Без поддержки

      Ян.       — Нико. Нужно поговорить.       От этих слов и интонации, с которой я их произнёс, он ощутимо напрягается.       Мы лежим вдвоём, ворох простыней, жарко. Не спасает даже кондиционер.       Время для запланированного разговора появилось только спустя пару часов. «Приветственный» минет завёл меня с пол-оборота. Хотелось отодрать наглеца по самое не балуй. А если мне хочется, я себе не отказываю. Отпустил мальчишку, только когда тот уже валялся звёздочкой и, похоже, ноги свести не мог.       Вот и сейчас, на мои слова только сморщился и, с трудом повернувшись, лёг на спину.       Твою мать…       Неужели перебор? Парню же завтра ещё танцевать на репетиции.       Но он ведь не просил меня остановиться. Или просил?       Осознание, что я мог просто не воспринять протесты и возражения, когда, полностью отпустив контроль, особо не заморачиваясь на подготовку, самозабвенно драл его в зад, накрывает непривычным чувством вины.       — Ты как вообще? — меняю тон на более мягкий.       Приподнимает голову, смотрит. Прежде чем ответить, осторожно придвигается ближе и, наконец решившись, ныряет мне под руку. Прижимается разгорячённым, липким, влажным от пота телом.       Странно.       Я сверхбрезгливый, но сейчас мне не хочется отодвигаться. Мне хорошо. Реально хорошо.       Утыкается носом мне в подмышку, вздыхает:       — Мне понравилось. Люблю, когда ты так… Жёстко…       Хмыкаю. Похоже, не врёт.       По крайней мере, стонал очень даже убедительно.       — И давно ты подсел на жёсткий секс?       Смотрит удивлённо. Глаза, точно как у оленёнка Бэмби из детского мультфильма.       — С тобой только. Ну, тогда… В гостинице, в первый раз. Сначала испугался. А потом понял…       — Что понял? — хочу услышать это от него. Может, чтобы успокоить собственную совесть?       Снова вздыхает.       — Понял, что мне нравится… Ну, грубо. До тебя… — осекается, как будто не знает, стоит говорить такое, или нет.       — Рассказывай уже, раз начал. Что «до тебя»? Что я не первый, это я и так знаю.       Вспыхивает. Надо же, стеснительный!       В коридоре бы так стеснялся, когда отсасывал.       Нет, определённо — потрясающее сочетание скромности и развращённости. Это-то меня, наверное, и зацепило.       — Ну, да… У меня были парни. Двое. Ну, в смысле, не сразу двое, а…       — Я понял, продолжай, — становится любопытно. В первый раз у нас такой откровенный разговор. До этого только трахались, большей частью — молча. Стоны не считаются.       Приподнимается, заползает повыше, кладёт подбородок мне на грудь. Глаза серьёзные, уже не отводит взгляд.       — С ними было по-другому. Не плохо, а просто… по-другому. Приятно, и всё. Наверное, я тогда просто не знал, как это бывает. Когда сносит крышу.       — Это комплимент? — смеюсь, но от сердца отлегает, чёрт побери. Знать, что парень не против и что не ты один тут извращенец, как-то успокаивает, что ли.       Неуверенно улыбается и тут же снова становится серьёзным.       — Там, где я жил, всё намного сложнее. В смысле, секс с парнями. Там за такое могут убить. Или покалечить. Мой первый парень был не местный, студент из Москвы. На лето приехал, познакомились на пляже. Второй… тот местный, но у него семья богатая, его не тронут. Даже если узнают. Побоятся связываться. А я…       — А у тебя, значит, ни связей, ни богатой семьи… — подвожу итог. — И ты поэтому рванул в Питер?       Он слегка приподнимается на локтях и протестующе мотает растрёпанной головой. Тёмные кудряшки забавно щекочут мне грудь и плечи.       — Нет. Питер — потому что балет. И город. Белые ночи, мосты, театры, вот это всё, — машет рукой. — Это была мечта. Мне Александр Васильевич, мой хореограф, посоветовал. Он думает, что я, ну… способный. А дома у меня шансов не было. У нас на весь город — один театр.       Способный, говоришь?       Без сомнений, Нико. Твой хореограф прав.       Как когда-то был прав и мой преподаватель.       Способный, талантливый, одарённый…       Ты перспективный мальчик, Ян. Тебя ждёт большое будущее, Ян…       Сколько раз я это слышал? Сто? Тысячу?       Самое забавное, что мне тогда было наплевать на это «великое будущее». Я горел только одним желанием — танцевать, танцевать, танцевать. Когда угодно, что угодно, как можно больше.       Я готов был неделями не вылезать из репетиционной, лишь бы снова и снова ощущать это неповторимое чувство полёта, вдохновения, счастья.       Но один неудачный прыжок разрушил всё.       Простейший, тысячу раз исполненный до этого «pas chasse» и буквально на секунду потерянный контроль разделили мою жизнь на до и после.       Нарушение равновесия, резкое приземление на правую ногу.       Вспышка боли, такая невыносимая, что я закричал.       Диагноз врачей был однозначен: разрыв мениска. Смертельный диагноз для профессиональных спортсменов и танцоров. С такой травмой танцевать я уже не мог.       Неожиданно от воспоминаний накатывает злость.       К чему это вообще, вот эти ассоциации?       Я — не Нико, и он — точно не я. Сравнивать его и себя пятнадцатилетней давности — бессмысленно.       Хватит сантиментов. Пора вернуться к реальным проблемам.       — Нико. У меня есть к тебе вопросы.       Почувствовав, как напряглись мои мышцы под его щекой, он снова «закрылся». Схлопнулся, словно раковина моллюска.       Как по команде, отстранился и сел, облокотившись о спинку кровати.       — Сегодня ты был излишне… ммм… активен. Я про то, когда ты ждал меня вечером у ресторана («Не про минет, конечно, — думаю про себя, — так активничать можешь почаще!»). Это недопустимо. Люди очень наблюдательны, Нико. Я не могу позволить, чтобы пошли сплетни. Это негативно скажется и на мне, и на тебе.       Сникает, открывает рот, хочет что-то сказать. Застывает, а потом всё-таки выдаёт:       — Ты хочешь, чтобы мы… больше не встречались?       Голос напряжённый, губы нервно кривятся.       Твою ж мать, вот только страданий мне тут не хватало. Тем более, что и причины-то нет. Сам придумал, сам расстроился.       — Я этого не говорил.       Выдыхает тихо, смотрит чуть живее.       — Я пока просто предупреждаю, Нико. Возможно, тебе неприятно будет это услышать, но я хочу, чтобы ты понял: я не буду рисковать репутацией и ставить под сомнение свою профессиональную компетенцию. Ситуация двусмысленная. Даже если не учитывать негативное отношение большинства окружающих, особенно в свете нынешней политики государства, к гомосексуализму.       Я — балетмейстер, ты — танцовщик. Вывод об этой связи будет однозначный. Понимаешь, о чём я?       Хмурится, морщит лоб и молча кивает.       — Отлично. Поэтому отныне — никаких проявлений на публике. Для тебя это тоже важно. Я видел, что было сегодня днём в зале регистрации. Тебя уже прессуют. А можешь представить, что будет, если заподозрят нашу связь? Готов к ненависти, зависти, подхалимажу и плевкам в спину в режиме 24/7? А, Нико?       — Как Савельев? — бормочет себе под нос, и тут же замолкает, но я успеваю расслышать.       — Точно, Нико. Как Дима Савельев. Так себе перспектива, да? Только вот ещё один момент: я — не Молчанов. И отношение будет совсем другое. Это понятно?       Мальчишка окончательно сник. Значит, я достиг цели, обрисовав последствия его неосторожности в самых негативных красках. Это разумно. В таких случаях лучше перестраховаться.       Но пережимать мне тоже не хотелось.       — Так, ну всё. Не грузись, хорошо? Между нами всё останется, как и раньше. Просто для других наши взаимоотношения — исключительно рабочие. Я понятно объяснил?       — Понятно, — кивает.       Хотелось бы верить. Вроде не дурак, надеюсь, выводы сделает.       И всё-таки, настроение портится. Вижу, что и он расстроился. Мне это совсем не нравится. В конце концов, я мальчишку сюда не для выволочки позвал.       Переключаюсь на другую тему.       Притягиваю его к себе, уверенно беру пальцами за подбородок. Заставляю посмотреть на меня.       Взмахивает ресницами, длинными, чёрными. За ними — мерцающая глубина, тёмная, колдовская, затягивающая. Что за глаза, красота нереальная! А парень, похоже, и не подозревает об этом своем секретном оружии.       — Есть хочешь? Или пить? Алкоголь не предлагаю, тебе завтра к восьми утра на репетицию. Есть минералка, сок. Шоколад. Ещё вроде какие-то фрукты.       Тревога исчезает из взгляда. Улыбается:       — Сок.       Улыбка очень ему идёт и делает ещё моложе, ещё беззащитнее.       Нежное, но сильное, гибкое тело. Припухшие мягкие губы. Тёмные кудри обрамляют утончённое красивое лицо. Ангел с полотен Боттичелли.       Эстет во мне наслаждается таким зрелищем. Мальчишка невозможно хорош.       Перед тем как встать с постели и пройти к мини-бару, не удерживаюсь, и ласкающе провожу ладонью по кудрявой шевелюре.       Он улыбается ещё ярче.       И мне почему-то от этого приятно.       Заворачиваюсь в типовой махровый халат (почему всегда такие — махровые и белые, фетиш на них какой-то у всех отелей мира, что ли?), выхожу в гостиную люкса. Так, что там мне напихали в мини-бар?       Сок в маленьких стеклянных бутылочках. Яблочный, вишнёвый.       Я не знаю, какой любит Нико.       Чёрт, да я вообще, оказывается, ничего о нём не знаю. И вот это, про его город... Тоже для меня было сегодня открытием.       Я трахаю его уже два месяца, или больше. И даже не поинтересовался, почему и как парень оказался в Питере.       Да, Ян…       Права Лиза. Ты неисправимый эгоцентрик.       Беру и яблочный, и вишнёвый, заодно и какие-то снеки, круассаны с максимально химическим составом, и тарелку с виноградом. Молодой растущий организм явно будет не против.       Тащу свою добычу в спальню.       Расчёт оказался правильным. Обе бутылочки сока исчезают в момент, так же как и химозный круассан, и солидная часть винограда.       Розовые щёки и сытая мордашка выглядят очень даже… очень.       Он чувствует мой откровенный взгляд, вспыхивает румянцем сильнее, опускает глаза и лукаво улыбается. Медленно-дразняще облизывает губы. Уже чертёнок, а не ангелочек.       — Вкусно? — улыбаюсь, стоя рядом с кроватью.       — Очень, — улыбка становится шире. На коленях подползает к краю постели. — Я должен сказать спасибо?       Руки легко скользят по моим бёдрам, проникают под белую махровую ткань халата, и я рвано выдыхаю.       Четвёртый раз за ночь? Определённо, с Нико я выхожу на рекорд.       — «Спасибо» за сок? — усмехаюсь, чтобы чуть снизить градус напряжения. Желание уже раскручивается обжигающей спиралью внутри живота.       — За сок. И не только. Ещё — за роль, я помню. Я же так и не сказал тебе спасибо за роль… Сейчас исправлюсь… — шепчет весело, глядя в глаза, охватывая мои бёдра и соблазнительно прикусывая губу.       И тут же застывает, увидев выражение моего лица.       Меня как будто окатывает ледяным душем.       Лёгкости как не бывало. Её мгновенно вытесняет вязкая, холодная злость. Злость, абсолютно неожиданная для меня самого.       Перехватываю его руки, стискиваю тонкие запястья так, что ему наверняка больно. Но мне наплевать.       Стремительно наклоняюсь ниже, смотрю в распахнутые в изумлении глаза.       — Стоп. А вот про «благодарности» давай-ка поговорим поподробнее, родной. Ты что, решил, что я тебя взял на место Вадима за твоё умение с энтузиазмом отсасывать и подставлять зад? Решил, что мной можно манипулировать и выехать вперёд на своей смазливой мордашке? Так ты решил?       Слова вылетают, как осы, ядовитые, жалящие.       Он растерян, напуган, моя внезапная бурная вспышка его явно шокирует.       — Я… не понимаю… Ян… Что я сделал не так?       — Что ты сделал не так? Не понимаешь? Хорошо, сейчас объясню… — цежу сквозь зубы. Сильнее сдавливаю его руку. Теперь там точно останутся синяки. — Я взял тебя в первый состав, поставил в концертный номер потому, что твои ноги, Нико, гораздо важнее твоей задницы. Потому, что я вижу в тебе талант, страсть, вдохновение, жажду достичь невозможного. Именно поэтому.       А если ты вообразил, что причина моего решения не в том, что ты — перспективный танцовщик, а в том, что ты мне отсасываешь, советую сесть и хорошенько подумать — что с тобой не так, Нико? Потому что у тебя явно серьёзные проблемы, раз ты так низко оцениваешь себя и свои способности. А заодно — и меня.       Он ошеломлённо хлопает ресницами, молчит и, похоже, действительно не понимает, почему у меня такая реакция. Зато внезапно понимаю я. И это понимание разом выбивает все предохранители в моей голове.       Ярость захлёстывает всё сильнее, но я стараюсь сдерживаться.       С большим трудом усмиряю гнев, не допуская рукоприкладства, и только зло шиплю:       — Одевайся. И чтобы через три минуты тебя тут не было. Ясно?       Видимо, у меня сейчас такое выражение лица, что он соображает — лучше оставить вопросы на другое время. Хватает с пола вещи, поспешно скрывается в ванной и через несколько минут уже стоит у выхода из каюты.       Открываю дверь, с силой толкаю в спину:       — Вперёд, герой-любовник! Иди спать. И чтобы завтра в 7:59 был на репетиции. Иначе вылетишь обратно в массовку быстрее, чем моргнуть успеешь.       Он вдруг дёргает плечом, оборачивается, хочет что-то сказать…       Но тут неожиданно распахивается дверь в каюту напротив. И я вижу того, кого совсем не ожидал сейчас увидеть.       Моего друга, мужа нашей примы Кати, Павла Левицкого.

***

      Нико.       Бар работал до трёх ночи.       Это я запомнил, пока топтался вечером рядом с рестораном, в ожидании Яна. От нечего делать, раз двадцать изучил рекламу и график работы «тусовочных мест».       После позорного бегства с места выяснения отношений, оставив Яна и этого мужика, Левицкого, уставившимися друг на дружку, я потащился сначала на палубу, проветрить голову, а потом — в бар.       Возвращаться в каюту и ложиться спать было бесполезно. Заснуть я всё равно бы не смог.       Настроение такое, что хоть за борт прыгай. Точнее, как любит цитировать мой сосед Юрка: «то ли чаю пойти выпить, то ли повеситься».       Проветривание на палубе не помогло. Нужно было выпить. Срочно. И — не чай.       Вообще, я и алкоголь — вещи трудносовместимые. С моей худосочной массой тела меня «уносит» только от одного запаха алкоголя. Серьёзно. Народ ржал надо мной что в балетном училище, что в старших классах: «Что ты за грузин, если от полбокала вина тебя развозит, как девчонку?»       Ну вот, да. Как-то так.       Поэтому пью редко или никогда. А уж напиваться в хлам — точно не моё.       Но сегодня был исключительный случай.       Обида, удивление, испуг, паника, непонимание… Эмоции захлёстывали и подавить их я не мог.       Снова и снова я прокручивал в голове всё, что сделал, что сказал в этот вечер, и реакцию Яна на мои слова и действия. Но так и не мог сообразить, что же произошло.       Почему он так разозлился, когда я сказал спасибо за роль? Я же сказал это искренне!       Я действительно был ему благодарен. Благодарен так, что он даже представить не мог.       За всё вот это: за основной состав, за поездку на гастроли, за невероятный шанс проявить себя и доказать всем, и в первую очередь — самому себе, что у меня действительно получается!       Благодарен за то, что я наконец-то поверил, что я могу стать кем-то лучшим, чем сейчас, достигнуть бо́льшего мастерства. За веру в то, что у меня есть хоть какая-то частичка таланта. Пусть совсем крошечная, но есть!       Почему же Яна так выбесили эти мои слова? Не понимаю.       Сколько ни думаю — не понимаю.       Вдобавок к недоумению, накрывал страх, что этот конфликт разрушит наши… нашу… Я не мог подобрать слово. Отношения? Связь?       Что вообще между нами?       Что я, кто я — для Яна?       Ответ, который первым приходил на ум, был очевиден. И совсем не радовал.       Ну и как тут, блин, заснёшь?       Меня колотило всё время, пока я поднимался на седьмую палубу, где находилась барная зона.       И, видимо, мозги окончательно сдали. Потому что я даже не вспомнил про паспорт. Без которого мне — неожиданно! — отказались продавать алкоголь. Аргументы и робкие размахивания банковской картой не помогли.       — Карту теперь хоть на младенца оформить можно, — резонно парировал парень-бармен, убирая бутылку с виски обратно на её законное место за стойкой. — Приходите с паспортом, молодой человек. И поспешите, кстати. Мы закрываемся в три. Осталось меньше получаса.       Я вздохнул и уже собрался тащиться в каюту на пятый этаж, осознавая, что обратно точно не вернусь, и придется остаток ночи ворочаться в кровати, вынося себе мозг пережёвыванием случившегося, как внезапно за моей спиной раздался знакомый голос:       — А ну, погоди, парень…       И потом бармену:       — Два виски по 40 грамм. И льда поменьше.       И снова мне:       — Садись. Сейчас всё будет.       И действительно, через минуту на стойке передо мной уже стоял толстый широкий стакан с мерцающей на дне янтарной жидкостью и кубиками льда.       А рядом, на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу, сидел в хлам пьянющий первый премьер Сергей Дятлов, по прозвищу «Дятел».       Отказываться я не стал. В таком состоянии не до ломаний. Мне реально нужно было выпить. Очень нужно было.       Глотнул сразу от души и закашлялся с непривычки, когда обжигающая жидкость попала в горло. Но зато по телу почти мгновенно разлилось приятное тепло. И стало как-то полегче…       Я ж говорю — меня развозит моментально.       Дятел глядел на меня задумчиво и молча цедил свой вискарь.       Я тоже молчал, не зная, что сказать.       Вид у премьера был потрёпанный: пиджак валялся на соседнем стуле, галстук съехал набок. Интересно, давно он тут зависает? И как завтра появится на репетиции, после такой вот ночи?       Через пару минут молчания Дятлов заговорил первым. Голос, хоть и пьяный, звучал вполне разборчиво:       — Что, не спится?       Я неопределённо пожал плечами, но и этого поддатому премьеру было достаточно. Он понимающе кивнул и, наклонившись ближе, многозначительно сказал:       — Я тебя помню. Ты этот… Мико… Нино…       — Нико, — поправил я, но он, кажется, даже не расслышал.       — Неважно. Ну, тот пацан из кордебалета. Помню, помню историю с Вадиком… Ловко ты его тогда! Вадик, блядь… Сучий сын. Я-то знаю, куда он метит. Спит и видит пролезть в первые солисты. Ага, а вот фигушки тебе!       И Дятлов сложил большую смачную фигу.       — Виткевич его р-р-р-аз — и в пешки. А почему? А потому что Вадик, идиот кривоногий, и рядом не валяется с сольными партиями. Ему только двадцать пятого по счету мыша́ в «Щелкунчике» отплясывать! — премьер хохотнул, видимо, представив злополучного Вадима в этой роли. — А ты молодец, Мико. Не теряйся. Я вот не терялся, и видишь, где сейчас?!       Я понимающе покивал и помычал, демонстрируя восхищение и поддержку. Это явно понравилось Дятлову. И перед нами очутились ещё два бокала с вискарём.       — Я тебе так скажу, Мико… Да если бы не Савва, я бы сейчас… Шлюха он балетмейстерская. Премьер, твою в душу мать! Бревно и то лучше партию Хозе исполнит, чем этот бездарь Димуля. Только и умеет своей крашеной шевелюрой трясти. Но Молчанов-то, Молчанов куда смотрит?       Я снова помычал, изображая солидарность в возмущении вторым премьером Димой Савельевым.       — Нет, Молчанов совсем крышей поехал к старости, — продолжил Дятлов. — Ебля еблёй, а нахрен мешать потрахушки и искусство? Вот Виткевич, сука, та ещё зараза, но он так никогда не сделает. Виткевич — профи. К нему на кривой кобыле с отсосом не подъедешь!       Восхищение и смутная обида в голосе премьера заставили меня слегка напрячься. Хммм… А ты пробовал что ли, Дятел? И не прокатило?       — Виткевич знает, что Сергей Дятлов — вот кто настоящая звезда! А не этот ваш павлин-мавлин. Так с хуя ли у этого недоразвитого на каждом пальце — по бриллианту, а у Сергея Дятлова — дыра в кармане и минус по всем кредиткам? Спрашиваешь? А я скажу! Потому что кто у меня партии отжимает, а? Правильно! Савва, Димулечка наш солнцеликий!       Дятел скривился, и залпом выпил остатки виски. Огляделся по сторонам. Наклонился к моему уху и заговорщицки пробормотал:       — Ничего, Мико! Скоро Савва получит во-о-от такой пендель под свой затраханный зад! Но это — по секрету!       И сделал непроницаемое выражение лица.       Тем временем, меня уже изрядно стало накрывать. То ли от двойной дозы виски, то ли от выхлопа Дятла.       Голова кружилась, и реальность начала смещаться в непонятную сторону.       Зато горечь и обида на Яна слегка приглушились. И захотелось лечь и уснуть.       К счастью, подошло время закрытия бара, и нас с моим опекуном вежливо, но настойчиво попросили вон.       Как ни странно, премьер держался на ногах вполне себе хорошо. Сказывался богатый опыт?       На мои робко-вежливые предложения помочь ему добраться до номера — гордо парировал:       — Спокойно, малыш! Сам дойду!       Похлопал меня по щеке, но не обидно, а прям-таки душевно. Загрузился в лифт и был таков.       Я посидел ещё пару минут на диване в холле. Дождался, пока голова перестанет совсем уж сильно кружиться. И также спустился вниз, на свой пятый этаж.       Очень хотелось заехать сначала на шестой, в знакомый люкс, и высказать Яну все свои обиды и всю свою идиотскую любовь. Но, к счастью, эта мысль улетучилась, вытесненная более приземлённым желанием: как можно быстрее попасть в туалет.       Дверь в мою каюту открылась легко, даже не заедала, в отличие от прошлого раза. Сергей, сосед, крепко спал и по-моему, не заметил, что я пришел уже под утро.       Ну и хорошо.       Я поставил будильник на 5:30, разделся, залез под одеяло, накрылся с головой, так как за окном уже было совсем светло, и моментально отрубился.

***

      Паром «Мария», Балтийское море.       В примерном временном интервале с 01:00 до 03:00 ночи.       Два человека стоят рядом на пустынной, тёмной корме корабля, слабо освещённой желтоватым светом от старых ламп, тускло горящих у выхода во внутренний коридор.       Чёрная вода, окружающая корабль, почти сливается по цвету с таким же чёрным небом.       Посреди бескрайнего водного пространства огромный девятиэтажный паром кажется всего лишь маленькой щепкой, хрупкой и ненадёжной.       Берег остался далеко позади. А вокруг, насколько хватает видимости, мерцает только холодная, тёмная гладь Балтики, у белоснежных бортов корабля разрываемая пенными волнами, расходящимися в стороны от плавно двигающейся по воде массивной громадины парома.       Чёрное небо, чёрная вода, одинокий корабль, и ничего больше.       Лишь где-то, на линии едва различимого горизонта, сияют крохотные огоньки от проходящего вдали грузового судна. Да круглые сигнальные маячки периодически, через равные интервалы водного пространства, красным тревожным светом загораются и гаснут на беспроглядной поверхности моря, прокладывая во тьме светящийся коридор, указывающий парому путь к порту Хельсинки.       Ровный шум двигателя заглушает звуки, и до пассажира, посреди ночи неожиданно вышедшего проветрить взбудораженную голову, а потом увидевшего, что он не один, и застывшего в проеме двери, ведущей на палубу, доносятся только отдельные слова, сказанные одним из двух, стоящих вдали у перил людей.       — Я не понял… зачем… в чём срочность…       Второй наклоняется к первому, отвечая, но его слова полностью поглощает мерный гул двигателя.       Невидимый этим двоим наблюдатель замечает, что второй собеседник протягивает первому какой-то непонятный предмет, похожий то ли на лист бумаги, то ли на блокнот.       Первый, секунду помедлив, берёт, подносит к лицу, рассматривает.       И вдруг, резко отпрянув, пытается сместиться к выходу с палубы. В безопасное, хорошо освещённое пространство внутреннего коридора.       Второй молниеносно преграждает ему путь, оттесняет к перилам.       Первый панически сопротивляется. Но второй действует стремительно и уверенно. С силой толкает первого, впечатывая в перила.       Быстро осматривается.       Наблюдатель шустро прячется за дверной проём, а когда с осторожностью снова выглядывает, то видит, что второй уже побеждает в этой жуткой безмолвной драке.       Пальцы нападающего впиваются противнику в горло, сжимают, не дают вдохнуть. Первый яростно вырывается, но преимущество и сила явно на стороне второго. Он железной хваткой вцепился и не отпускает свою жертву, гася все попытки к сопротивлению.       Минута, другая… И первая фигура, хрипя, обмякает, оседая, сползает вниз вдоль частых вертикальных перекладин поручней.       Неизвестный наблюдатель, замерев, видит, как второй с усилием подтягивает вверх, на себя, распластанное, безвольно обмякшее тело. Тяжело перекидывает через поручни, так что первый свешивается, болтаясь вниз головой над бурлящей пучиной тёмных, перемежаемых белой пеной, волн.       Последнее яростное усилие, рывок — и бездыханное тело летит в воду с высоты шестой палубы. Беззвучно, почти без всплеска, погружаясь в чёрную, холодную, многометровую глубину северного Балтийского моря.

***

      Порт Хельсинки.       Паром «Мария». Вечер того же дня.       После известия о бесследной пропаже пассажира парома «Мария», в посадочном талоне указанном как Молчанов Вячеслав Алексеевич, гражданин РФ, 1967 г.р., место рождения — г. Ленинград, сотрудники службы безопасности судна, предварительно поставив в известность управление ФСБ по Санкт-Петербургу, вместе с полицией города Хельсинки, республика Финляндия, набившись, как сельди в бочку, в тесную каюту СБ, спешно просматривают записи камер наблюдения за прошедшие сутки.       И кое-что находят.       Единственная рабочая камера на шестом этаже парома, расположенная у выхода на прогулочную палубу, сработала в прошлую ночь от датчика движения.       Время на записи — 01:41.       Камера VS-6/3 бесстрастно фиксирует, как по попадающему в зону покрытия камеры короткому отрезку коридора шестого этажа, в направлении выхода на открытую палубу, проходит размытая, нечёткая фигура.       Рассмотреть лицо на записи такого качества невозможно. С трудом определяется даже пол человека. Судя по движениям и комплекции — похоже, мужской.       01:44.       В том же направлении, к выходу на палубу, проходит другой тёмный силуэт.       01:45       В зоне видимости камеры появляется ещё одна размытая фигура. Также следует в направлении выхода.       01:57.       В обратную сторону, по направлению к каютам, быстро пробегает один человек.       01:58.       Ещё один человек не спеша идёт от выхода в глубину коридора.       Больше на этом участке движения нет.       Камера выключается, вплоть до 05:50 утра, когда по коридору проходит горничная.       И тут, при более тщательном просмотре, обнаруживается серьёзная проблема, которая грозит большими неприятностями начальнику службы безопасности пассажирского парома «Мария».       Время, выставленное на камере наблюдения, обозначенной на схеме под номером VS-6/3, абсолютно не совпадает с реальным.       В данный момент время на записи отстаёт от текущего на 57 минут. А это значит, что на часы, обозначенные на записи, ориентироваться нельзя.       Или всё-таки можно?       Всё зависит от того, когда именно у VS-6/3 произошёл временной сбой.       До или после той самой, единственной важной записи?