Без поддержки

      Паром «Мария». Утро.       Нико.       — Будешь кофе или чай?       — А? — я с усилием поднял голову и, зевая, уставился на Настю.       Она, похоже, всерьёз решила взять надо мной опеку. Потому что, едва увидев на входе в кафе мою сонную тушку, бредущую на завтрак, вцепилась и потащила за столик, где уже восседал всё тот же Кирилл. Полыхая встрёпанной огненной шевелюрой, он энергично поглощал омлет, запеканку и полировал сверху минимум десятком ломтиков ветчины. На многозначительный взгляд Насти заявив:       — А что? Это же белок!       Настя закатила глаза, заправила за ухо светлую прядь и переключилась на меня:       — Нико! Ты что такой дохлый? Зелёный просто! Заболел?       — Всё норм… — ответил максимально уверенно. Не вдаваясь в подробности, как я после двух часов сна, с трудом разбуженный ором Сергея, которого достал мой будильник, заснул ещё раз прямо в ду́ше.       С ужасом осознавая, что впереди — длинный долгий день с репетициями и нагрузками, я дал сам себе клятвенное обещание: что бы ни случилось, никогда в жизни не пить вискарь в три часа ночи, если наутро нужно вставать в пять!       Само собой, Настя на моё «норм» не повелась. Включила «наседку», и пока я зевал во весь рот, уже накидала мне в тарелку разной еды со шведского стола.       Благодаря её усилиям и чашке крепкого чая (ну, не кофеман я!) я вроде даже начал приходить в себя. Хотя всё равно было ощущение, что реальность слегка размыта, и мир вокруг как в тумане.       Организм настойчиво намекал, что очень хочет нырнуть под одеяло и захрапеть. Даже мои вчерашние загоны по поводу Яна притупились и проходили фоном. По всем законам биологии, у невыспавшейся особи просто не хватает энергии на душевные страдания. Тут бы тупо не сдохнуть, после двух часов сна.       Прогулка по палубе в компании Насти и последующее вялое копание в шкафу в поисках куда-то запихнутого трико, сил не придали абсолютно. Натянув на себя поверх трико первые выпавшие с полки спортивные штаны и толстовку, я, в режиме зомби, побрёл на репетицию.       Однако, стоило мне зайти в мини-зал, отданный нам администрацией для занятий, как апатия улетучилась в момент.       Ян сидел в первом ряду и о чём-то тихо говорил с хореографом Озеровым. Выглядел он бодрым и энергичным.       Конечно, это же я, как дебил, загонялся и полночи глушил неразделённую влюблённость алкоголем. А он-то явно выспался!       Сидел деловой, собранный, безупречный, прямо как его неизменные бело-чёрные, монохромные футболки. Интересно, если нацепить на Яна футболку с разноцветным рисунком, у него случится кризис личности? Поймает биполярку?       Подловив себя на таких саркастичных мыслях, я изумился.       В первый раз я испытывал к Яну что-то, отличающееся от безусловного обожания, восхищения, поклонения. В первый раз по отношению к нему во мне заговорил ехидный, ядовитый голос. Слишком сильно он задел меня, унизил, обидел прошлой ночью. Унизил ни за что.       Я не знал, что ждать от Яна, и это нервное напряжение подсознательно стал вытеснять обидчивым негативом. Из серии: «зелен виноград», «не очень-то и хотелось» и «сам дурак!». Глупое, детское поведение. Но оно помогало хоть как-то держаться. А своим отношением Ян только подогревал весь этот негатив.       На приветствия собирающихся артистов Виткевич отвечал кивком, не прерывая беседы. А когда я, проходя мимо, тоже пробормотал «доброе утро», даже не повернул головы.       И вот снова я мучался в сомнениях: это он игнорил меня «показательно» перед труппой, как вчера говорил: «чтобы без сплетен», или… это конец? Окончательный разрыв?       Голос хореографа Озерова вытащил из нервных раздумий:       — Кордебалет и вторые солисты, на разминку! Премьеры, с вами позже начнем. Пока свободны.       Сменив кеды на балетки и исподтишка поглядывая на своего мучителя Виткевича, я приступил к разминке.       Процесс проходил ни шатко, ни валко. Судя по скептическому выражению лица хореографа и характерно задумчивым физиономиям моих коллег, не я один вчера уснул после 00:00. Дисциплина явно начинала хромать.       После пары упражнений тело наконец-то более-менее адаптировалось, вспомнило привычные нагрузки, и стало чуть полегче. Только я слегка успокоился, как вдруг…       — Вторые солисты и кто там вместо Вадима… Дадиани… Подготовились на прогон номеров.       Ян смотрел холодно, голос звучал отрывисто.       Ну, пиздец… Сейчас кому-то будет жесткий разъёб. И не в буквальном смысле.       Первой под огонь угодила солистка, исполняющая вариацию Феи Сирени из «Спящей красавицы».       Ян был безжалостен.       — Что у тебя с руками, Ольга? Это вообще руки или хоккейные клюшки? Ты не в курсе, что в современной трактовке мы делаем акцент на свободном танце? Свободном! Танце с элементами модернизма! А ты сейчас выдаешь просто по канону, академический, классический танец. Лет сто уже навязший у всех на зубах. Ты вообще понимаешь в чём разница? Так…       Ян подошёл к несчастной Ольге. Поставил руки в нужную позицию. И легко, наизусть повторил проблемные жесты.       Я смотрел, как свободно и плавно, в отличие от рук солистки, движутся руки Яна. И кажется, понял, о какой разнице он говорит.       В классическом, академическом танце нужно искать кратчайший путь к позе. Выстраиваешь нужную фигуру, и готово. В свободном танце руки к той же позе идут протяжённее, мягче, неторопливее. Создавая рисунок, внося в каждое движение элемент творчества.       Пара неудачных попыток, и наконец солистка поймала настроение, поняла задумку балетмейстера.       И вот уже совсем по-другому заиграл номер. Вариация обрела иное прочтение, живое дыхание, а не мёртвую отточенную академичность. Танец стал лёгким, современным, объёмным.       А Ян всего лишь подправил руки…       Честно? В такие моменты, завороженно наблюдая за его работой, я забывал, что передо мной — мой любовник, человек, с которым я сплю… Спал… Обычный человек с тяжёлым характером и обычным функционалом.       В такие моменты я восхищался и боготворил Мастера, недостижимого профи высочайшего уровня.       Однако сейчас привычное благоговение спряталось, и на первое место вышла нарастающая паника в ожидании прогона моего номера.       Уже оттанцевали почти все. Выслушали порцию язвительной критики, узнали о своих способностях много нового.       Ян сегодня явно был в ударе. Искры летали по залу и обжигали каждого, кто попадался у него на пути.       Я стоял ни жив ни мёртв. Приближались мои личные «пять минут позора».       — Адажио из «Легенды о любви». Михайлова, Дадиани. Начинайте.       Ян встал почти посередине и так крошечной, по меркам настоящего театра, сцены. И холодно смотрел на меня, как рыбак смотрит на извивающихся в банке червяков. С профессиональным, потребительским интересом.       Этот безэмоциональный, тяжёлый взгляд внезапно вызвал во мне странный, нервозный азарт. Как будто щёлкнул переключатель, и вместо мучительной неуверенности пришла непонятная злость.       Злость на Яна, за его равнодушие. На коллег, за их недобрые взгляды. На Озерова, который во всём поддакивал Яну. И на премьера Дятлова, с этими его ночными бокалами виски. Сам Дятлов, кстати, выглядел прекрасно. Если б я собственными глазами не видел, в каком состоянии он вчера загрузился в лифт, то решил бы, что премьер мирно спал всю ночь, не нарушая режим.       Да, опыт не пропьёшь!       Встав в нужную позицию, я фигурально стиснул зубы и приготовился доказать всем, и особенно — Яну, что Дадиани — охуенный талант и, вообще, не зря сюда попал.       Ну, и доказал…       Так позорно я не выступал ещё ни разу. Наверное, со времён начальной школы. Руки, ноги — всё тело было как ватное. То ли от нервов, то ли от недосыпа, то ли от отчаяния или бродящих внутри остатков алкоголя.       Татьяна, партнёрша, смотрела на меня ошеломлённо. И не удивительно. Такого кошмара она явно давно не видела. Чудо, что я её вообще не уронил.       Моя партнёрша старалась как могла, но вытащить номер на себе было выше её возможностей.       Чем дальше, тем больше я ощущал надвигающуюся катастрофу. И чем больше ощущал — тем больше нервничал, сбивался, делал грубейшие ошибки.       Ян за все пять минут прогона не сказал ни слова. Не остановил, не выгнал вон. Просто стоял и с непроницаемым лицом смотрел на мои позорные кульбиты.       Наконец, музыка смолкла и всё закончилось.       Это был провал. Полное фиаско. Стопроцентное и безоговорочное.       Труппа замерла в ожидании. Кто-то уставился на Яна, в предвкушении грядущего разноса, кто-то — на меня, с ехидством или сочувствием.       Судя по Насте и Кириллу, они меня уже мысленно похоронили и теперь печально возлагали цветы к мемориалу. На котором было выгравировано: «Нико Дадиани, кринжово павший жертвой двух бокалов виски и собственной тупости».       — Вышли все. Все, я сказал! Татьяна, включая тебя. Перерыв двадцать минут. Ты… — он обернулся ко мне. Крылья резко очерченного «породистого» носа раздувались, глаза — как острые серые кинжалы. — С тобой будет отдельный разговор.       Перешёптываясь, труппа покинула зал. Вышли даже хореограф и аккомпаниатор. Дверь за спиной последнего уходящего захлопнулась, и наступила тишина.       Ян неспешно спустился со сцены в зрительный зал. Сел в первом ряду, посередине. И скомандовал:       — Начинай.       Я застыл как изваяние. Я реально не догонял, что он от меня хочет.       — Начинай свою партию. Я жду.       — Как? — в горле пересохло, я с трудом сдерживал рвущуюся наружу панику. — Как? Без партнёрши? Без… аккомпанимента?       — Танцовщик, претендующий на место в первом составе, должен уметь работать в любой ситуации. Начинай прогон, или я убираю тебя с этой партии. А так как подготовить кого-то другого за пару дней мы уже не успеем, адажио Ферхада и Ширин я вычёркиваю из программы концерта.       Что? Я точно не ослышался?       Издевательский тон Яна подтвердил, что нет.       — Моё решение явно не прибавит тебе популярности в коллективе. Особенно у твоей партнёрши. Из-за тебя Михайлова лишается единственного сольного номера в гастрольном туре.       Я побелел, наверное.       Этим решением он хоронил меня заживо. Такое мне не простят. Ни моя партнёрша, ни её коллеги.       Фактически, это решение было аналогично моему увольнению из Малого театра. Танцевать мне там просто не дадут. Выживут за пару недель.       — Так. С тобой всё ясно. Свободен.       Ян уже начал вставать с места, как я рванул вперёд:       — Пожалуйста! Я готов. Готов к прогону.       Время замерло. Мне казалось, что в тишине моё сердце стучит громче, чем мои балетки по деревянному полу сцены.       Спокойно, Нико. Тебе нужно всего лишь считать доли. Выдерживать ритм. Не сбиться. Просто чисто станцевать адажио, которое ты знаешь наизусть.       Внутренний голос отсчитывал доли, ноги и руки синхронно выполняли то, что от них требовалось.       И когда пять минут спустя я замер, сдавленно выдыхая, мокрый, хоть выжимай, от нервов, от напряжения, то услышал сухим тоном сказанное:       — Сковано. Ещё раз.       Ещё пять минут нечеловеческого стресса, когда нервы уже сдают, когда мышцы становятся каменными из-за внутреннего давления.       И снова:       — Сла́бо. Ещё раз.       Прогон.       — Выложись ты, наконец! Что это за театр марионеток?! Повтор!       И тут у меня сорвало крышу.       Не помню, что я орал Яну со сцены. Кажется, что-то про его равнодушие, чёрствость, пофигизм. Про свою любовь. Про то, что он для меня — всё, а я для него — ничто. Про то, что я нахрен сваливаю прямо сейчас с этого парома и возвращаюсь обратно в Питер. И пошли они все, с их гастролями и самим Яном, по известному непечатному адресу.       Он молча выслушал мои истеричные вопли. Дождался, пока я шлёпнусь на задницу посреди сцены, свернусь, обхватив колени, втяну голову в плечи и заткнусь.       А потом негромко сказал:       — Последний прогон. Начинай.       Как в тот раз, я не танцевал никогда.       Вся моя боль и тоска, вся ярость и гнев вылились в безумный, страстный и отчаянный пластический etude.       Сейчас танцевали не мои ноги, руки, не моё тело.       Это моя душа выворачивалась наизнанку.       Это моё дурацкое сердце, обнажённое, открытое, незащищённое обычной бронёй сдержанности, разума и скрытности, билось на сцене, говорило с Яном моими жестами, движением рук, скольжением ног.       Это было больше, чем танец. Это было моё признание в любви.

***

      Ян.       Ночью, после ухода Паши Левицкого, с которым мы проговорили почти час, я лёг и практически сразу уснул.       Бесчувственная скотина? Безусловно.       Убирая со столика в спальне обёртки от снеков, выбрасывая пустые бутылочки из-под сока, а затем ложась в кровать, всё ещё пахнущую им, я думал, что рано или поздно это должно было произойти.       Рано или поздно всегда выползало на свет истинное.       И рано или поздно мне всё равно, как и всегда, пришлось бы поставить точку. Как с Сашей. Как с прочими такими же.       Я и так чрезмерно отпустил тормоза.       Этот мальчишка стал значить слишком много. Занимать слишком большое место в моих мыслях, в моей отлаженной и давно устроенной жизни.       Определённо, с этим надо завязывать.              С этой чёткой установкой я и заснул.       И, конечно, проснулся утром ни свет ни заря, мокрый от пота, взбудораженный и с мощным стояком.       Нужно ли уточнять, что он снился мне всю ночь?       Обрывки сна плавали на поверхности мозга, пока я умывался, чистил зубы. Но общий смысл я никак не мог вспомнить.       Бесконечно вспоминалось лишь одно: призывно, бесстыдно разведённые узкие бедра; тонкие руки, вцепившиеся в мои плечи; острые хрупкие ключицы, вздымающиеся от учащённого дыхания. Стоны.       И, конечно, его блядские чёрные, колдовские глаза. Ресницы, как у девчонки.       Ну зачем, скажите, парню такие глаза и такие ресницы? Не иначе, чтобы меня помучить.       Энергично надрачивая в ду́ше, я снова вспоминал его губы. И кончил, представляя его упругий язык, горячий влажный рот…       Блядь…       В самом паршивом настроении плетусь в ресторан.       Какого хрена я придумал перенести завтрак на шесть утра? Захотел выебнуться, а тут ещё Димуля не вовремя влез со своим вопросом. Зато теперь, как идиоту, спозаранку давиться омлетом и чаем.       В ресторане, по закону подлости, сталкиваюсь нос к носу с тем самым Димулей. Не к утру будь помянут.       — Можно к вам, Ян Тадеушевич?       Киваю. Ну можно, почему ж нет.       Димуля присел за мой столик, вздохнул. С болью проводил взглядом проплывающие мимо на подносе официанта блинчики. Глянул на поданный мне омлет и с мученическим выражением лица заказал овсяную кашу.       Смотрю с ленивым удивлением.       Наш премьер сегодня непривычно возбуждён и суетлив. Даже чересчур.       Сначала локтем сбросил нож со стола. Потом кофе расплескал на белоснежную накрахмаленную скатерть.       Кто это его так взбаламутил? Молчанов, что ли? Того как раз не видно. Ни его, ни худрука. Их, как начальства, режим не касается.       — Ян Тадеушевич, а в Хельсинки на берег мы когда сможем сойти?       Пожимаю плечами. Шустрый ты наш.       — Вот репетицию закончим, и сойдёте. Отработаете свои слабые моменты, и welcome. Как говорится: раньше сядешь — раньше выйдешь.       Дима почему-то от моей бородатой шутки поперхнулся кофе, закашлялся и поспешно слинял.       Действительно, со странностями парень. Ну, раз Главному нравится…       Пока есть время до начала репетиции, поднимаюсь на верхнюю, седьмую палубу.       Здесь через час должен расположиться наш оркестр.       Палуба просторная, места достаточно. Ставлю себе очередную пометку в списке задач: заглянуть в начале десятого, послушать репетицию, переговорить с дирижёром и концертмейстером, и спускаюсь вниз.       Труппа собирается в зале.       Озеров, наш хореограф, как и я, не в настроении. Ну с ним-то понятно — такая ответственность. Как ведущий хореограф, он отвечает за всех. Если для меня это привычно, то Озеров всего третий месяц на должности ведущего. И это первые его гастроли в новом статусе. Вот и нервничает, наверное.       Обсуждая с ним кое-какие моменты, краем глаза вижу входящего Нико.       Чёртов мальчишка.       Заспанная мордаха, тёмная вьющаяся прядь волос падает на лоб. Нелепая аляповатая толстовка на три размера больше, в которую он кутается, только подчёркивает его хрупкость.       Твою ж мать…       Что-то в глубине груди сжимается. И я понимаю, что прятаться головой в песок, похоже, уже бессмысленно.       Пора признать, Ян. Ты попал.       Ты попал, и уже не соскочишь.       Нет, можно, конечно, подёргаться, поизображать равнодушие. Выкинуть пацана из своей жизни. На его место моментально набежит толпа других, похожих — молодых, беспринципных, амбициозных.       Похожих на него. Но не таких.       Потому что, как бы я ни пытался убедить себя в обратном, Нико кардинально отличается от всех этих, сделанных как под копирку, мальчиков. Отличается, как неповторимый оригинал отличается от китайской подделки.       И поэтому мне наплевать на его возможную корысть. Наплевать на то, что я ни на йоту не верю в то, что у него есть хоть какие-то чувства ко мне. Ну какие там чувства у двадцатилетнего пацана к сорокалетнему мужику, в самом-то деле… Господь с вами! Я ж не Евгений Петросян и не Иван Краско, чтобы верить в светлую бескорыстную любовь юных созданий.       Практичность и расчёт — не самые плохие качества.       И при всей его несомненной расчётливости, Нико обладает тем, что есть только у него. Тем, что привлекает меня в нём даже больше, чем эти его глаза и охуенно узкая задница.       Парень несомненно талантлив. Талантлив и одарён.       Я наблюдал за ним с первого просмотра, тогда, несколько месяцев назад. И ещё тогда меня поразило, как легко и быстро он улавливает суть моих замечаний. Как моментально меняет облик и содержание, вживаясь в образ. Словно вода, принимающая форму того сосуда, который она наполняет.       Уникальный дар для танцовщика и редкая находка для балетмейстера.       Так что меня беспокоит? Если б я сам знал…       Репетиция проходит дёргано.       Я психую. Остальные, явно чувствуя мое настроение, также начинают нервничать.       А потом, в довершение всего, мой красавец выдает «финт ушами».       Он танцует сегодня не просто плохо. Нет. Он танцует до невозможности отвратительно. Хочется изобразить смайл «рука-лицо», видя эти пассы.       Подхожу ближе и явственно ощущаю запах алкоголя.       Нико, блядь!!!       Злость захлестывает. А его растерянная физиономия только подливает масла в огонь.       Твою мать, Нико!       Ты же подставляешь и себя, и меня! Просто спуская в унитаз редкий шанс, что тебе выпал. Второго не будет. Это я тебе гарантирую, малыш.       Дать тебе второй шанс после провала на гастролях — всё равно, что вывесить радужный транспарант в окне моего кабинета в Малом театре. С надписью: «Я трахаю Нико Дадиани».       Именно поэтому мне необходимо добиться от парня результата именно сейчас. Мне нужно, чтобы в Стокгольме он порвал всех в этом своём пятиминутном незамысловатом адажио. Чтобы он услышал обращённые к нему овации многотысячного зала. Чтобы почувствовал вкус успеха.       Мне нужно подсадить его на успех. Как дилеры подсаживают жертву на наркоту. Тогда он точно никуда не денется. Тот, кто хоть раз поймал это ощущение эйфории, победы — тот уже не соскочит.       Что это, Ян? Ты хочешь хотя бы таким образом привязать мальчишку к себе?       Да. Хочу. Я откопал этот бриллиант и отдавать его кому-то другому точно не намерен.       И я иду к своей цели. Я заставляю его выкладываться снова и снова.       Я угрожаю, язвлю, жалю, унижаю. Я буквально клещами, через яростное сопротивление, вытаскиваю из него эмоции, чувства. То, что он, замкнутый, скованный, всегда держит под замком.       Его страхи. Его сомнения. Его амбиции. Его безумную веру в себя.       И может быть, что-то ещё.       И он даёт мне всё это. Даёт сполна.       Он кричит, протестует, бунтует, негодует.       А когда затихает весь этот всплеск эмоций, я заставляю его встать и танцевать.       И он танцует. Так, как я хотел.       Это было гениально. Невероятно.       Непередаваемая линия тела, грация, исключительная пластичность и гибкость притягивали взгляд, заставляли заворожённо следить за каждым движением.       В его Ферхаде словно столкнулись разом все стихии чувств: пламенная страсть, протест, нежелание подчиниться воле рока и, в тоже время, нежность и трепетность влюбленного. Влюбленного, чьи руки, глаза, тело, душа — всё в нём то смиренно молило, то яростно требовало одного…       Когда Нико замирает в последнем жесте, распластавшись на деревянном полу импровизированной сцены, обессиленный, ошеломлённый, так же ошеломлённо в зрительном зале застываю и я.       Феноменально.       Если парень станцует в Стокгольме хотя бы наполовину так, как только что, успех нам гарантирован.       Всё ещё под впечатлением, молча смотрю на него, не в силах подобрать слова.       Через пару минут, наконец, возвращаю контроль и, стараясь чтобы голос не выдал, твёрдо произношу:        — У тебя час на отдых. Потом жду на прогон с Михайловой. Свободен.       И прежде чем выйдет Нико, сам стремительно покидаю «поле боя».       Кивнув Озерову и прочим, столпившимся у дверей зала, чтобы продолжали репетицию, выскакиваю на открытую палубу.       Мне определённо нужно отдышаться. Прийти в себя.       И кое-что понять.       Отдышаться получается не сразу.       Взбалмошное, истеричное и от этого только ещё более правдоподобное признание Нико взорвало мозг. Выбило из колеи.       Что это вообще такое?! Искренний взрыв эмоций? Или талантливая игра?       Нет, не настолько он прожжённый артист. Да и тот последний отчаянный танец на разрыв сердца, на пустом месте изобразить невозможно.       Похоже, парню реально снесло крышу.       Желая выжать эмоции, я сам целенаправленно довёл его до срыва. В подобные моменты, как правило, люди уже не контролируют себя и несут всё, что думают.       И что? Вот так взять и поверить, что у мальчишки ко мне…       Бля…       Рациональность и цинизм застонали, хлопнули дверью и ушли на антракт.       И я их не виню.       Никоооо…       Твою мать!!!       Ну за что, за что, скажи, ты свалился мне на голову?!              Четверть часа на пронизывающем балтийском ветру слегка помогли. Хотя бы убрали с лица идиотскую ухмылку.       Ян, соберись! Ну что ты, как подросток, в самом деле! Может, ты вообще не так его понял…       Но опыт и интуиция говорили, что всё я понял правильно. А значит…       Тут гудок парома развеял романтический, мать вашу, флёр.       Я глянул на часы. 10:15 утра.       Всё верно.       С небольшим опозданием «Мария» причалила в порту Хельсинки.       В последний раз сделав глубокий вдох-выдох, возвращаюсь в зрительный зал.       Там полным ходом идёт репетиция. Подстёгнутые видом на столицу Финляндии, предвкушая прогулку и забег по магазинам, танцовщики стараются не в пример лучше, чем два часа назад.       Номера отработаны почти идеально. Среди прочих, посмотрел и на Нико с его партнёршей.       Всё то время, что я был в зале, парень упорно отводил взгляд и так умилительно-демонстративно краснел, что больше палиться, казалось, невозможно.       Да и наплевать.       Решаю поговорить с ним после возвращения на корабль, вечером. Когда улягутся страсти.       Но жизнь нарушила мои планы. И так, как я не мог даже представить.       Неплохо проведя время в Хельсинки (люблю этот городок, после Питера он — как деревенька, но очаровательная, тихая и спокойная), выпив вкуснейший кофе в знакомой кофейне, пообедав на пристани свежевыловленной и зажаренной тут же рыбой (фирменная фишка города), в начале шестого вечера я, довольный, подогреваемый мыслями о Нико, вернулся на борт парома. И решил зайти к Молчанову. Накопилось несколько организационных вопросов, которые хотелось бы обсудить.       На мой стук в двери каюты никто не ответил. Возможно, Главный в ресторане или в баре? Я попробовал дозвониться ему на мобильный, но на звонки мой начальник тоже не отвечал.       Это было первое, что меня насторожило.       Такой человек, как Молчанов, на связи всегда. Он и в сортир с телефоном ходит. А тут пошли даже не длинные гудки, а тревожное: «телефон выключен или находится вне зоны действия сети».       Я не поленился, снова вернулся к каюте, постучал уже настойчивее. Даже весьма ощутимо попинал дверь ногой. Результат тот же. Тишина.       Заглянул в каюту к худруку Самойлову. Тот был на месте, но, как выяснилось, Молчанова он, так же как и я, не видел со вчерашнего вечера.       Я позвонил Озерову. Тот же ответ: «не видел, не звонил, понятия не имею».       Тогда, забив на щепетильность (которой у меня и так отродясь не было), я постучал к единственному человеку, который точно должен быть в курсе.       Дима Савельев был в каюте и открыл моментально.       Нет, он Молчанова тоже не видел. На вопрос, звонил ли он ему, Дима замялся, заюлил, и сначала сказал, что звонил. Потом, что нет… В общем, сам запутался. Ну и чёрт с ним. Разбираться в любовных шашнях Савельева с Главным мне сейчас было не с руки.       Ощущение тревоги нарастало в геометрической прогрессии.       Опросив тех из членов труппы, кого удалось найти, итоги я подвёл неутешительные: Вячеслава Алексеевича Молчанова никто не видел со вчерашнего дня.       Я направился к администраторам на стойку информации. Переговорил с ними, потом с вызванным начальником охраны.       В итоге, вместе с администратором и главой охраны, с помощью дубликата ключа, мы попали-таки в каюту Главного.       Честно признаюсь — я боялся увидеть там не самое приятное: Молчанова с сердечным приступом или с чем-то подобным. Но открыв дверь каюты и заглянув в гостиную, спальню и ванную комнату, ни в одном из помещений я его не обнаружил.       В каюте царил идеальный порядок. Реплика администратора добавила тревожности:       — Кровать не расстелена. Пассажир ночевал не здесь?       Тут напрягся начальник охраны:       — Схожу к своим парням. Проверим, спускался ли ваш коллега с парома в Хельсинки. Чем чёрт не шутит. Может, он просто ещё не вернулся на корабль. Официально посадка окончена, конечно, но кто знает…       Полученная позже от службы безопасности парома информация ясности не внесла. С парома Молчанов не сходил. По крайней мере сканеры, которыми считывают штрих-коды с посадочных талонов, предъявляемых пассажирами при выходе, код Молчанова не зафиксировали.       Значит, Главный должен быть на корабле. Но где же он тогда?!       Мрачнея на глазах, начальник охраны отлучился и вернулся уже непосредственно с капитаном.       После недолгого совещания в каюте Молчанова, было принято решение: во-первых, задержать отплытие парома, а во-вторых, тщательно осмотреть корабль. От верхней палубы до нижних технических помещений.       Полный осмотр занял менее часа. Результат оказался нулевым.       И тогда, поставив в известность меня и нашего худрука, капитан парома передал информацию о пропаже пассажира в наземные службы двух стран, России и Финляндии: Управление ФСБ России по городу Санкт-Петербургу, посольство РФ в республике Финляндия и полицию города Хельсинки.

***

      Хельсинки, Финляндия.       Паром Паром «Мария», 20:47.       Человек понял, что пропажу обнаружили. Обнаружили даже позже, чем он надеялся, и это было очень хорошо.       Кровь быстрее побежала по жилам, сердцебиение участилось.       Приближалась самая сложная часть операции. От того, насколько ловко и уверенно он себя поведёт, зависела жизнь и свобода Человека. И не только его.       Это заставляло мобилизовать все внутренние ресурсы.       Он слишком долго шёл к этому дню. Слишком тщательно готовился и предусмотрел, кажется, каждую мелочь, чтобы попасться.       Сейчас требовалось только одно: сохранять спокойствие.       Человек вышел на палубу и увидел, что закрытый уже прозрачный хаб, соединяющий паром и здание морского вокзала, открывают снова. По длинному изгибающемуся коридору хаба кто-то шёл.       Человек сместился ближе к бортику, перегнулся через перила. И сумел разглядеть, как на борт парома ступил новый пассажир.       Высокий, судя по тому, что ему пришлось машинально наклоняться при входе. Шатен с короткой стрижкой. По пластике движений — молодой. В руках — предмет, похожий на ноут в чехле и небольшой чемоданчик.       Ну, что ж…       Сомнений не осталось.       Здравствуй, мой Антагонист.