменты по закрытию второго квартала. Я в их денежные дела не вникал, это было не в моей юрисдикции. Поэтому мысли снова и снова возвращались к личному. Раздражение не проходило. И его причину я знал.       Парень чересчур «светится», не понимая, что тем самым подставляет и себя, и меня. Это начинает напрягать, а значит, сегодня будет неприятный разговор.       Жаль, у меня были другие планы на мальчишку. Ох уж, эти чёрные оленьи глаза… Впрочем, одно другому не мешает… Иногда «воспитательные процедуры» неплохо закрепляются качественным сексом. Метод «кнута и пряника» действует безотказно.       — О, кого я вижу! Катерина, почему мы не в курсе, что вы путешествуете в такой приятной компании?       Кому это Молчанов так демонстративно радуется, интересно?       Отвлёкшись от мыслей о Нико, я поднял голову и тоже удивился. Перед нашим столиком стояла прима Катя Левицкая, как всегда, очаровательная и спокойная. Она держала под руку Пашу, своего мужа, и по совместительству — моего хорошего приятеля.       А вот это действительно отличная новость. Нормальный человек среди стаи гиен — всегда радость.       — Добрый вечер, господа! — Паша пожал руки нам троим, а мне — улыбнулся глазами, намекая: «потом поговорим, да?» — Вот, неожиданно удалось организовать себе маленький отпуск. Для супруги это тоже был сюрприз. Надеюсь, приятный.       Катя засмеялась, и так посмотрела на мужа, что мне даже стало завидно. Ну, ребята! Нельзя быть настолько идеальными!       — Присаживайтесь, прошу! Павел Николаевич, Катерина Сергеевна, составьте нам компанию! — широко улыбаясь, мой начальник встал и подвинул стул Кате.       Супруги переглянулись, и Паша вежливо, но твердо ответил:       — Благодарю, Вячеслав Алексеевич. Но мы с женой хотели бы поужинать вдвоём. С нашим ритмом жизни такая возможность выпадает нечасто. Поэтому, прошу извинить…       Раскланялись и скрылись в глубине зала.       Но на этом «вечер неожиданных встреч» не закончился.       Уже в конце ужина, допивая кофе, я увидел, как у Молчанова внезапно скривилось лицо, а Самойлов нервно начал поправлять волосы. И вот тут я их эмоции разделял. К нашему столику стремительно приближался не кто иной, как сам Ганкевич, худрук Камерного театра оперы и балета.       Дерьмо. Ну, сейчас начнется… Эти двое — Ганкевич и Молчанов, друг друга на дух не переносят.       Неудивительно. Каждый новый финансовый год не обходится без драки Камерного театра и нашего, Малого, за гранты и субсидии. Дотаций от государства хрен допросишься, щедрых спонсоров — тоже кот наплакал. Вот и идет «битва Титанов» за насущные ресурсы не на жизнь, а на смерть.       — Владимир Станиславович, какая встреча! Тоже на фестиваль в Стокгольм следуете?       — Вячеслав Алексеевич, счастлив видеть! Разумеется, кто же пропустит такое событие! Вот, труппа самолётом, а я морем, морем… Экономия на первом месте, коллеги. Жаль, не у всех.       Ганкевич улыбнулся дружелюбной улыбкой акулы и, засунув руки в карманы, стоя у нашего стола, держал «театральную паузу». Присесть его никто не пригласил.       Молчанов тоже не спешил продолжать диалог. Сидел и буравил худрука Камерного театра непроницаемым взглядом.       Так, приветственные мероприятия закончены. А значит, противники вышли на боксерский ринг и закружили, выбирая подходящий момент для первой атаки.       Итак, кто же начнёт?       Первым паузу нарушил всё-таки Ганкевич:       — Смотрю, вас можно поздравить, Вячеслав Алексеевич? Одна канцелярская крыска мне на днях шепнула, что субсидию «на реализацию творческих проектов в сфере театрального искусства» на третий квартал вы, таки, дожали? Мощно, мощно! Не поделитесь, как же это вам так повезло?       О, первый хук.       — Благодарю, Владимир Станиславович! — оказалось, гиены тоже могут улыбаться очень впечатляюще. Молчанов откинулся на спинку стула, и преувеличенно-восхищённо развел руками. — Какие у вас интересные крысы, однако! Дрессированные, говорящие… Это где же такие обитают, разрешите поинтересоваться? И дорого ли стоит их содержание?       Ганкевич хохотнул и провёл рукой по сверкающей лысине:       — Содержание недешёвое, но и крысы на редкость ручные.       — Ну, тут бы я поспорил, Владимир Станиславович. Если ручные, почему они вам не шепнули, что дотация «на театральные проекты» — не единственный повод для поздравлений?       Ха-ха. Физиономию Ганкевича надо было видеть!       — Можете поздравить меня и моих коллег с гораздо более серьёзным достижением, — Молчанов явно наслаждался, наблюдая, как вытягивается лицо у худрука Камерного. — Вчера, на заседании Министерства Культуры было принято решение по организации и проведению в следующем году в Санкт-Петербурге фестиваля «Белые ночи». В число площадок для проведения, по счастливой случайности, попал и «Малый театр». А вот «Камерный», к моему глубочайшему сожалению, не прошёл. Какие-то у вас там недоработки по пожарной безопасности, увы, увы… Сочувствую. Вам, как я понимаю, об этом ещё ничего не известно?       Нокаут. Полный и безоговорочный.       Браво, Слава!       Ганкевич аж позеленел. Маска иронии сползла, и он даже не счёл нужным больше притворяться. Молча развернулся и был таков.

***

      После ужина, ненадолго зависнув в баре с бокалом бренди, я вскоре распрощался с Главным и худруком и, сославшись на необходимость поработать над расчётами очерёдности партий в концерте, ушёл в свою каюту.       К слову, индивидуальный «люкс» был только у меня и у этих двоих. Премьеров и прочую «элиту» заселили также по люксам, но парно. Как говорится, «каждой твари»… Извините, спонсорские деньги тоже не безграничны.       До назначенного мной Нико времени оставалось больше двух часов.       Отлично. Как раз успею просмотреть записи по нужным расчётам. Как ни удивительно, балет — не только вдохновение и творчество, но и тщательные, точнейшие расчёты. Каждая секунда должна быть выверена, каждое движение танцовщика — попадать в чёткий временной интервал. Иначе на выходе будет дисбаланс и какофония.       Скинув тесный пиджак и с наслаждением стащив опостылевший за вечер галстук, я уселся за бумаги, корректируя, внося правки, проверяя расчёты…       За работой время пролетело незаметно. И когда раздался тихий, осторожный стук в дверь каюты, я даже не сразу сообразил, кто это и что ему нужно. Потом вспомнил. Ну да, Нико…       Не успел впустить парня и закрыть за ним дверь, как тот полез целоваться. Этим моментально нарушив все мои планы на серьёзный жёсткий разговор. Целовался жадно, прижимался всем своим юным телом, гибкий, тонкий, горячий. Неужели и правда скучал? Хм…       До постели не дотянули.       Мальчишка зашептал бессвязно:       — Ян… хочу тебя… разреши… пожалуйста, дай я…       Опустился на колени, тут же, в тесном коридоре каюты.       Мне осталось только прислониться к стене и наблюдать, как тонкие красивые пальцы неловко расстёгивают молнию, стягивают вниз ткань брюк. Мальчишка на секунду замирает, и обхватывает губами.       Чёёёрт…       Хватаю за кудрявую шевелюру, оттягиваю назад. Заставляю посмотреть на себя. Это возбуждает, его вид: приоткрытый рот, алые, влажные губы, покрытые поволокой огромные тёмные глаза.       Мальчишка смотрит преданно, и явно готов на всё, что бы я не предложил.       Властно провожу пальцами по нежным мягким губам, он тянется, забирает, жадно облизывает.       Уууу, да ты уже совсем завёлся, я смотрю… Какой горячий!       Отнимаю пальцы, сильнее растягиваю покорно подставленный рот. Сжимаю свой член, не спеша надрачивая, и наслаждаюсь видом темнеющих глаз.       Вставляю сразу глубоко, он кашляет, но тут же привычно расслабляет горло и принимает. Сжимает губы, скользит вверх-вниз, старательно пытаясь вобрать целиком. Язык, горячий и влажный, облизывает головку, затем проходится вдоль, и это настолько охуенно, что я, не сдержавшись, выстанываю:       — М-м-м-м, Никооо… Давай так… Ещё… Хороший мальчик…       Он сосёт так, как будто мечтал об этом минимум год. Если не больше.       Губы упруго сжимают, ускоряя ритм. Грубо запускаю пальцы в чёрные вьющиеся волосы, насаживаю ртом глубже. Он стонет, задыхаясь, но это заводит только сильнее.       Ускоряясь, уже жёстко трахаю его в горло, не обращая внимания на всхлипы. То, что его тащит от такого обращения, подтверждают движения судорожно сжатой руки, которой он сейчас надрачивает себе, запустив в полурасстёгнутые джинсы.       Хм, и когда только успел, а? Маленький извращенец!       Темп всё быстрее, в висках начинает стучать, перед глазами плывет. С силой дёргаю его за волосы, насаживая, протискиваясь глубже.       Пара толчков, и кончаю ему в горло. Он охотно глотает, одновременно лаская себя, сжимая, оттягивая. И судя по тому, как почти сразу коротко вздрагивает, замирает на секунду, а затем расслабляется — догоняет меня.       Выдыхаю, с трудом отлепляюсь от стены (чай, не двадцать лет!) и, наклонившись, с усмешкой смотрю в такие же довольные, блестящие глаза напротив.       Что ж, малыш. Вечер начался неплохо. Но от разбора полётов тебя это всё равно не спасёт.

***

      23:15       Паром «Мария». 5-я палуба.       Человек прошёл по внутреннему коридору, стараясь по возможности незаметно разглядеть, где именно расположены камеры наблюдения.       Результат порадовал. Как он и предполагал, на этом ржавом судне камер было — раз, два и обчёлся. Да и те, скорее всего, не работают. Экономили тут на всём жёстко. Это было видно невооружённым глазом.       Значит, ещё одной проблемой меньше. Отлично.       Человек вышел на открытую палубу. Кроме него там не было никого.       Встал к перилам, наклонился, вглядываясь в тёмную глубокую воду, пенящуюся волнами от плавного движения корабля. Вдохнул чистый морской воздух. Всё ещё было достаточно светло — белые ночи, ничего не поделать.       Но уже через пару часов стемнеет, и снова рассветёт около половины четвёртого.       Три часа. У него есть три часа.       Вполне достаточно для того, чтобы закончить дело, к которому он так тщательно и долго готовился.       Фигуры на доске расставлены. Все заняли свои места и ждут только его хода.