Без поддержки

      Паром «Мария».       Вечер после обнаружения пропажи Молчанова.       Ян.       Он высокий, даже выше меня. Молодой, лет тридцати, не больше. Одет просто, строго и недёшево: стильные ботинки, тёмная рубашка, модные брюки. Крепкий, сразу видно — в тренажёрке бывает не раз в год перед отпуском.       И вроде, не шкаф — стройный, худощавый. Но в отличие от того же Нико, весь какой-то резкий, угловатый.       «Красивый» — отмечаю я машинально. Но абсолютно не в моем вкусе. Этакая странная смесь скандинавского и славянского типажей. Как сборный пазл. Пазл из казалось бы, взаимоисключающих деталей.       Лицо по-славянски округлое — и тут же резко очерченные скулы. Большой рот, губы пухлые, чисто у херувимчика. Зато лоб низкий, нависающий. Да ещё и морщит его постоянно.       — Много времени у вас не отниму, господин Виткевич, — говорит практически без акцента, чисто. Но слегка растягивая гласные, как любой житель Скандинавии.       Представляется:       — Александр Лахтинен. Старший сотрудник службы безопасности при посольстве России в Хельсинки.       Я удивлён.       Не полицейский? Сразу ФСБшника прислали?       Хм… Не люблю я этих товарищей. И не доверяю, как всякий честный гражданин. С полицейскими, бывшими милиционерами, дело иметь проще. В полиции работают простые, адекватные ребята. А эти, из ФСБ… Скользкие и себе на уме.       — Пара вопросов, и оставлю вас в покое до завтра.       Открывает ноут, что-то быстро набирает на клавиатуре.       Мы в каюте Молчанова. Мне до сих пор кажется, что всё происходящее — тупой розыгрыш. Что сейчас откроется дверь и на пороге возникнет Молчанов. Негодующий, почему в его каюте сидят двое незваных гостей.       Дверь и правда открывается. Я даже вздрагиваю. Нервы ни к чёрту.       Но это не Молчанов. В каюту заходит стюард. Принёс две чашки кофе.       Кофе я не особо люблю, но сейчас он очень в тему. День выдался не из лёгких. Надо хоть немного взбодриться.       — Господин Виткевич, когда и при каких обстоятельствах вы видели господина Молчанова в последний раз?       Н-да. Оригинальность не твой конёк, мистер Шерлок Холмс.       Хотя, может у них там скрипт какой-то, который нужно непременно проговаривать в определённом порядке?       Мне скрывать нечего.       — Видел накануне вечером. В лобби-баре на седьмой палубе. Мы ужинали вместе в ресторане. Мы — это Молчанов, худрук Самойлов и я. Потом пошли в бар, выпили по порции виски, и я ушёл. Молчанов и Самойлов остались.       — А почему вы ушли? — тон якобы равнодушный. Пальцы прытко бегают по клавиатуре.       — Была бумажная работа, которую я планировал закончить этим вечером.       — Ясно. Утром у вас не возникло вопросов, когда пропавший не появился на завтраке? Или потом, когда он весь день отсутствовал?       Пожимаю плечами:       — Нет. Руководство не обязано соблюдать рабочий режим или присутствовать на репетициях.       — Господин Молчанов по должности — главный балетмейстер? Разве в его функционал не входит присутствие на репетициях?       Показалось, или в бесстрастном голосе промелькнул интерес? Так-так. А ты уловил суть, месье Пуаро.       Киваю:       — Вы правы. Но так сложилось в нашем театре, что на Вячеславе были в основном финансовые и организационные вопросы. При его загрузке в этих областях на творческие экзерсисы времени категорически не хватало.       Пальцы замирают. Поднимает голову, отрываясь от экрана ноута. Внимательный взгляд, а глаза зеленущие, как неспелый крыжовник.       — Соответственно, все творческие вопросы вместо господина Молчанова решали вы? Неофициально?       Хо-хо. Понимаю, куда ты клонишь, Пуаро.       — Да. Но итоговое решение всегда было за Молчановым. Так как ответственность в любом случае нёс он, как главный балетмейстер.       — Ясно.       Снова лёгкий стук по клавишам.       — Понимаю, господин Виткевич, что время позднее. Завтра мы продолжим наше общение. А пока последний вопрос.       Делает паузу, хочет привлечь внимание.       — Помимо рабочих, с господином Молчановым вас связывали какие-либо личные отношения?       Напрягаюсь.       — Нет. Если вы про то, были ли мы друзьями — определенно, нет. Молчанов был… замкнутый человек. Водить дружбу с подчинёнными — не в его стиле.       Детектив прищурился.       — Был, говорите?       Я дёрнулся. Нелепая подсознательная оговорка, а ищейка уже вцепилась, приняв боевую стойку. Чёрт.       — Давайте честно, господин Лахтинен. Молчанов пропал. Никто его не видел. На берег он не сходил, и на пароме его нет. Вокруг — открытое море. И какие выводы должны прийти в голову мне и моим коллегам?       ФСБшник неопределённо пожал плечами. Пробежался взглядом по экрану. И закрыл ноут.       — На сегодня всё, господин Виткевич. Спасибо за сотрудничество. Да… Еще момент…       Как же невыносимо он тянет гласные «а» и «о». Понимаю, что меня это почему-то раздражает.       — Объявите вашему коллективу, что завтра в девять утра состоится общее собрание. На котором буду присутствовать я. Наверняка, вам со своей стороны, есть что сообщить участникам труппы. Ну и я добавлю пару слов. А после пообщаюсь с теми, кто имел непосредственные контакты с господином Молчановым. Прошу составить список всего коллектива, с краткой характеристикой каждого, и предоставить мне перед собранием.       Угу.       А не зарвался ли ты, господин Пуаро?       Можешь заниматься своим расследованием, но вот в мой «огород» я лезть тебе не позволю.       — Собрание у нас, естественно, состоится. Но не в девять, а в семь утра. В восемь у труппы обязательная репетиция. Что бы ни произошло — гастроли в Стокгольме никто не отменял и отменять не планирует.       Почувствовал ли он мое недовольство? Наверняка, не дурак же. Но настаивать на своём не стал. Кивнул равнодушно и поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен. А когда я уже выходил из каюты, негромко произнёс:       — Не планируете отменять гастроли? Посмотрим.

***

      Выйдя из каюты Молчанова, смотрю на часы.       Одиннадцатый час вечера. Время и правда, позднее. Со всеми этими ЧП, я забыл и про ужин, и про…       Ладно, с этим потом. А сейчас…       Набираю Гришу, нашего штатного администратора. Даю указание составить список артистов и всех оповестить о завтрашнем собрании. Отдельно акцентируя, что там будет присутствовать господин Лахтинен-Пуаро. И снова понимаю, что он мне абсолютно не нравится.       В коридоре, когда иду к себе, встречаю Дятлова и Озерова. Ах да, они же, вроде, размещены в одном люксе.       Дятлов прямо-таки подпрыгивает от любопытства, даже не скрывая злорадства, когда спрашивает:       — Ну, что сказал детектив? Тю-тю наш Вячеслав Алексеевич? С концами?       Это перебор даже для него, конечно. Но, если честно…       Он просто откровенно озвучил то, о чём думают многие.       Однако одёргиваю, для порядка:       — Сергей, совесть ещё никто не отменял. Не вижу повода для веселья. Человек пропал.       Озеров тоже смотрит на Дятла осуждающе.       Тот сразу теряет боевой задор, идёт на попятную:       — Извините, Ян Тадеушевич. Ляпнул, не подумав. Но ведь и правда, не нашли Главного?       Пожимаю плечами:       — Не нашли. На семь утра назначено собрание. Там будет присутствовать человек из ФСБ. Задаст про Молчанова кое-какие вопросы. Советую подумать заранее, возможно что-то важное вспомните.       Киваю Озерову и ухожу, оставляя их судачить дальше.       Н-да. Пропажа и вероятная гибель Молчанова вызывают мало сочувствия. Только жадное любопытство. Что ж, человек он был специфический. Но всё равно, осадочек от такого отношения коллектива остался.       Интересно, окажись на месте Молчанова я, реакция труппы была бы аналогичной?       Зная ответ, отгоняю неутешительные мысли. Есть более приятный повод для раздумий.       Возвращаюсь к себе в каюту, лезу в карман за телефоном.       Начинаю набирать: «Приходи в 23».       Желудок красноречиво урчит. Секунду думаю. Стираю.       Набираю заново: «Ты ужинал?»       Буквально в течение секунды прилетает ответ.       «Нет. Проспал».       И тут же вдогонку — краснеющий смайлик.       Усмехаюсь. О, что-то новое в нашем общении. Раньше всё было сухо и безэмоционально.       Какие там смайлы… Время, место, да/нет.       «Приходи в 23. Закажу что-нибудь на ужин».       Палец зависает над экраном. Ухмыляющиеся рожицы, задумчивые рожицы, негодующие рожицы… Лет триста не отправлял никому этот детский сад.       Нет. Это точно будет перебор.       В итоге, к Нико отправляется сухой текст. Зато так привычнее.       Когда он тихо скребётся в дверь моей каюты, в номере пахнет настолько невозможно, что желудок урчит уже не переставая.       Открываю.       Нико заходит, смотрит на меня, потом в глубину гостиной, и глаза у него становятся круглыми.       Я тоже смотрю в том же направлении.       С его ракурса открывающаяся картина и правда выглядит… неоднозначно.              Полумрак. Верхний свет в гостиной приглушён.       Перед белым кожаным диваном — столик. На столике — россыпь тарелок.       Тыкая наугад в меню итальянского ресторана, расположенного на седьмой палубе, я не предполагал, что еды будет так много.       Вдобавок, бонусом к большому заказу, официант притащил ещё огромную вазу фруктов и светодиодные свечи.       Про бутылку вина я молчу. Выпить мне сегодня точно было необходимо.       На Нико это не распространялось, естественно. Хватит с него и одного похмельного адажио.       Он застывает на пороге. Смотрит на этот вызывающий натюрморт, словно взятый из голливудской мелодрамы про романтические свидания, и молчит.       А я смотрю на него.       Он… красивый.       Впервые я вдруг увидел его другими глазами.       Не просто губы, задница, ноги.       Не просто набор сексуально привлекательных составляющих.       Не просто тело, которое я хотел отыметь.       Хотя и это конечно, тоже, что уж там…       Но теперь, за всем этим внешним, я увидел самого Нико.       И мои чёткие установки и незыблемые правила мгновенно слетают, бесследно исчезая, когда я смотрю на его распахнутые глаза, на тонкую длинную шею в вырезе светлой футболки. Когда чувствую его запах: приятный аромат шампуня с лёгким оттенком ментола, смешивается с личным — тёплым, бархатистым, чуть сладковатым, ни на кого не похожим.       Что я там планировал? Поужинать, поговорить?       К чёрту всё!       Один шаг, и мы оказываемся лицом к лицу.       Решительно притягиваю его к себе.       Мы почти одного роста. И мне не нужно наклоняться, чтобы его поцеловать.       Губы мягкие, податливые. Чуть дрогнули от первого прикосновения.       Кажется, он удивлён. И буквально на долю секунды застывает в нерешительности.       А потом… бесшумно выдыхает, расслабляется и отвечает.       Целую его долго, неспешно. Наслаждаясь ощущениями, узнавая заново.       Я стараюсь действовать нежно, но помимо воли, желание тут же вспыхивает огненной волной.       Запускаю пальцы в кудрявую шевелюру, требовательно сминаю покрасневшие губы, проникаю языком в послушно принимающий, влажный, горячий рот.       Он стонет в ответ, просительно, как маленький голодный зверёк, и охотно отвечает.       Прижимается, трётся об меня, запускает руки мне под футболку.       В голове туман. С трудом заставляю себя отлепиться от него.       — Тихо… Тихо… — шепчу то ли ему, то ли себе. — Не здесь… Пойдем в постель…       Простыни приятно пахнут свежестью и кондиционером для белья. Подушки — мягкие, лёгкие, облачённые в белоснежные накрахмаленные наволочки.       Когда я толкаю Нико спиной на кровать, его чёрные вьющиеся волосы красиво разметаются по ослепительно белой ткани.       Стаскиваю с него футболку, джинсы. Не переставая целовать, гладить, кое-как раздеваюсь сам.       Так быстро от одежды я не избавлялся, кажется, никогда. Даже в бурные, бьющие гормонами, тинейджерские годы.       Я знаю — мне есть ради чего спешить.       Я боюсь ему навредить. Я не жалею смазки. Я хочу быть нежным и аккуратным. Но…       Он узкий внутри, очень узкий. Узкий и горячий.       Даже два пальца поначалу входят с трудом. Он коротко всхлипывает подо мной. И это чертовски заводит. Начинаю двигать рукой сильнее, растягивая напряжённые, тугие мышцы. Не долго думая, добавляю третий. И смотрю на реакцию.       Реакция мне нравится: щёки полыхают, полуприкрытые ресницы дрожат, губы искусаны в нетерпении. Нико, ёрзая спиной по кровати, выгибается и стонет — громко, протяжно.       Серебристая упаковка презерватива, как назло, надрывается только со второй попытки.       Когда я устраиваюсь между разведённых бёдер и забрасываю его ноги себе на плечи, он вдруг открывает глаза.       Смотрит в упор этими своими глазищами, ни на секунду не разрывая зрительную связь, пока я надавливаю, преодолевая сопротивление, с усилием вхожу и медленно начинаю толкаться внутрь.       Ощущение, как будто он сейчас, в эту минуту, цепляется за мой встречный взгляд, как за спасательный круг. Как за огонёк маяка во мраке, что окружает его извне.       Он всё ещё очень узкий. Ему наверняка больно, но он приоткрывает припухшие губы и шепчет мне почти умоляюще: — Сильнее… Пожалуйста… Сильнее!       От этого обжигающего шёпота внутри меня как будто вспыхивает жаркий, искрящий костёр.       Перестаю сдерживаться и резко засаживаю ему целиком.       Этот яростный рывок вызывает у Нико сдавленный, короткий вскрик.       Мой красивый мальчик судорожно дёргается подо мной, инстинктивно зажимаясь.       Чувствую, как напрягаются мышцы, мелко подрагивает живот.       — Ты… как? — с трудом собирая звуки в слова, бормочу обеспокоенно. Понимая, что пока ещё смогу остановится, но уже очень скоро – нет. — Если что-то… не так, скажи! Я сразу остановлюсь. Ты же знаешь. Нико! Знаешь?!       Без сомнений, он знает. Но станет ли он останавливать меня, даже задыхаясь от боли? Не уверен.       Осознание этого страшит и опьяняет одновременно.       И тут…       — Продолжай… — сдавленный шёпот Нико больше не оставляет сомнений, чего он хочет. Явно не того, чтобы я с ним нежничал. — Пожалуйста, Ян, пожалуйста-а-а!!!       Моё дыхание учащается, когда я вижу, как длинные гибкие пальцы хватаются за округлые ягодицы, безжалостно раздвигают, и он раскрывается передо мной.       Весь. Целиком.       Только мой. Только для меня.       Тут тормоза срывает напрочь.       Разом отпуская себя, с силой вбиваюсь в бесстыдно раскрытое, отзывающееся на каждое движение тело.       Узкий, невозможно узкий и горячий, Нико дрожит подо мной и уже даже не стонет — скулит. Но стоит мне чуть ослабить толчки — сам стремительно подаётся вперёд.       Блядь, Нико…       Мой сладкий, развратный мальчишка…       Мой маленький мазохист, кончающий от боли…       Мне хочется драть его без остановки, пока он не будет валяться на кровати истерзанный, покорёженный, как сломанная кукла. Растраханный, с распухшей растянутой дыркой, из которой будут вытекать густые белёсые капли моей спермы. С чёрными глазами, мокрыми от слёз. В багрово-красных следах от засосов.       Сукааа!!! Бляяяя…       Картинки, возникающие в голове, заводят неимоверно.       Чувствуя, что скоро не выдержу, накрываю его торчащий член рукой, быстро дрочу.       Мне нравится заставлять его кончать первым.       Он так возбуждающе-сладко краснеет, от щёк до груди. Маленькие острые соски сморщиваются, по гибкому телу проходит судорога, руки бессознательно цепляются за простыни.       Когда он кончает, пачкая себе живот, то весь сжимается внутри, стискивая мой член, и это невозможно, непередаваемо охуенно.       Чёрт…       Не хочу в презике… Нафиг эту долбанную резинку!!!       Быстро вытаскиваю, сдёргиваю презерватив. Вижу изумлённый взгляд Нико, но вроде он не возражает. А если и возражает, уже наплевать!       Вгоняю в растянутую, блестящую от смазки, дырку, на всю длину. Гладкие стенки сжимаются, горячие, узкие. Бляяя…       Ускоряю толчки, вбиваюсь глубже и спускаю прямо в него, не сумев заглушить довольный стон.       Ох, твою мать… Как же хорошо…       Замираю, нависая сверху.       Жадно охватываю взглядом покрасневшее лицо, припухшие губы, затуманенные тёмные глаза моего юного Бэмби. Нежное, мокрое от пота тело, без сил раскинувшееся на постели.       Прекрасный.       Конечно, я не говорю этого вслух.       Просто осторожно выхожу, опускаюсь рядом, притягиваю к себе, так, что его нос утыкается мне куда-то между шеей и сгибом плеча. Чувствую его учащённое дыхание, обоняние щекочет такой знакомый уже, прохладный запах шампуня для волос. «Свежесть Арктики» или «Ледяной ментол», так, кажется вещают в рекламе?       А его матовая бархатистая кожа пахнет абрикосами… Почему абрикосами? Ещё бы я знал…       И в эту минуту все другие дела: пропавший Молчанов, беспокойство о предстоящих гастролях, тревога за будущее — всё отступает.       Мне просто хорошо.       Именно здесь. Именно с ним.       С моим Нико.

***

      Нико.       Он пахнет так — дорогим горьковатым парфюмом, чистым терпким мужским потом, сексом, властью (если власть может чем-то пахнуть), что у меня поджимаются пальцы на ногах, когда я вдыхаю его запах.       И кажется, я снова его хочу.       Ха-ха-ха. Вот удивительно!       Да я всё время его хочу. Всегда и везде.       Даже сейчас, когда сил уже не осталось, и страшно хочется свернуться клубочком вот здесь, у него под боком, и просто уснуть.       Но мне, наверное, нужно уйти?       Я никогда не оставался с ним на всю ночь. Пара-тройка часов в гостиничном номере — вот максимум, на что я мог надеяться.       Да, наверное, нужно идти…       Я пытаюсь осторожно выползти из-под придавливающей сверху тяжёлой руки. Но он тут же собственническим жестом притягивает меня ещё ближе.       — Ты куда? — голос низкий, довольный. Обожаю этот его тон.       — Поздно, мне надо к себе, — стараюсь говорить бодро, но выходит как-то не очень.       Он секунду молчит, а потом спокойно предлагает:       — Оставайся. Утром пойдёшь.       Быстро поднимаю голову, вглядываюсь ему в лицо.       Что я хочу там увидеть? Сам не знаю. Но он смотрит непроницаемым взглядом, и вспыхнувшая надежда сразу гаснет.       Словно чувствуя моё разочарование, Ян говорит уже более мягко:       — Оставайся. Выспишься. Ну куда ты сейчас пойдёшь... такой? — в голосе проскальзывает усмешка. — Ты с кем в каюте?       — С Сергеем.       — Сергей, Сергей… Это Пименов, что ли? Второй солист? Нормальный парень. Сплетни разносить не будет, не из таких. Кинь ему сообщение, что всё ок, придёшь утром. А то после пропажи Молчанова все нервные. Ещё поднимет панику, что тебя нет на месте. Вот это точно ни к чему.       Ого!       Значит, он правда не хочет, чтобы я уходил?! Ух ты!       Видимо, всё написано у меня на лице, потому что Ян фыркает, и взгляд у него становится весёлый.       — Вообще, кто-то остался без ужина, — замечает иронично и кивает в сторону гостиной. — Еда наверняка остыла, но мы не привередливые, так? Я в душ, потом поужинаем. Тебе много есть не дам. Пить — тем более. Не хочу повторения твоего прошлого fiasco.       Обижено мотаю головой.       Угу.       Как будто не он виноват, что я тогда напился!       — Ладно, ладно… — снисходительно-умиротворяюще касается щеки, и мои обиды моментально исчезают. — В конце концов, ты потом реабилитировался. Но больше таких сюрпризов не смей устраивать, понял? Свои личные эмоции и проблемы оставляй за дверями репетиционной.       — Мои личные эмоции как раз находятся в репетиционной! — бормочу себе под нос, когда он уходит в душ.

***

      На часах первый час ночи, а я, вместо того чтобы дисциплинированно спать в своей каюте, соблюдая режим, сижу в гостиной роскошного люкса, с влажными после душа волосами, завёрнутый в такой же точно белый халат, что и на Яне, и с удовольствием уплетаю овощи и рыбу.       «Это тебе можно!» — милостиво разрешил мой грозный повелитель.       Мы оба такие голодные, что первые несколько минут молча жуём.       Только когда чувствуем слабое подрагивание пола и мерный, еле слышный гул, Ян произносит:       — Отчаливаем. Значит, решили всё-таки не задерживать судно в Хельсинки до завтра.       В его голосе явное облегчение. Ещё бы. Даже я понимаю, что задержка парома на сутки в Финляндии означает срыв графика гастролей.       — А мы теперь приплывём в Стокгольм позже на несколько часов, да? — решаю уточнить.       Вопрос серьёзный. По расписанию мы должны прибыть в Швецию послезавтра в десять утра. Пока пройдём таможенный контроль, пока доберёмся до отеля — и так пройдёт полдня. А уже вечером у труппы первая и, по сути, единственная репетиция перед выступлением. «Лебединое озеро» Чайковского. Там я танцую в кордебалете. Если мы прибудем позже на пять-шесть часов, значит, времени на репетицию, на то, чтобы освоиться в чужом театре, на незнакомой сцене, будет совсем мало. Это пугает.       Но Ян уверенно качает головой, отметая мои страхи:       — Не думаю. Скорее всего, паром прибавит скорость, и отставание от графика уменьшится за ночь. Плюс, наверняка сократят завтрашнюю стоянку в Таллине. Придётся пассажирам погулять по городу на пару часов меньше, чем рассчитывали.       И едва я успокаиваюсь, Ян продолжает:       — Кстати, завтра никаких ночных рандеву. Ляжешь спать не позже одиннадцати вечера. Пора возвращаться к нормальному режиму.       Огорчённо вздыхаю. Ну да, Ян прав, конечно. Но…       — Ну, не кривись, не кривись… — Он отставляет тарелку, откидывается на спинку дивана, потягивается, сыто урча, как огромный холёный кот. Такой же гибкий, самоуверенный и независимый. Халат распахивается на гладкой загорелой груди, и я нервно сглатываю, мгновенно теряя интерес к еде. — Расскажи лучше, как провёл день. На берег сходил, или проспал в каюте, а?       Как провёл, как провёл…       Охуенно провёл! Не выпуская из рук телефон.       Даже когда по городу с ребятами гулял, вообще не замечал ничего вокруг. В голове крутилась только одна мысль: напишет Ян или нет? А когда вернулся на паром, измотанный нервяком и прошлой бессонной ночью, просто взял и вырубился. Проснулся только в десятом часу вечера, когда меня растолкал Сергей и рассказал про Молчанова.       Первым делом я полез в телефон и офигел.       В чате в «телеге», где сидели ребята из кордебалета, набежала почти тысяча сообщений за вечер. Все обсуждали пропажу Главного, что будет с труппой, не отменят ли гастроли. И конечно, что же всё-таки случилось с Молчановым.       В приоритете была версия, что Главный напился и свалился за борт. Номером вторым шло предположение, что его похитили, увезли на лодке и позже потребуют выкуп.       А потом мне пришло сообщение от Яна, и стало не до Главного.       Озвучивать всё это Яну я, естественно, не стал. Коротко отчитался, что посмотрел город, вернулся на паром и уснул.       И вообще…       Я ждал не разговоров про прошедший день. Меня больше волновало, как отнесся Ян к моему отчаянному и неожиданному признанию. Я, как придурок, одновременно и боялся, и надеялся, что он, наконец, поднимет эту тему.       Но Ян упорно молчал и либо делал вид, либо действительно не придал значения моему утреннему «выступлению».       А это значит…       Это значит, своим признанием я просто выставил себя в его глазах идиотом.       Ничего не изменилось, и ему на меня откровенно плевать.

***

      Спустя час, засыпая под боком у спящего Яна, впервые не изгнанный из «царских покоев», я в сотый раз привычно прокручивал в голове заезженный пейринг «Ян и я». И почему-то вспомнил своего соседа по квартире, Юрку. Что бы он сказал про моё сегодняшнее утреннее «шоу»?       Хах! Да понятно, что…       Я прямо-таки отчётливо услышал в своей голове Юркин издевательский голос: «Никодимыч, homo sapiens, кончай гнать волну! Что ты пристал к взрослому адекватному мужику со своими розовыми соплями, а? Вот ему, бля, больше делать нехрен, только твою дораму корейскую разруливать!       Ты щас реально ведёшь себя, как баба. Это ж их любимая фишка: после обычного перепихона тут же планировать поход в ЗАГС и выбирать имена будущим личинусам. Можешь продолжать в том же духе, а чё?! И уже завтра увидишь, как твой падресито, сверкая своими балерунскими отполированными пятками, скрывается в голубой, в вашем случае — радужно-голубой, дали. Потому что ему этот детсадовский гемор нахрен не нужен!».       Действительно — чего я прикопался к Яну? Почему вдруг решил, что он должен радостно зааплодировать на мои признания в «большой и светлой»?       Если он с первой же встречи чётко дал понять, что между нами будет только секс. И я вроде как тогда с этим охотно согласился.       И вообще, это же я сам ему навязался, так?       Именно я ждал его у выхода из театра.       Именно я залез к нему в машину.       Я, не он!       Мозг включи, Нико, гений, блин!       Ян Виткевич слишком высоко, слишком далеко от тебя, на своей недостижимой орбите. И нужно или принять это как данность и просто находиться рядом, появляясь по первому щелчку его пальцев. Или…       К «или» я был не готов.       Нет, нет, нет!       Лучше так, чем окончательно надоесть ему своими загонами и потерять совсем.       Вдыхая его запах, с довольным сопением, осторожно, чтобы не разбудить, прижимаясь к сильному телу, я решил для себя: хватит дёргаться. Пусть всё остаётся, как есть.       Пора признать: с Яном можно играть только по его правилам.       Ведь все козыри, без сомнения, находятся только в его руках.

***

      Паром «Мария», 01:10 ночи.       Ночная Балтика была спокойна. Ни ветерка, ни волн. Небо идеально чистое, тёмное, с россыпью мерцающих звёзд.       Мерный шум двигателя почти не ощущался, тишина и покой царили вокруг. Лишь с верхних этажей парома, где располагались рестораны и бары, периодически доносилась приглушённая музыка.       Человеку снова не спалось. Сидя на пустынной, слабо освещённой палубе, он ждал важную информацию. Наконец, телефон тихо зажужжал.       «Всё сделано. Записи с камер просмотрены службой безопасности. Время выставлено как нужно».       Только Человек собрался набрать ответ, как следующее сообщение вогнало его в ступор.       «На записи был ещё один. Третий. И, скорее всего, он видел».       Нет. Это невозможно. Невозможно!       Он же всё предусмотрел!       Он же…       Чувствуя, как начинает подступать паника, Человек резко дёрнул головой. Прикусил язык до крови.       Боль моментально отрезвила.       Телефон зажужжал новым сообщением.       «Запись размыта. Не разобрать. Похоже, мужчина. Вышел с шестой палубы».       Чёрт, чёрт, чёрт!!!       Идеально разработанный план дал первую трещину.       С шестой палубы…       Кто же ты, неизвестный свидетель? Посторонний? Или участник труппы?       И что конкретно ты видел?!       Необходимо узнать это как можно скорее. Иначе… Иначе всему конец.

***

      Паром «Мария», 01:23 ночи.       Старший сотрудник службы безопасности Александр Лахтинен только во втором часу ночи переступил порог скромной каюты, которую ему в единоличное пользование выделила администрация парома «Мария».       Едва зайдя, как был, не раздеваясь, Лахтинен шлёпнулся на кровать. Полежал пять минут, бесцельно пялясь в низкий потолок каюты.       Потом сел, и с облегчением стащил элегантные, но крайне неудобные модные ботинки. Сам он всю свою сознательную жизнь предпочитал обычные спортивные кроссовки. Для широкой ступни 46-го размера — то, что нужно. Но статус обязывал ходить в этих узких дорогущих орудиях пытки.       Ноги гудели, зато в мыслях была полнейшая ясность.       План работы на завтрашнее утро обозначен. Предстоит определить среди членов труппы тех, кто может представлять для него наибольший интерес. И выудить из них нужную информацию.       И всё было бы просто. Если бы не одна-единственная ма-а-аленькая проблема.       Судя по предварительным данным, пропавший успел напакостить стольким людям, что круг подозреваемых вполне мог включить в себя практически всех.