Без поддержки

      Александр Лахтинен.       Премьер Дмитрий Савельев оказался на удивление пунктуален. Ровно в 15:55 уже встречал Лахтинена у дверей конференц-зала.       Похвальное рвение!       Несмотря на то, что ветер разгонялся до штормового, на горизонте небо стремительно темнело, и периодически начинал покрапывать мелкий дождь, премьер мужественно ждал на открытой палубе, прячась в дверной проём и зябко кутаясь в длинный мохеровый кардиган. В этом пушистом кардигане, ярко-жёлтом, в чёрную поперечную полоску, Савельев напомнил Лахтинену большого полосатого шмеля.       — Дмитрий Андреевич, вы почему не спустились вниз? Я бы вас позвал. Проходите быстрее!       Открыв зал и пригласив премьера зайти, Александр включил верхний свет. И всё равно, из-за туч за окнами в помещении было сумрачно и уныло. Зато не так душно и жарко, как утром.       Премьер суетливо отряхнул свой «шмелиный» наряд, поспешно уселся на предложенный стул напротив ФСБшника и, выпрямив спину, преданно уставился на Лахтинена большими круглыми глазами. Ни дать ни взять спаниель в ожидании команды.       Почему именно спаниель, Лахтинен не мог сказать. Но возникли именно такие ассоциации.       И опять, как и при разговоре с Дятловым, у Александра создалось впечатление, что премьер переигрывает. Прикидывается глупее, чем есть на самом деле. И более… Как бы это сказать…       Больше чем толерантный, в силу определенных обстоятельств, Лахтинен даже в мыслях сформулировал фразу очень аккуратно.       В общем… Казалось, что Савельев хотел выглядеть даже более… «гейским», чем это было в реальности. Так могло быть только в одном случае. И если предположения Лахтинена окажутся верными, очень многое в поступках свидетеля сразу объяснится.       А пока и правда поведение премьера выглядело подозрительным.       Первый из всех опрошенных сегодня свидетелей, кто ощутимо нервничал. И как ни пытался это скрыть, не выходило.       Да, Бахтина и прочие, видимо, правы! Актёр из Дмитрия Савельева — так себе.       — Дмитрий Андреевич, расскажите о вечере накануне пропажи господина Молчанова. Как можно подробнее. Где и в какое время были. С кем общались. Когда ушли в свою каюту.       Савельев вздохнул. Покрутил сверкающее камнями колечко на левой руке. Бриллианты или подделка?       — Ой, вы знаете, Александр… Простите, не расслышал ваше отчество…       — Просто Александр, пожалуйста. Мне так привычнее.       Савельев снова вздохнул. Поёрзал на стуле. — Я даже и не знаю, что вам рассказать, Александр. Ну… С самого начала рассказывать? Поднялся на борт. Разместился в каюте. К сожалению, каюта хоть и люкс, но двухместная. Немного… некомфортно. Но понимаю, понимаю… Экономия превыше всего!       Н-да. Вы бы, Дмитрий, про экономию и некомфорт в люксе посетовали вашим коллегам из кордебалета. Тем, что на четвёртой палубе в каютах без окон обитают.       — Со мной в каюте вторым пассажиром — наш дирижёр, Сурков. С ним поговорил. Потом пошёл осматривать корабль. Потом было собрание коллектива, здесь, в конференц-зале. Потом ужин. После ужина снова погулял по кораблю. Вернулся в каюту. Кажется всё.       — Ясно, — Лахтинен закончил печатать, откинулся на спинку стула. — Во сколько точно вы вернулись в каюту?       — Ой, ну я не помню… Часов в десять, в одиннадцать, наверное.       — И больше каюту не покидали до утра?       Премьер дёрнулся.       — Нет. Не покидал.       Глаза спаниеля стали ещё более круглыми. И очень честными. Первый признак, что свидетель врёт.       Лахтинен потёр переносицу, вздохнул. Прикрыл крышку ноута. И, доверительно наклонившись ближе к свидетелю, сказал:       — Дмитрий… Вы же понимаете, надеюсь, что я буду опрашивать всех. И вашего соседа по каюте тоже. Подумайте, пожалуйста, а я снова повторю свой вопрос. Вы покидали вашу каюту поздно вечером?       Премьер покраснел. Потеребил рукав полосатого кардигана.       — Я… ошибся. Да, покидал. Выходил подышать воздухом.       «Как среди вас много любителей свежего воздуха! — насмешливо подумал Лахтинен. — Кого ни спроси, весь вечер и всю ночь так и бегали дышать!»       — Во сколько выходили?       — Ну… Не помню точно. Где-то… в час ночи.       — И долго дышали?       Дмитрий снова покраснел.       — Примерно… до трёх.       Лахтинен мысленно закатил глаза. Господин Савельев и правда идиот, или притворяется?       — Дмитрий Андреевич. Вы хотите сказать, что с часу ночи до трёх сидели на палубе и дышали? И никто вас, разумеется, не видел?       — Н…никто.       Лахтинен хлопнул по столу рукой так, что Савельев подпрыгнул.       — Дмитрий Андреевич. Прекращайте этот цирк. Вы понимаете, что дело серьёзное? Идёт расследование обстоятельств пропажи человека. Со дня на день делу присвоят статус «убийство», для ускорения хода расследования и расширения полномочий. Вас могут привлечь за лжесвидетельство, или ещё хуже — в качестве подозреваемого. Поэтому ещё раз спрашиваю: где вы были в интервале с часа ночи до трёх?       Несчастный премьер, уже не красный, а бледный, обречённо поник и пробормотал:       — Я был… У меня была встреча.       — С кем, Дмитрий Андреевич? С пропавшим Молчановым?       Савельев отрицательно замотал головой.       — Нет, нет! Что вы! Я Сла… Вячеслава Алексеевича с ужина не видел.       — Тогда с кем?       Премьер на секунду «завис». Наклонил голову так низко, что Лахтинен не видел выражения его лица за длинными чёрными прядями волос, упавшими на лоб.       А потом вдруг выпрямился, отбросил чёлку и, глядя в глаза Лахтинену, совсем другим, серьёзным, решительным тоном заявил:       — Я встречался с Борисовой Анастасией. Танцовщица кордебалета. Мы сидели в Sky баре, здесь, на девятой палубе. За угловым столиком. Там есть такие, дальние, в нише. Чтобы никто не видел. Этот бар непопулярный, тем более в час ночи. Большинство пассажиров сидят в барах и ресторанах на седьмой и восьмой палубах. Я не первый раз этим паромом плыву, знаю. Бармен нас точно запомнил, мы там так поздно были единственные.       — Анастасия сможет подтвердить ваши слова?       — Да, конечно, — Савельев пожал плечами. Посмотрел устало. Вот теперь перед Лахтиненом сидел реальный человек. А не глянцевая картинка напоказ. — Собственно, скрывать что-то о нашей связи уже бессмысленно, да? Мы с Настей встречаемся больше года. Отношения серьёзные.       — Почему скрывали? — негромко спросил ФСБшник. — Из-за господина Молчанова, так?       Дмитрий кивнул.       — Естественно. Как я понимаю, мои участливые коллеги уже посвятили вас в суть моих отношений с Молчановым? Значит, повторяться нет смысла.       Так вот, вы догадываетесь, наверное, как бы Молчанов воспринял информацию о том, что у меня есть женщина. Хотя я изначально не скрывал от него, что я — би.       Слава был… был очень… жёстким, авторитарным даже. Понять и простить — не его случай. Он бы не только выкинул меня из Малого театра, но и в другие театры города мне все пути перекрыл. Поэтому к расставанию нужно было подготовиться. Если уж совсем откровенно… в том числе и материально.       Деньги. Мне нужны были деньги. Я планировал после возвращения с гастролей объявить Славе, что ухожу от него и переезжаю в Москву. У меня там знакомые по Академии. Недавно пообещали место в Большом. Во втором составе, естественно, не в солистах. Но мне и этого пока достаточно. Да и вообще… Я же не идиот. Прекрасно знаю свои способности. Точнее, их полное отсутствие. Деньги нужны на первое время, пока мы с Настей обоснуемся в Москве. Жалование у премьера в Малом хорошее. Хотел подкопить, поэтому держался до последнего.       Вот теперь картинка в голове Лахтинена наконец сложилась.       Остались лишь небольшие детали, и их он тоже выяснит, решил Александр. Но немного позже.

***

      Следующая свидетельница производила благоприятное впечатление.       Спокойная, собранная, серьёзная.       И очень красивая. Не вызывающей, соблазнительной красотой Ларисы Бахтиной. А утончённой, изящной, на первый взгляд незаметной. Про таких говорят восхищенно: «очаровательная!», и провожают долгим взглядом.       Разговор вышел коротким, но содержательным.       Екатерина Левицкая ответственно и подробно ответила на все заданные ей Лахтиненом, вопросы.       Вначале не было ничего интригующего.       После ужина Екатерина вместе с мужем посидела в баре, недолго, меньше часа. Прогулялась по верхней открытой палубе. Но к вечеру стало прохладно, и супруги быстро вернулись в каюту. Вечером прима долго не могла уснуть, читала.       А вот тут началось интересное.       — Примерно в … Нет, точно не скажу… Но примерно в два часа ночи вдруг послышался шум за дверью. Голоса, громкие. Похожие на ссору или драку. Паша тоже не спал. Выглянул в коридор.       Прима на минуту задумалась и спросила мягко:       — Скажите, та информация, что я вам сообщу, останется только в рамках следствия? Мне бы не хотелось, чтобы кто-то кроме вас, или других сотрудников полиции, был в курсе. От шумихи может пострадать небезразличный мне и Павлу человек.       Лахтинен посмотрел серьёзно и твердо ответил:       — Не беспокойтесь. Информация, переданная следствию, не подлежит разглашению.       — Хорошо. Тогда продолжаю. В коридоре у соседней каюты Паша увидел Яна Виткевича, заместителя главного балетмейстера. Ян наш хороший друг, и мой, и Паши. Почему я спрашивала о конфиденциальности… С Яном был молодой человек. Из нашей труппы. Николай Дадиани. И судя по тому, что рассказал Паша, у них происходила ссора. Не деловая.       — Я вас понял, — Александр равномерно набирал текст, не поднимая глаз на свидетельницу. — Что случилось дальше?       — Увидев моего мужа, они замолчали. Парень убежал, а Ян попросил Пашу зайти к нему. Он был на взводе, и ему нужно было выговориться. Паша предупредил меня, что вернётся нескоро. Взял электронный ключ от каюты и ушёл.       — Во сколько вернулся ваш муж, Екатерина Сергеевна?       — Примерно через час. Около трёх ночи. Опять-таки, точно не скажу. Я уже засыпала. Услышала, что Паша пришёл, успокоилась и уснула.       Лахтинен что-то отметил у себя в записях. Взглянул на приму.       — Екатерина Сергеевна, в каких отношениях вы были с пропавшим? Были ли у вас разногласия? Конфликты?       Левицкая задумчиво смотрела в окно. Там ещё больше стемнело от набежавших предгрозовых туч.       — Это сложный вопрос. Вы знаете, прямых конфликтов с Вячеславом у меня не было. Был один неприятный эпизод. Но это произошло много лет назад. Актуальна ли такая информация?       — Актуально всё, что имеет отношение к пропавшему.       — Лет десять назад, когда я только пришла в Малый театр, у нас с Вячеславом вышло некое недопонимание. Если говорить прямо и без кокетства — он настойчиво навязывал мне общество одного из своих знакомых, достаточно влиятельного человека. Я, естественно, отказалась. Молчанов не принял мой отказ всерьёз. Подстроил встречу под предлогом делового ужина. Мне удалось благополучно выйти из этого… инцидента. Но, естественно, осталось неприятное воспоминание. Опять-таки — это было очень давно. И с тех пор других конфликтов не возникало.       ФСБшник, отпустив свидетельницу, не сразу пригласил на беседу её супруга. Наоборот, перенёс разговор на более позднее время.       Нужно было осмыслить полученную информацию. И переговорить кое с кем ещё.

***

      Ян.       На вечерней репетиции, спешно назначенной Озеровым на шесть часов вечера по моему указанию, я полностью ухожу в тень, предоставив Сергею управлять процессом. А сам усаживаюсь в дальнем ряду, чтобы не отвлекать ни своего новоявленного «зама», ни артистов.       Всем и так хватило эмоций вне сцены. Бесконечные пересуды, сплетни и теории заговора, касающиеся исчезновения Молчанова, нужно было пресечь.       Взбудораженная обстановка существенно понижала дисциплину в труппе, и это становилось проблемой. Ведь необходимый для успешного выступления внутренний настрой сам по себе не возникнет.       Значит, будем его создавать.       Поэтому, дорогие коллеги, никакого вам расслабленного вечера в барах и ресторанах. Навёрстываем упущенное, отрабатываем в полную силу.       А я понаблюдаю. И даже знаю, за кем.       После недолгого разговора на палубе, где я коротко и максимально сухо постарался изложить Нико расстановку сил, я был уверен, что на вечернем прогоне он снова отработает свой номер плохо. Нервы, сопли, переживания и так далее.       Но мальчишка удивил.       На меня он вообще не смотрел. Не искал взглядом, не вздрагивал тревожно.       Нет. Ни ожидаемой растерянности, ни волнения я не увидел.       Парень был максимально собран и сосредоточен. Внимательно слушал то, что говорил ему Озеров. Спокойно и чисто выполнял самые сложные элементы.       На юном лице застыло упрямое выражение, красивый рот кривился в презрительной гримасе.       Интересно, интересно…       Почему-то меня это, чёрт побери, задело.       Ах ты, засранец маленький! Презираешь меня, значит, за мои низменные материальные приоритеты?       Ну, ну… Поговорим лет через пять. Когда тебе тоже будет что терять.       Легко быть бессеребренником и идеалистом, если жертвовать при этом ничем не нужно. Просто потому, что у тебя ничего и нет.       Тьфу…       Осекаюсь и действительно чуть ли натуральным образом не сплевываю на пол, как последний гопник.       Что это, вообще, сейчас было?!       Я что, мысленно оправдываюсь перед этим сопляком?!       Что за…       Чтобы не сорваться, вскакиваю и выхожу из зала.       Спускаюсь в бар, заказываю эспрессо покрепче. Не люблю кофе, но сегодня можно. Впереди — ночь без сна, нужно слишком много сделать, а времени мало.       Пока сидел у стойки, рассматривая разнообразный арсенал бутылок в баре, ожидая заказ, обратил внимание, что судно-то не движется. На часах уже половина седьмого вечера. Отплытие обозначено в расписании на 18:00. А по факту — паром стоит.       Бармен тоже не в курсе, мне ничего внятного сообщить не смог. Техническая задержка…       Ну, допустим. Хотя странно…       Допиваю кофе, возвращаюсь в зал. И сразу взгляд, предатель, ищет Нико.       Ага… Вот он где, поборник максимализма!       Мальчишка стоит в окружении молодёжи из кордебалета и, как ни в чём не бывало, болтает и смеётся.       Кто это там рядом, а?       Так, девочку я знаю, а что за парень? Рыжий, высокий, лет двадцати. Под стать Нико.       Молодой, козёл… Ржёт и прямо так и лезет, виснет на Нико.       До меня доносятся отдельные слова. На каком птичьем языке они говорят?       Агриться, флексить, чекать… Ничего не понять.       И почему этот рыжий жираф хлопает Нико по спине и называет его «мейтом»?       Как-к-кой, нахер, мейт?!       В это время Озеров, умница, разогнал эту детсадовскую тусовку. Отправил всех отрабатывать батманы.       И снова мой взгляд притягивает стройная гибкая фигура, гордый профиль, длинная изящная шея.       Не выдерживаю.       Встаю, поднимаюсь на сцену. Обсуждаю с Озеровым рабочие моменты, исподтишка любуясь тем, кто, находясь в паре метров, якобы в упор меня не замечает.       Вот сучонок!       Глядя на упрямую физиономию Нико, я испытываю одновременно и злость, и восхищение.       Играешь на публику, малыш? Или действительно наплевать? Слабо верится.       Возвращаюсь в зрительный зал.       Только усаживаюсь, как за спиной хлопает дверь.       Я недовольно морщусь. Кого там ещё принесло?       Раздражающий, тягучий выговор не оставляет вариантов.       — Господин Виткевич, мне нужно переговорить с одним из ваших артистов.       Вот так, значит.       Уже ни здрасьте, ни разрешите. Наглеешь?       — Во-первых, попрошу в следующий раз не мешать рабочему процессу. Во-вторых, мы и так скоро закончим. Подождите полчаса, и говорите, сколько хотите. А пока, — киваю на кресло рядом, — присаживайтесь.       ФСБшник играть по моим правилам отказывается.       — Ждать здесь не вижу смысла. Передайте вашему артисту, чтобы, как освободится, подошёл на пятую палубу, каюта номер 5518. Допрошу его там.       Любопытно. «Допрошу»?       Какие формулировки появляются у господина Пуаро! А начинал стелить-то мягко…       — Кого именно вы хотите допросить?       Ответ неприятно удивляет:       — Мне нужен Дадиани Николай Ираклиевич.       Нико?!       К недовольству присоединяется навязчивая тревога. Зачем полицейской ищейке понадобился Нико? Какое отношение он может иметь к расследованию исчезновения Главного?       Остаётся надеяться, что эта кудрявая рассеянная голова ни во что не влезла ненароком.       Не выдавая эмоций, небрежно киваю:       — Хорошо, отправлю его к вам после репетиции.       Лахтинен уже собирается уходить, но внезапно притормаживает и, посмотрев на сцену, спрашивает:       — Дадиани — это тот, темноволосый, высокий, третий слева?       Тон голоса и взгляд мне не нравятся. Сухо отвечаю:       — Вы не ошиблись.       Он молча кивает и, наконец, уходит.       Скатертью дорожка! Настроение ещё больше портится.       Этот тип, Лахтинен, определённо, меня раздражает.       И этот рыжий длинный, из кордебалета — тоже.       Кстати, почему это он прохлаждается, пока остальные выкладываются?       Снова выхожу на сцену.       — Имя?       Рыжий растерянно щурится.       — Ки… Кирилл.       Хмыкаю. Делаю физиономию поотвратнее. И включаю «режим асфальтного катка»:       — Ки-Кирилл, ты на репетиции всегда работаешь вполсилы? Если нет зрителей, можно забить и всё делать спустя рукава? С таким отношением место не в основном составе Малого театра, а в Мюзик-Холле на подтанцовках. Кстати, насколько мне известно, у них вечная нехватка артистов. Так что тебя там примут с распростёртыми объятиями, Кирилл.       Жираф зеленеет от ужаса и что-то мямлит, но я уже не слушаю. Поворачиваюсь к Озерову:       — Завтра утром молодой человек придёт на репетицию на полчаса раньше. Будет отрабатывать то, на что забил сегодня. Сергей, проконтролируй.       И победно удаляюсь, окружённый испуганным молчанием.       Дело сделано. Теперь Жирафу станет не до Нико. Будет сидеть, дрожать и гадать, когда его уволят.       Естественно, никого увольнять я не собираюсь. Но припугнуть, в назидание остальным, никогда не лишнее. Пусть не расслабляются. А заодно и держатся подальше от моего… будущего солиста.

***

      Нико.       — Пиздец… Чего он до меня докопался? — ошарашенно пробормотал Кирилл, поправляя рыжий чуб и глядя вслед Яну, спускающемуся со сцены в зрительный зал.       — Разговоры прекратили! Скворцов, battement tendu и pas de ciseaux отрабатывай. Тебе мало одного предупреждения? Дадиани, ты тоже не отвлекайся! — Озеров был непривычно раздражён. Видимо, злился, что из-за Кирилла ему тащиться завтра сюда на полчаса раньше.       Я стиснул зубы и яростно стал «отрабатывать» батманы.       Кажется, я догадывался, в чём причина наезда на Кирилла.       Ян решил окончательно меня уничтожить. Лишить друзей, выдавить из театра. И начал с Киры, а за ним наверняка последует и Настя.       Ну да, логично. С остальными ребятами у меня и так натянутые отношения, после неожиданно свалившегося адажио Ферхада.       Злость и опустошение накатили одновременно.       Ну, ладно, я понимаю желание Яна избавится от меня. Не хочет видеть рядом бывшего любовника.       Но Кирюха-то за что огребает? Такой низости я от Яна не ожидал.       Сегодня, когда он сказал мне там, на палубе, что между нами всё кончено, меня словно окатило ледяной волной. Я стоял и слушал его рациональные объяснения, а реакции не было никакой. Как будто кто-то вытащил из меня батарейки.       Нет, он был очень убедителен!       Без всяких дурацких прелюдий сказал конкретно и честно: политика высшего руководства театра резко негативна по отношению к ЛГБТ-сообществу. Возглавить труппу человеку с «неправильной» ориентацией не дадут. Рисковать своим назначением он не намерен. Поэтому…       «Мне жаль, Нико, но на этом нам придётся закончить».       Когда он ушёл, кивнув на прощание и с какой-то унизительной жалостью посмотрев на моё явно потерянное и некрасиво скривившееся лицо, весь мир разлетелся вдребезги.       Мне захотелось только одного — исчезнуть. Просто перестать быть.       Потому что как это — быть без Яна, жить без Яна — я представить не мог.       А потом на смену тупому смирению внезапно пришла злость.       Злость от понимания того, что Ян, такой взрослый, такой умный, такой сильный, взял и прогнулся перед системой. Оказалось, что новая должность ему важнее всего, и он избавился от меня, как от позорной привычки.       Хотя, а я ведь и правда просто позорная привычка. Никак не соответствующая его статусу, ни нынешнему, ни будущему.       Давай уж честно, Нико. Ты всегда был на много уровней его ниже.       А если ты что-то там нафантазировал себе, как долбаная гейская Золушка, то это, блядь, твои личные проблемы.       Пора повзрослеть и понять, что мир розовых пони остался в детстве. А вокруг — суровая реальность. Где такие статусные мужики, как Виткевич, с удовольствием трахают таких нестатусных лохов, как Дадиани.       А потом отряхивают член и едут домой, к своим статусным жёнам, реальным или фиктивным. К своим трёхэтажным коттеджам за железными бронированными заборами. К своим статусным друзьям, с которыми не стыдно показаться на премьере в Мариинском или Малом театре, в первых рядах партера, в литерных ложах.       А вы, остальные, сидите на задних рядах или на галёрке и не отсвечивайте. И будьте готовы по первому щелчку пальцев быстренько подставить хорошо смазанный и растянутый зад.       И тогда, если ооочень повезет, вам, в виде подачки, небрежно бросят с барского стола кость в виде второстепенной роли, или поездки на Мальдивы, или … Что там ещё у нас в приоритете?       Я захлебнулся яростью и, выдохнув, решил — ну уж, нет! Я не сдамся!       И ныть, и страдать, как в прошлый раз, когда Ян вытолкал меня из своего люкса, не буду. Обойдётся!       Поэтому на вечерней репетиции, неожиданно назначенной Озеровым, я сделал морду кирпичом, и вёл себя так, словно мне вообще пофиг. И на Яна, и на то, что он меня вышвырнул. Пусть видит, что мне охуенно и без него!       И правда, чего ныть? Мне что, парней мало в этом, блядь, мире? Да они на меня бросаются, как собака на кусок мяса. Вот тот парень из бассейна, например. Точно! Тот парень. Как приеду, сам к нему подойду, чего выёбываться? Тело у него что надо, я рассмотрел. И моложе Яна, кстати. Лет на десять. И то, что в плавках, тоже зачётных размеров. Это я тоже заценил.       Хотя…       Судя по всему, после возвращения в Питер, мне не до парней в плавках будет. С вероятностью в тысячу процентов, мне срочно нужно будет искать другое место, другой театр.       Но как? Куда я смогу устроиться? Перебежчиков из других трупп брать не слишком любят. Да ещё и лето, не сезон. Все театры на гастролях, половина труппы — в отпусках.       Где я найду место хотя бы в кордебалете?       И как возвращаться снова на начальную точку, когда уже ощутил азарт и упоение сольного танца? Когда так близко была мечта, когда почти поймал Жар-птицу за сверкающий хвост.       Ноги и руки на репетиции методично выполняли привычные движения, а голова была занята абсолютно другим.       И тут…       — Дадиани.       Я даже подпрыгнул от неожиданности.       Голос звучал прямо за спиной.       Я быстро обернулся.       Ян, снова стоя на сцене и глядя куда-то выше моей головы, отрывисто бросил:       — Завтра придёшь сюда к семи утра. И… Залесская, Смирнова и Федотова, — Виткевич кивнул на девчонок из кордебалета, — то же самое. Придёте завтра в 7:00. Подготовьтесь. Будет просмотр.       Тут и у меня, и у девчонок глаза стали, как блюдца.       Потому что подобное заявление от ВРИО главного балетмейстера могло обозначать только одно.       Ян набирал новый дуэт.       И не просто дуэт! А дуэт, где именно мне отводилась лидирующая роль! Ведь именно под меня, судя по всему, будет подбираться партнёрша!       Реально, я уже ничего не понимал! Все действия Яна вообще не поддавались никакой логике.       Сначала он рвёт со мной, мотивируя это тем, что наша связь похоронит его карьеру. Потом терроризирует моих друзей. Я ожидал, что следующим шагом будет предложение уволиться по собственному. Дабы я больше не отсвечивал Яну своей физиономией перед его священным ликом.       А тут — удар электрошокером! Он берёт, и выдвигает меня на сольные партии?!       После такого заявления ни о какой сосредоточенности на репетиции не могло быть и речи. Хоть я очень старался не отвлекаться, мысли понеслись вскачь.       А отвлекаться как раз было нельзя. Зная характер Яна, он мог поменять своё решение в любой момент. Стоило мне накосячить, и прощай, надежда…       Напряжение не отпускало, и каждую секунду я чувствовал на себе тяжёлый, пронизывающий взгляд, отслеживающий любое моё движение, любой несовершенный жест.       Время тянулось бесконечно, но наконец Озеров объявил: «На сегодня достаточно. Все свободны».       Я поскорее натянул поверх трико спортивки и свитшот и, наперегонки с Кириллом, галопом ломанулся к выходу.       Хотелось есть, это раз. И спокойно подумать над тем, что вообще такое происходит, это два.       Желанная дверь уже была близка… как вдруг, на самом пороге, меня ухватила властная, цепкая рука.              — Задержись!

***

      Паром «Мария».       18 часов 50 минут.       Человек незаметно посмотрел на часы.       Почти семь вечера. А паром «Мария» так и не вышел из порта Таллина.       Непогода спутала все планы. И это беспокоило не меньше, чем то, что загадочный свидетель до сих пор был не найден.       Птичка оказалась не птичкой, а мышкой. Сидит тихонько и что-то выжидает. Видимо, придётся действовать более напористо.       Зато в целом ситуация складывается очень неплохо.       Похоже, круг подозреваемых расширяется. И это превосходно!       Смешно сказать, но то, что Главный был насквозь прогнившим мерзавцем, сыграло Человеку на руку. Можно ставки делать на то, что в отчётах, отправленных в ФСБ, сам чёрт ногу сломит. Претензии к Молчанову были у всех, начиная от последнего уборщика в театре и заканчивая Премьерами.       Человек нахмурился.       И всё же, ни одна причина не могла сравниться с той, что была у него.       Болезненное, тянущее чувство снова накрыло. Тоска вытягивала жилы, ярость отбирала последние силы.       Когда, той самой ночью, тёмные воды Балтийского моря сомкнулись над безжизненным телом, Человек всей душой надеялся, что это мучительное чувство уйдёт. Уйдёт навсегда. Останется только лёгкая грусть и воспоминания. И осознание, что он отомстил.       Но этого не произошло. Боль, ярость, ненависть по-прежнему отравляли каждую минуту, каждый день и час.       Ровно с того момента, когда он узнал.       Сожаление, что он выбросил конверт в море вместе с телом было нелогичным, и от этого ещё более сильным. Понятно, что подобные улики нельзя оставлять.       Но ему сейчас так не хватало возможности посмотреть в родные, любящие, сияющие глаза.       Чтобы снова убедить себя в том, что он всё сделал правильно.