Без поддержки

      Александр Лахтинен       Солнце припекало не по-северному жарко и, несмотря на ранее утро, в помещении конференц-зала уже было душно. Воздух стоял, тяжелый, застывший. Похоже, к вечеру соберётся гроза.       Лахтинен сдвинул стул немного вправо, уходя от палящих солнечных лучей, проникающих в большие панорамные окна, и снова пробежался взглядом по списку участников труппы. А потом посмотрел на женщину, сидящую перед ним. Насколько можно доверять её словам?       Первая прима Лариса Бахтина, дева яркая и красивая, внешне была под стать своему партнёру Савельеву. На сцене они смотрелись превосходно: романтический томный брюнет и эффектная блондинка с хитреньким лисьим личиком.       Однако, в отличие от миролюбивого Дмитрия, Лара обладала взбалмошным и на редкость язвительным нравом. Собственно, наверное только такой партнёр, как Савельев и мог терпеливо выносить её перепады настроения.       Отношения с остальной частью коллектива у примы были, мягко говоря, натянутые. Неуравновешенный характер и злой язык популярности и любви, как правило, не добавляют.       Истероидный тип личности, к которому, следуя определённой классификации, принадлежала свидетельница, сотруднику службы безопасности Александру Лахтинену был хорошо знаком.       Истероид — это человек, для которого самое главное — постоянно находиться в центре внимания. Такие люди, как Бахтина, подпитываются энергией извне, путём получения эмоций от окружающих. Истероидный типаж жадно добивается безусловного обожания и восхищения. А если с этим туго, то «выколачивает» реакцию из оппонента истерикой. Отсюда и название.       Для получения нужной информации такой тип свидетелей, несмотря на их феноменальную разговорчивость, чрезвычайно сложен. Ибо, о чём бы истероиды ни говорили, в конечном счёте всё сводится исключительно к их личному восприятию. Даже отдалённой объективности от них ждать бессмысленно.       К счастью, опыт работы с непростыми свидетелями у Александра имелся. А к опыту ещё и прилагался «характер спокойный, нордический».       Поэтому, когда прочие участники труппы вышли из конференц-зала, и сотрудник безопасности остался с примой тет-а-тет, Александр использовал любимый и проверенный приём работы с истероидами: предоставил первое и все последующие слова Ларисе.       А сам тем временем отрешённо смотрел в ноутбук, периодически делая какие-то пометки.       Бахтина не подвела. Не отличаясь сдержанностью, вдохновенно понеслась с места в карьер и безапелляционно заявила:       — Исчезновение Молчанова — не несчастный случай!       И многозначительно посмотрела на Лахтинена, видимо, в ожидании бурного эффекта. Эффекта не последовало. Всё тот же, почти беззвучный, размеренный стук по клавиатуре.       Лара слегка удивилась и добавила накала:       — Его намеренно устранили, даже не сомневайтесь!       Детектив на секунду отвлёкся от ноутбука. Поправил съехавший на одну сторону, яркий невесомый шарф. Выровнял два разноцветных края. Педантично и неспешно добился идеальной симметрии. И только потом уточнил:       — Это ваше предположение, Лариса Александровна? Или у вас есть конкретные факты?       — Разумеется, есть! — Бахтина прищурилась. — Вы записываете, я надеюсь? Фактов множество. Вообще удивительно, что это случилось только сейчас! Молчанов давно мешал абсолютно всем. Ну, может, кроме Димки. Я про Савельева.       Во-первых, Виткевич. Тут и объяснять не нужно. Он спал и видел, как бы подсидеть Молчанова! Много лет дышал в спину и ждал удобного момента. Карьерист без страха и совести. Ради того, чтобы прорваться наверх, родную мать продаст. Сноб и насквозь фальшивка. Строит из себя моралиста, а сам тащится от молоденьких мальчиков. Маскируется, конечно, ловко. Почти никто не в курсе. Так, ходят слухи… Но я точно знаю — он половину кордебалета перетрахал!       Во-вторых, Дятлов. Наш Серж ядом изошёл, что его великий талант не ценят. Бесится, что их с Левицкой якобы оттесняем мы с Савельевым. Лучше бы к наркологу сходил! Последнее время то и дело появляется на репетициях подшофе, и Молчанов ему уже пригрозил, что, если тот не завяжет — вылетит вон из Малого. Сержу терять такое место никак нельзя — весь в долгах, как в шелках. А теперь Молчанова нет. Виткевич из вредности, в пику бывшему Главному, будет двигать Сержа. Других-то премьеров, кроме Димки и Дятла — это у Дятлова прозвище такое — в «Малом» нет! Можно, конечно, натаскать кого-то из вторых солистов, но на это нужно время. Да и зрители идут на уже раскрученные имена. В общем, Дятлову от пропажи Главного — одни плюсы.       Лахтинен кивнул, посмотрел внимательно:       — Про Виткевича и Дятлова я вас понял. А что вы, Лариса Александровна, скажете о Савельеве, вашем партнёре?       Бахтина ответила сразу, не задумываясь:       — О Савельеве? Вот он как раз единственный, кто должен слёзы лить о Главном! На него даже не смотрите, ему пропажа Молчанова вообще не с руки. Готова поспорить — и месяца не пройдёт, как его уберут из премьеров. Димка мало того, что дурак, так ещё и бездарь. С таким партнёром танцевать — сущее наказание. Но Молчанов его двигал, так что я не жаловалась. Лучше танцевать с поленом на первых партиях, чем с талантищем — во втором составе. Про отношения Молчанова и Савельева мне вам нужно разъяснять, или так догадаетесь?       — Так догадаюсь, — спокойно отозвался Лахтинен. — Семья Вячеслава Алексеевича была в курсе его… пристрастий?       — Семья? — Лара засмеялась, положила ногу на ногу. Полупрозрачная тонкая ткань летнего платья ничего не скрывала, и Лахтинен невольно проследил за неспешным, картинным движением. Ноги у Бахтиной действительно были на загляденье. — Семья у Молчанова, как у большинства мужиков такого уровня, числилась исключительно на бумаге. Жена и дочка-подросток живут в Лондоне, в Питере почти не бывают. Жанна, жена — дочь депутата Федотова, слыхали о таком? До Перестройки был известный партийный деятель. Потом, после Перестройки, быстренько переобулся и вошёл в команду Собчака, тогдашнего первого мэра города. В 90-х раскрутился нехило. За счёт тестя Слава Молчанов и вылез, собственно. Связи в администрации, связи в бизнесе… Если бы не тесть, сидел бы наш Главный до сих пор в штатных хореографах, как Озеров.       — Кстати… — Лара взмахнула рукой, привлекая внимание. Изящные кольца браслетов красиво блеснули на гладкой загорелой коже. Украшения выглядели недёшево. Подарки от поклонников, или заработанное тяжким трудом? — Вот вам и ещё один претендент! Озеров! Этот тоже от исчезновения Молчанова только выигрывает. Сейчас Виткевич займёт место Главного, а Озеров автоматически — место Виткевича. Неплохой карьерный рост, да и по финансам тоже. Учитывая, что у Озерова — ребенок-инвалид, для него деньги наверняка, даже важнее статуса.       — Что вы сказали про ребёнка?       Наконец-то этот «чухонец» проснулся. Вон, заинтересовался, и даже оторвался от своего ноута. Аж через стол наклонился.       Лариса вдохновилась внезапным оживлением ФСБшника и охотно продолжила:       — Ребёнок у Озерова — инвалид с рождения. ДЦПшник или что-то в этом роде. Тяжёлый, как я понимаю. Жена, естественно, не работает, сидит дома с сыном. Всё тащит на себе Сергей. Лечение, ежегодная реабилитация. Хотя врачи им давно сказали: сдайте парня в интернат, и дело с концом. Ну, они видимо, мазохисты. Всю свою жизнь потратить на ребёнка, который только слюни пускает и даже не соображает, где мать и где отец — то ещё геройство… По мне — просто глупость. Сдайте в больничку и родите другого, нормального. Нет, Озеров всё возится.       Недавно, кстати, вышел некрасивый инцидент… Но вам это, наверное, не интересно, это же не имеет отношение к театру… — Бахтина пожала плечами. — Давайте, я вам лучше про остальных расскажу…       Но Лахтинен вдруг воспротивился:       — Нет, закончите сначала про хореографа. Что там за инцидент?       — А, да ничего особенного, но некрасиво вышло, конечно. Молчанов скупердяй, зажал деньги… Сейчас расскажу по порядку.       Озеров своего сына два раза в год, весной и осенью, отправляет на реабилитацию. Ну, в санаторий, на две-три недели. Там лечат, ухаживают и вроде как потом парню немного лучше становится. Хотя, я думаю, это просто иллюзия. Но мы же видим то, что хотим видеть, так?       Санаторий обычно предлагают от государства, полностью бесплатно. Где-то по Ленинградской области или, если очень повезёт, в Краснодарском крае. А тут вдруг через благотворительный фонд Озерову предложили отправить мальчишку в Израиль, аж на два месяца. Там и климат, и врачи, и вообще, сами понимаете… Где Израиль, а где ПНД «Ромашка»!       Все расходы по лечению брал на себя фонд. Озерову и нужно-то было всего ничего: оплатить дорогу мальчику и жене, проживание, питание и так далее. Ну, хореограф у нас, конечно, не три рубля получает, но и не миллионы. Для его доходов эта сумма, видимо, была неподъёмная. Банки зарядили такой процент, что Сергей попал бы в кабалу на пару лет. Вот поэтому, говорят, он пошёл к Молчанову, просить займ или аванс. А тот ему отказал. И ладно бы просто отказал! Взял, и через пару дней демонстративно отправил Димку на стажировку в Париж. С полным проездом и содержанием за счет театра. Димулю! В Париж! Вы представляете?! Лариса даже рот скривила от злости. Видно было, что эта история до сих пор не давала ей покоя. Судя по такой реакции, Лахтинен понял, что Лару больше всего возмутило то, что её в Париж никто, за компанию с Димулей, не пригласил.       — Не знаю, как вы относитесь к ЛГБТ… Я понимаю, у вас здесь, в Европе, толерантность и тому подобное… Но, по мне, геи в театре — это приговор для всего остального состава! Уж про женщин я молчу! Они же просто не допускают нас никуда! Двигают своих «сладких», вечно у них какие-то интриги, разборки, скандалы. Поставили бы нормального мужика в руководство, хоть порядок бы навёл!       Прима вздохнула.       Да, тяжела доля красивой актрисы в среде, где больше ценятся не женские прелести, а мужские. Лахтинен даже мысленно ей посочувствовал.       И тут же вернулся к работе:       — Лариса Александровна, из ближайшего круга Молчанова вы не упомянули ещё нескольких человек… Вот, к примеру, Екатерина Сергеевна Левицкая, вторая прима… Какие отношения связывали её с главным балетмейстером?       Взгляд Бахтиной и выражение лица были красноречивы.       — Левицкая и Молчанов? Да он её терпеть не мог. И за дело. Высокомерная, манерная, и при этом строит из себя ангела. Но деваться некуда. Катерина — жена нашего драгоценного спонсора, второго по важности после Филонова. Приходилось с ней дружить.       — То есть, по вашему мнению, у Левицкой каких-то значительных конфликтов или проблемных ситуаций из-за главного балетмейстера не возникало и не возникнет сейчас?       — Нет… — с явным разочарованием признала Лара. — И оттого, что Молчанов пропал, ей ни горячо, ни холодно. Виткевич как облизывал её и пел ей дифирамбы, так и продолжит петь. У него двойной интерес. Павел Левицкий — мало того, что спонсор, так ещё и его дружок.       Лахтинен бросил на приму испытующий взгляд поверх крышки ноута, пальцы быстрее забегали по клавиатуре.       Лариса между делом отметила, что руки у ФСБшника не как у мента, а скорее, как у одного из её коллег. Ухоженные, красивой формы. Да и весь он больше похож на представителя творческой богемы, чем на сотрудника полиции. Приглаженный, модный, и с претензией на стильность. Явно парень себя любит, холит и лелеет.       — Заместитель главного балетмейстера Ян Виткевич и муж Екатерины Левицкой — друзья? — уточнил ФСБшник.       — Приятели, скорее… Кто откажется водить дружбу с состоятельным бизнесменом, вкладывающим деньги в твои постановки? Виткевич же не дурак.       Кстати, вы бы насчет Павла Левицкого тоже поинтересовались. Одно время ходили слухи, что между ним и Молчановым были то ли разногласия, то ли какой-то старый конфликт. Это было ещё до моего прихода в Малый театр, поэтому подробностей не знаю. Но то, что напряжение между ними чувствовалось всегда — факт. Можете сами у Левицкого и спросить. Он тут, на корабле. Тоже в Стокгольм плывет. Не хочет со своей драгоценной половиной расставаться. Ну и отлично! Неадекват Григорий, наш админ, меня с Катериной в один люкс заселил. И если б она не переехала сразу в соседний номер к любимому супругу, уже довела бы меня своей притворной слащавостью.       «Н-да, взаимоотношения между двумя примами — просто сюжет из классического романа про театр», — подумал про себя Лахтинен. Зависть, ненависть так и брызжут. По крайней мере, со стороны Бахтиной. Что там думает вторая примадонна, узнаем позже. А сейчас, похоже, пора заканчивать увлекательную беседу с первой свидетельницей. Она и так отработала на все сто процентов.       Без сомнений, Лариса Бахтина очень неглупа и наблюдательна. Если отбросить её личные негативные эмоции и предвзятость, информация, полученная от примы, представляет большой интерес.       Напоследок Лахтинен спросил о том, что его интересовало помимо сплетен и слухов. А именно: где была сама Лариса в ночь предположительного исчезновения главного балетмейстера. Не видела ли, не слышала чего-то необычного?       — Нет, — тут Бахтина была категорична. — Я легла спать рано, в одиннадцатом часу. Спасибо Виткевичу, с его завтраками в шесть утра! Чтобы оставаться в форме, режим нужно соблюдать. Семь часов сна минимум, а лучше — больше. В нашей профессии расслабляться нельзя. Поэтому, если что-то и происходило ночью, я не слышала.       — Что же… Лариса Александровна, спасибо за сотрудничество, — сотрудник службы безопасности привстал, прикрывая крышку ноута и вежливо намекая, что пора бы приме освободить место для следующего свидетеля.       Бахтина охотно поднялась со стула. То, что хотела, она сказала. Выложила всю правду. Пусть теперь драгоценные коллеги подёргаются, когда ФСБшник придет к ним с вопросами!       Кивнув на прощание, Лара, плавно покачивая бёдрами, направилась к выходу из конференц-зала. Лахтинен смотрел ей вслед. Красивая молодая женщина, успешная, умная, явно не обделённая благами жизни. И откуда в ней такое количество злости и яда?       Несмотря на столько лет службы, Лахтинен не переставал удивляться людям.

***

      Следующим по списку был второй премьер, Сергей Дятлов.       С ним дело пошло быстрее.       Парень оказался не менее разговорчив, чем Лариса Бахтина. Почти слово в слово, хоть и с другой интонацией, повторил всё сказанное примой про взаимоотношения Молчанова и его заместителя Виткевича (профи, талант, крут неимоверно, тащит на себе весь театр; ждал-ждал пока Молчанов сольётся, и дождался!), премьера Дмитрия Савельева (бездарность, пусть чемоданы пакует; как в Питер вернемся, Виткевич и худрук Самойлов уберут Димона из премьеров, можно ставки делать, не проиграете!), и хореографа Озерова (адекватный, только жизнью загнанный).       Про приму Екатерину Левицкую говорил осторожно, ни хорошо, ни плохо и явно боялся ляпнуть что-то лишнее про свою перспективную и влиятельную партнёршу. Про конфликт между её мужем, бизнесменом Павлом Левицким и Молчановым, был не в курсе. Или сделал вид, что не в курсе.       Задав премьеру стандартный и неизбежный вопрос: «где вы были в ночь с… на…?» Лахтинен получил несколько неожиданный ответ. Неожиданный после утверждения Бахтиной, что солисты должны строго соблюдать режим.       — С начала двенадцатого до трёх ночи — в баре. Пару раз выходил на палубу, воздухом подышать. Не спалось.       Если что, бармен подтвердит. Бар на седьмой палубе. И, кстати, ещё там был этот мальчишка… из кордебалетных. Минхо? Мико? Имя такое… странное. Мне скучно было, я с ним и поболтал. Потом пошёл в каюту. Озеров, хореограф, с которым меня поселили, судя по тишине, спал. Не знаю — слышал он, не слышал, как я пришел?       Премьер хмыкнул, потеребил пшеничный чуб.       — Я с вами сейчас полностью откровенен, комиссар, — Дятлов понизил голос. Любопытно, а этому что нужно? Оказалось, ничего криминального. — В ответ просьба: не особо распространяйтесь перед Виткевичем о моих ночных посиделках, хорошо? Сами понимаете, он сейчас за Главного, не хотелось бы проблем…       Всё ясно. У премьера и правда проблемы с алкоголем. Тут Бахтина не ошиблась.       На вопрос о личном отношении к исчезновению Молчанова, абсолютно не стесняясь, Дятлов заявил: «Пропал, и пропал. Ещё бы с собой Савельева утащил, легче бы дышалось».       На том и закончили пока.       Впечатление о премьере Дятлове у Лахтинена составилось неоднозначное. Вроде, вот он — весь, как на ладони, что вижу — то пою. А по факту, послевкусием от разговора оставалось чёткое ощущение, что премьер талантливо разыгрывал какую-то нужную роль и был совсем не так прост, как хотел казаться.

***

      Хореограф Озеров, приглашённый на беседу с сотрудником службы безопасности третьим, в отличие от своих коллег, обдумывал каждое слово.       Из всех опрошенных, Александру Лахтинену он показался наиболее адекватным.       Отвечал спокойно, без лишних эмоций.       — В ночь исчезновения Вячеслава Алексеевича Молчанова где вы находились?       — У себя в каюте. Шестая палуба, каюта 6228. Двухместный люкс. Второй пассажир — Сергей Дятлов, наш премьер.       Лахтинен кивнул. Посмотрим, что скажет о соседе хореограф.       — Расскажите про вечер и ночь подробнее. Во сколько вы пришли в свою каюту? Уснули рано? Выходили посреди ночи? Покурить, подышать воздухом, например?       Хореограф отрицательно помотал головой. Привстал и тоже, как раньше это сделал Лахтинен, отодвинул стул из-под солнечных лучей. Кивнул на бутылки воды на столе:       — Разрешите? Очень душно, а я плохо переношу жару.       Пока Озеров жадно пил воду, Лахтинен рассматривал его и делал свои выводы.       Достаточно молодой ещё мужчина, лет сорок с небольшим, а уже проблемы со здоровьем? Весь красный, как мак. Высокое давление? Что-то с сердцем?       — Итак, вернёмся к вопросу, Сергей Николаевич. Вы выходили вечером или ночью из вашей каюты?       — Нет. Я не курю, и воздухом дышать тоже не тянуло. Кондиционер работал исправно, жарко не было. А по времени… Постараюсь вспомнить точнее… Ужин закончился около половины девятого. Я прогулялся по кораблю. Дятлов звал с ним в бар, я отказался. Устал за день, да ещё рано вставать на следующее утро. Примерно в начале десятого или немного позже был в каюте. Сейчас… — хореограф вытащил телефон, потыкал в экран. — Да, в десять вечера уже точно находился в каюте. Звонил жене, звонок в 22:12. Связь была плохая, открытое море вокруг, долго не поговорить. Так, обменялись парой фраз. Потом посмотрел фильм какой-то… По внутреннему каналу парома крутили… Комедия американская, названия не помню, что-то про гонки. И всё. Уснул около двенадцати.       — Сергей Дятлов к тому времени вернулся в каюту?       — Нет, — Озеров задумался. — Похоже, он полночи так и зависал в баре. Появился только под утро. Так дверью хлопнул, что я проснулся. Пока Сергей шёл до своей спальни, задел столик в гостиной, там бокалы и бутылки с водой стояли, так вот, они упали и покатились, это я по звуку понял. В каюте уже светлело — белые ночи, сами понимаете. Рассвет ранний. Я посмотрел на часы, не пора ли вставать — был только четвертый час. Поднялся, задёрнул портьеры на окне и снова уснул. Всё.       Александр внёс информацию в свой ноут. И спросил о том, кто, по мнению Озерова, может иметь отношение к исчезновению главного балетмейстера. Или на кого это исчезновение повлияло. А также попросил дать краткую характеристику коллегам.       Тут Сергей Озеров также был сдержан и лоялен.       — Кто может иметь отношение к исчезновению? Понятия не имею, а строить теории без оснований не хочу. Кому выгодно? Откровенно говоря — многим. Звучит подозрительно, понимаю. Но это абсолютная правда. Вячеслав Алексеевич был сложным человеком. В своей работе как делец и управленец — незаменим, безусловно. Но в остальном… Тяжёлый и как руководитель, и как личность.       — Понимаю, — кивнул Лахтинен. — Расскажите о тех из ваших коллег, кто чаще всего общался с Молчановым. По служебной необходимости… По личной…       — Ян Виткевич, естественно, — начал перечислять Озеров. — Как я понимаю, чисто служебные отношения. Конфликтов между ними не припомню. Молчанов ценил Яна Тадеушевича за профессионализм и высокую работоспособность, но друзьями они точно не были. Ещё наш худрук, Эдуард Самойлов. Аналогично, насколько мне известно — только рабочие контакты. Премьеры — Дятлов, Левицкая, Савельев, Бахтина. Дирижер Сурков. Администратор Григорий Мальков.       — Всё? И ни с кем из них у пропавшего не было конфликтов, недопонимания?       Озеров сжал губы, и по его лицу Лахтинен понял: хореограф не из тех, из кого можно вытянуть сплетни и пересуды. Будет молчать и отнекиваться. Правильное воспитание и совесть — это хорошо, конечно, но не в этом случае.       Хотя кое-какую полезную информацию, и весьма неожиданную, Озеров всё же дал.       — Погодите… Конфликт был, и не далее, как в первый вечер на пароме. С Ганкевичем. Это худрук Камерного театра. На ужине он подошёл к столу, где сидели Молчанов, Самойлов и Виткевич. Между ним и Молчановым состоялся диалог, весьма напряжённый и эмоциональный. Я сидел недалеко и не мог не слышать.       Камерный театр — наш конкурент, если уместно так выразиться. Ганкевич не переносил Молчанова до зубовного скрежета. И его сложно за это упрекнуть, если честно. Молчанов в последнее время совсем оттеснил их от «кормушки».       Камерный театр который год сидит без грантов и почти без дотаций. Они там уже едва ли не на ладан дышат. Кое-как вытягивают за счет спонсоров, но и только. У меня в Камерном знакомый работает, в декораторах. Говорит, руководству даже зарплату сотрудникам периодически платить нечем. Декорации старые, лет десять не обновлялись. Про костюмы и прочее я уже молчу.       Про здание Камерного — отдельный разговор. Ему давно требуется серьёзный ремонт. Фасад осыпается, в прошлом году был случай, когда кусок лепнины отлетел на голову идущего по тротуару человека. Тяжёлая черепно-мозговая травма, подсудное дело. Ганкевич тогда писал во все инстанции. А толку? Воз и ныне там.       Так что к Ганкевичу, возможно, есть смысл присмотреться. Ему от отсутствия Вячеслава Алексеевича очевидная выгода. Пока Виткевич в ритм войдёт, в финансовых делах разберется… Да и не такой он пронырливый, как Молчанов. И связей таких у Яна Тадеушевича в администрации, комитете и прочих структурах пока нет. Камерный сейчас может быстро и относительно легко отхватить серьёзный кусок из государственной кормушки. Тем более, как мне известно, в этом месяце как раз идет распределение дотаций и планирование бюджета на следующий год. Вот так. Но это исключительно мои предположения! — уточнил Озеров.       «Хитёр, друг! — подумал Лахтинен. — И ты тоже не так прост, как кажешься. Про личные денежные обиды к Молчанову умолчал, а со своих коллег переключил моё внимание на Ганкевича. Какое трогательное «Братство кольца»!»       Нужно было узнать, как же закончилась история с лечением сына хореографа в Израиле.       На прямой вопрос Озеров дёрнулся, но быстро взял себя в руки и достаточно уверенно ответил: да, ситуация была неприятная и сложная. Но всё разрешилось, банк дал кредит, и зла на Молчанова он не держит.       Угу. Хореограф взял кредит? Под те самые, огромные проценты?       Поставив себе пометку: «Запросить кредитную историю», Александр решил, что ещё вернётся к этому вопросу позже.       Отпустив Озерова восвояси, Лахтинен посмотрел на часы.       Н-да, время летит, а ещё хотелось взять показания у Савельева и Левицкой, вместе с её супругом.       Однако тут мощный гудок подсказал сотруднику службы безопасности, что паром прибыл в очередную точку пути — порт Таллина, столицы Эстонии.       Лучше сделать перерыв, иначе артисты могут взбунтоваться, что их лишают прогулки. В конце концов, они же пока не подозреваемые, так? Да и у Лахтинена была парочка предположений, которые он хотел проверить до продолжения допроса.       Оставшиеся участники труппы, названные Лахтиненом, ожидали своей очереди сидя и лёжа на шезлонгах на открытой палубе.       Окинув их взглядом, Александр проговорил:       — Господа, благодарю за долгое ожидание и за ваше терпение. К сожалению, уложиться в изначально обозначенное время мы не успеваем. Судно прибыло в порт. Предлагаю сделать перерыв. Продолжим во второй половине дня.       В 16 часов прошу подойти для беседы господина Савельева, в 16:30 — госпожу Левицкую, в 17 — вашего супруга, госпожа Левицкая. Остальных о времени разговора я проинформирую позже.       — Вам нужен Павел? — неподдельно удивилась прима. Она сидела в шезлонге с книгой в руках и, не высказывая особенного возмущения долгим ожиданием, задумчиво смотрела на Лахтинена снизу вверх. — Но какое отношение мой муж имеет к делам труппы?       — Насколько я понял, ваш супруг вел финансовые дела с пропавшим. В связи с этим возникла пара вопросов. Не беспокойтесь, много времени это не займёт.       — Понимаю вас. Конечно… — кивнула Левицкая. — Уверена, мой муж будет только рад помочь расследованию. Я передам ему информацию.       Распрощавшись с участниками труппы, тут же радостно устремившимися по своим делам, сам Лахтинен отдыхать не стал.       Он направился прямиком в помещения службы безопасности парома. И там распорядился ещё раз прокрутить записи с видеокамер в ночь предположительного исчезновения главного балетмейстера. Ничего нового Лахтинен, конечно, не увидел. Но зато вспомнил одну важную деталь.       — Скажите, — Александр обернулся к начальнику СБ, напряжённо наблюдающему за ним, стоя за спиной, пока Лахтинен медленно, снова и снова, просматривал записи. — В лифтах у вас есть камеры наблюдения? Насколько мне известно, должны быть?       Начальник уставился на ФСБшника, как баран на новые ворота. А потом сообразил:       — Об этом никто не вспомнил, а ведь точно! Есть видеокамеры, как не быть?! Правда, устаревшие модели, видимость паршивая, но это уже не от нас зависит… Стас, — обратился начальник к одному из сотрудников, находящихся тут же, — найди записи с позапрошлой ночи из лифтов.       — Меня интересует временной интервал с часа ночи до пяти утра, — уточнил Лахтинен.       На просмотр видеозаписей, даже с быстрой прокруткой, ушло больше трёх часов. Всего лифтов было четыре: два в передней части корабля, два — ближе к корме. Ещё, конечно, были лестницы, но там камеры отсутствовали. Осталось надеяться на видео из лифтов.       Результаты оказались любопытные. И пока что показания свидетелей подтверждались. После двух часов ночи в лифтах было затишье, почти никто не спускался и не поднимался. Отследить всех немногочисленных пассажиров было просто.       Сергея Дятлова Лахтинен узнал сразу. Как премьер и говорил, он зашёл в лифт, расположенный на корме (ближе к бару) на седьмом этаже в 3 часа 12 минут. Вышел на шестом этаже, где находились каюты класса люкс, и больше в зоне видимости в лифтовых кабинах в обозначенном интервале времени не появлялся.       Зато обнаружился другой любопытный персонаж, которого Лахтинен также без труда узнал даже на нечёткой записи.       Парень из труппы, красивый худенький брюнет с кудрявыми волосами. Именно он так внимательно смотрел на Александра сегодня утром, в момент появления Лахтинена в конференц-зале. Не тот ли это танцовщик из кордебалета, про которого упоминал Дятлов? Интересно.       Парень в 02:34 зашёл в лифт на шестом этаже, но не на корме, а на носу корабля, и поднялся на седьмой этаж. Направился в барную зону? Следующее появление красавчика видеокамера лифта зафиксировала в 03:25. Парень спустился с седьмого этажа на пятый.       И теперь Лахтинену предстояло получить ответ на новый вопрос: с какой целью рядовой танцовщик находился в третьем часу ночи на шестой палубе, где располагались исключительно каюты класса люкс?

***

      Ян.       День пролетел мгновенно. Только что было раннее утро, и вот уже почти что вечер.       Какой там Таллин, какая прогулка, обед, и так далее!       Пришлось даже с середины репетиции уйти, доверившись вернувшемуся после беседы с ФСБшником Озерову.       Пусть привыкает. Скоро основная нагрузка балетмейстера ляжет на его плечи.       Кажется, я стал немного лучше понимать Молчанова, светлая ему память. Какое тут творчество, какой полёт фантазии, когда на тебе — необъятная кипа дел, требующих контроля и принятия решений!       Я получил от нашего системщика в Питере пароли к рабочей почте Молчанова, просмотрел всю переписку за последние недели, касающуюся предстоящего фестиваля в Стокгольме. Обсудил с худруком детали и вопросы, которые ранее меня не касались, но сейчас становились и моей головной болью: финансы, контакты с организаторами, контакты с меценатами и прочее, и прочее.       Едва, хотя бы поверхностно, разобравшись в финансовых моментах, переключился на низменно-бытовые. Тут мне в помощь вызвался админ Гриша. Парень молодец, быстро ввёл в курс дел, и я хотя бы получил ясное представление, как пройдёт наше турне.       В пять часов вечера, выйдя на палубу и жадно вдохнув свежий прохладный воздух, я завис, как старый системник, у которого поток входящей информации заполнил весь объём имеющейся памяти.       Голова гудела. Но зато полученные данные распределились «по полочкам», ровно и чётко.       Стоя на палубе и, в качестве средства для переключения мозга, разглядывая портовые постройки, я обратил внимание, что погода резко изменилась.       Палящее солнце сменили тёмные, низкие тучи. Ветер, холодный, порывистый, практически сдувал с палубы. Похоже, на нас надвигался тот самый циклон с дождями, ветрами и грозами, о котором предупреждали синоптики ещё накануне нашего отплытия из Питера. В сроках они ошиблись, как и всегда, и вместо конца недели непогода настигла Балтику уже сегодня.       То ли приближающаяся гроза повлияла, то ли во мне ещё шевелились остатки совести (маловероятно, но всё же…), но настроение было отвратительное.       Вроде бы, всё складывалось как нельзя удачно. Я уже практически стоял одной ногой на вершине, на которую планомерно взбирался много лет. Перспективы, открывающиеся оттуда, были поистине безграничны.       Полная свобода творчества, возможности для реализации самых амбициозных проектов, абсолютная власть в руководстве Малым театром. Естественно, ограниченная негласным диктатом Филонова и других бенефициаров, но это стандартные условия игры.       Сегодня, по факту, произошёл огромный, невероятный, долгожданный рывок в моей карьере. А я стою с кислой физиономией, и энтузиазма — ноль целых, ноль десятых процента.       Неспокойно на душе, и в мыслях полный раздрай.       И только лишь потому, что плата за блестящие перспективы — какой-то двадцатилетний мальчишка, с которым мне нужно закончить то, что и отношениями-то назвать сложно?       Какие отношения, смешно сказать… Так, приятное времяпровождение, ни к чему не обязывающее ни его, ни меня.       Но почему мне кажется сейчас, что эти «недоотношения» — самое серьёзное и важное, самое настоящее и нужное, что было у меня за всю мою жизнь?       Это абсолютная глупость, разумеется, и даже смешно так думать. Будут другие красивые мальчики, и талантливые, и умные, заглядывающие в глаза с собачьей преданностью, и охотно выполняющие все мои капризы.       Будут. Только вот нужен мне он один.       Твою ж мать…       Нет. Стоп. Так дело не пойдет.       Решение принято, и точка.       И, чтобы не дать себе шанса смалодушничать и отступить, набираю в телефоне знакомый наизусть контакт.       — Привет! — голос звучит немного удивлённо, но как ни странно, радостно. — Как ты? Уже в Стокгольме?       — Нет, — отвечаю, и вдруг осознаю, что тоже рад слышать этот голос. Он сейчас — этакий островок стабильности в стремительно меняющемся вокруг меня мире. И это успокаивает. — Ещё в Таллине. Есть срочный разговор, Лиз. Очень срочный.       Разговор продлился несколько минут, и результат был именно тот, на который я и рассчитывал.       Что же…       Дальше тянуть бессмысленно.       Я снова посмотрел на берег, на крыши домов, на свинцово-синее небо.       Глянул на часы и быстро набрал сообщение Нико.

***

      Нико.       Я не понимаю, что происходит, но после утреннего собрания, где было объявлено, что Ян теперь берёт на себя обязанности Главного, атмосфера между мной и Яном неуловимо меняется.       Нет… Не меняется… Это слишком мягкое выражение.       Всё стремительно катится в бездну.       И чем дальше, тем быстрее.       Невозможно объяснить, но это ощущалось где-то на уровне инстинкта.       Я сидел в последнем ряду, смотрел на его надменное, бесстрастное лицо, и вообще не узнавал человека, который жадно целовал меня вчера ночью, называл «своим мальчиком».       Человека, под сильным и горячим телом которого я сгорал от страсти и желания. Человека, которого я любил так, как никогда и никого до этого.       Тот, кого я видел, был не тот Ян, которого я знал. Это был абсолютно другой, незнакомый мне, чужак.       На утренней репетиции, в которой я принимал участие только в качестве зрителя, мне так ни разу и не удалось поймать на себе даже мимолетный его взгляд. А если Ян, что-то объясняя танцовщикам, проходил мимо, или просто поворачивался туда, где находился я, от него исходила настолько осязаемая волна отторжения, что казалось, её можно было потрогать руками.       А потом он и вовсе ушёл, так ни разу и не посмотрев в мою сторону.       Весь день я провёл как в лихорадочном полусне.       Я гулял по Таллину с ребятами, покупал дурацкие сувениры для папы, мамы и сестер, обедал в маленьком старинном кафе на знаменитой улице Виру, и всё это я делал на автомате, словно выполняя заложенную в меня программу. Я смеялся над Кириллом, уронившим своё мороженое на булыжную мостовую Ратушной площади, дразнил Настю, когда она упорно пыталась сделать фото на фоне башни с забавным названием «Толстая Маргарита», а в кадр постоянно влезали то другие туристы, то дорожные рабочие, выкладывающие неподалёку новую дорожку.       И всё это время в голове повторяющимся рефреном звучало и звучало: «Сегодня случится что-то очень, очень плохое».       И когда, спустя несколько минут после того, как я вернулся на борт парома, мне внезапно упало сообщение в «телеге»: «Выйди на восьмую открытую палубу, справа по ходу движения. Нужно поговорить» — уже тогда я понял.       Ян решил меня бросить.       Самое ужасное, что я не мог объяснить, откуда у меня взялось это убеждение. Потому что реальных фактов не было никаких. А этим утром я проснулся с ним в одной постели, счастливый и уверенный, что у нас всё отлично, как никогда.       Но чем дольше длилось это мучительное ощущение надвигающейся катастрофы и будущего расставания, тем больше я понимал, что это правда.       Внезапно стало холодно и жутко. Так холодно, что руки заледенели.       Реально, пальцы не слушались, когда я отчаянно схватился за поручни, отделяющие меня от расходящихся из-под белоснежного борта корабля темных волн Балтийского моря.       Всё то время, что длился наш короткий, каких-то пару минут, диалог, я старался сосредоточиться на том, чтобы Ян не заметил этот жалкий тремор рук.       Кажется, только это и помогло мне выдержать.       Вместо того, чтобы вцепиться в его футболку и завыть: «Не бросай меня, не бросай меня, не бросай!», я тупо пытался заставить пальцы не дрожать на поцарапанном синем пластике поручня.       Наверное, он даже мог ничего не говорить. Мне хватило первого же взгляда, когда я вышел на восьмую палубу.       Палуба была пуста, никого, кроме него и меня.       Он стоял, наклонившись над перилами. Налетающий холодными порывами ветер теребил светлые короткие волосы.       Эта картинка, как фото, отпечаталась у меня в памяти навсегда: низко нависающее, свинцовое небо; выкрашенная в белый цвет, с чуть желтоватым оттенком от пробивающейся ржавчины палуба. И на их фоне — сухощавая, но крепкая, до боли знакомая фигура; неизменная белоснежная футболка, подчеркивающая загар; широкие молодёжные джинсы цвета индиго.       Невозможно красивый и абсолютно, безнадёжно, катастрофически чужой.       Стало так больно, что дыхание перехватило.       Я застыл, не в силах перестать смотреть на него, запоминая, запечатлевая в памяти. Потому что уже ясно понял — это конец.       — Нико. Подойди, пожалуйста, — непривычно сдержанно и мягко звучал голос.       Я подошёл, встал рядом.       Чайки орали, как оглашённые, точно как и в шесть утра, когда я, счастливый, спешил в свою каюту, оставляя спящего Яна в разворошённой, тёплой, смятой постели. Но как же всё изменилось!       — Нико. Мне непросто сказать тебе эти слова, но лучше сделать это быстро, иначе будет только хуже.       Почему он так любит белые футболки? Нет, правда. Откуда эта страсть?       Я сжал перила, костяшки пальцев побледнели.       — Нико! Ты меня слышишь?       Я кивнул.

***

      Человек вернулся на паром довольный и слегка усталый.       День прошёл отлично.       Осталось дождаться вечера и посмотреть, как растерянная птичка угодит в хитро расставленные силки. Зацепится лапками и даст себя поймать. Её жизни ничего не грозит, но в клетке пусть пока посидит, для её же собственной безопасности.       Хммм…       Человек мысленно цокнул языком.       Что-то сегодня его потянуло на метафоры. Может, сказались два бокала вина, выпитые в том ресторанчике на берегу?       Нет, так нельзя.       Ситуация всё ещё неоднозначная, и раньше времени успокаиваться не стоит. Лишние жертвы категорически не нужны. Жестокость ради жестокости — не его метод. Сейчас он просто защищает своё право на свободу и справедливость.       И если испуганная птичка станет вести себя разумно, для каждой из сторон это будет существенным облегчением.