Без поддержки

      Ян.       Дуэт.       Что означает это понятие, знает любой человек, даже не искушённый в искусстве.       Дуэт — это слияние, союз, абсолютная гармония двух существ.       Чтобы создать совершенный дуэт в балете, нужна не только техника, не только пресловутая «станцованность» партнёров.       Нужно нечто гораздо большее — глубинное, интимное, духовное понимание между двумя людьми. Нужно чувствовать своего партнёра, доверять ему так же, как себе или даже больше.       Понимать, чем дышит другой, реагировать на его малейшее движение, на каждый мимолётный жест. И главное — разделять и поддерживать в партнёре рождающееся в танце вдохновение.       Если этого нет, если дуэт всего лишь технически заявленный номер — ничего не получится. Не возникнет магия танца, не вспыхнет божественный огонь.       И зритель, добросовестно наградив трудолюбивых артистов аплодисментами, спокойно уйдет из театра, не унося в себе ничего, кроме лёгкого равнодушного удовлетворения.       Магии не будет. Оваций, неистовства, горящих глаз, всплеска энергии и эндорфинов, сносящих всё, захватывающих зрительный зал и артистов — ничего этого не будет. Останется просто отлично отработанный номер. Но это уже не искусство.       Поэтому так важен истинный дуэт двух танцовщиков. Когда в нём сливаются все составляющие: единое дыхание, единое понимание музыки и танца, схожие темпераменты — тогда и рождается настоящий дуэт.       Похоже на любовный союз, не так ли? Да, несомненно.       А это значит, что выбирать партнера для танца нужно не менее тщательно, чем партнера для любви.       И я решаю заняться этим вплотную.

***

      Нико пытается выйти из зала одним из первых. Случайность?       Хватаю его за рукав. Чуть придерживаю и тихо говорю:       — Задержись…       Он смотрит удивлённо, отстраненно. На секунду замирает, потом пожимает худыми плечами.       — Хорошо…       Бросает Жирафу:       — Кир, ты иди, я попозже подойду.       Жираф смотрит на меня опасливо, на Нико — сочувственно. Кивает и молча уходит.       Ждём, пока выйдут все.       Игнорируя вопросительный взгляд Озерова, уходящего одним из последних, договариваюсь с ним о встрече за ужином:       — Сергей, с тобой увидимся через полчаса в ресторане. Присоединяйся ко мне и Самойлову.       Вижу, что он явно польщен. Это приглашение — окончательное подтверждение его повышения. Все мысли о моём странном поведении по отношению к Нико тут же вылетают у Озерова из головы. Это явственно отслеживается по его лицу. Внимание Сергея переключилось на собственные дела, своя рубашка всегда ближе к телу. Мнение остальных членов труппы по поводу повышенного внимания к одному из танцоров кордебалета меня вообще не волнует. Завтрашнее заявление, которое я сделаю перед утренней репетицией, разом отметёт все вопросы и заткнёт рты любопытным.       Закрываю дверь за последним выходящим. Нико настороженно следит, как я поворачиваю ключ. Кстати, не забыть вернуть ключ на ресепшн…       Киваю на ряд стульев перед мини-сценой:       — Сядь. Нужно поговорить.       Он садится, всё так же с подозрением глядя на меня снизу вверх огромными чёрными глазищами. От одного этого взгляда у меня всегда встаёт. Вот и сейчас не исключение. Блядь…       Чтобы отвлечься, пару раз прохожу туда-обратно. Смотрю на окна, прикидывая… Окна большие, панорамные, не малюсенькие «иллюминаторы» в каютах, и завешены пластиковыми жалюзи.       Снаружи совсем стемнело. Не столько от вечернего времени — всего-то восьмой час, на Балтике в июне это только-только лёгкие сумерки, сколько от непогоды. По стёклам стекают частые капли дождя, раскаты грома приближаются. Один раз громыхнуло совсем рядом, и яркая вспышка осветила небо на горизонте.       Закрываю жалюзи плотно, по всему ряду окон.       А потом выключаю верхнее освещение в зале. Остаётся только подсветка над сценой.       Нико вздрагивает, но молчит. Ждёт.       Встаю перед ним, сидящим. Его катастрофические глаза — как раз напротив моей ширинки.       Су-у-ука Филонов, со своим «электоратом» и «скрепами»… Если б не он…       Мысленно матерясь, адским усилием воли переключаю мысли. Смотрю на Нико.       — Как ты понял, я планирую сформировать новый дуэт.       Кивает, и снова, блять, молчит.       Ладно, бурного проявления восторга я не ожидал, но хоть радостную мордаху мог бы изобразить, приличия ради? Или он не понимает, что для него значит этот шаг?       — Савельев с сентября будет переведён на вторые партии. И Бахтина тоже. Мне нужен новый перспективный дуэт, на подхвате у Левицкой и Дятлова. К чему я веду? Пока только к тому, что у тебя не будет этим летом ни отпуска, ни свободного графика. Времени до начала нового театрального сезона — два месяца. Это очень мало. Репетиции будут каждый день, за исключением воскресенья. Строгий режим. Полная дисциплина. Никаких поблажек.       Открыть сезон я планирую «Жизелью». Партия графа Альберта одна из сложнейших, но память у тебя хорошая, технику подтянем. Я переговорю с Озеровым, он составит индивидуальный график репетиций. В пару тебе планирую поставить Вику Смирнову. Девочка талантливая, быстро всё схватывает.       В ответ — тишина.       Твою мать, Нико! Да скажи ты хоть что-то!       Я же тебе практически вручаю корону и скипетр, тащу тебя, дурака, в солисты первого состава!       Он бледный, глаза горят, на лице сменяется тысяча разных эмоции.       Но молчит!       Нико, осёл упрямый, ты что, совсем говорить разучился? Дал обет молчания?       Во мне поднимаются злость и азарт. И ещё внезапно, абсолютно не логично — огненное желание, такое неудержимое, что впору взвыть, как озабоченный волчара.       Больше всего мне сейчас хочется толкнуть мальчишку к стене, развернуть, сдернуть серые спортивные брюки, стащить обтягивающие лосины-трико под ними, нагнуть и овладеть. Доказать своё право на это красивое гибкое тело. Взять, покрыть, как покорную сучку.       Только вот покорности в этих тёмных глазах я сейчас и не вижу.       Поднимаюсь на сцену.       Чёрт. Надеюсь, он не заметит мой стояк под широкими джинсами. Не хочу давать ему преимущество.       — Иди сюда! — командую, как обычно.       Поднимается, становится рядом.       Нужно пояснить — практически все артисты балета, даже занятые только в массовках, почти наизусть знают основные партии. И женские, и мужские. Когда по сотне раз за год видишь выступление солистов, сам танцуя в кордебалете, память фотографирует все вариации и общий рисунок спектакля.       — Помнишь начало первого действия? Дуэт Альберта и Жизель? Сцена перед домом? Кивает.       — Тогда посмотрим, насколько хорошо. Партию Альберта веду я. Ты будешь за партнершу.       Хмыкает. Да, это тебе за твою безразличную гримасу. Снимаю любимый вязаный кардиган, делающий меня, по словам Лизы, похожим на дедка-пенсионера. Остаюсь в футболке и джинсах.       С сомнением смотрю на покрытие так называемый «сцены». Доверия оно не внушает. Оставляю свои родные ботинки. Лето, они из достаточно тонкой кожи, подошва гнется хорошо. Сойдет.       В конце концов, это же не полноценная репетиция. Так, проба пера.       Мне нужно понять, насколько мальчишка готов к сольным партиям.       Может, я переоцениваю его талант? И это просто гормоны бьют мне в голову? Особенно те, что отвечают за грядущий длительный недотрах.       Он между тем стаскивает серые спортивки, свитшот. Остаётся в обтягивающем чёрном трико и чёрной же тонкой футболке.       — Как сказал один гениальный танцовщик, и я с ним полностью согласен, «Жизель» — это история не о любви, Нико. Это история о соблазнении, — не прекращая говорить спокойным, бесстрастным тоном, становлюсь напротив Нико.       Кажется, он наконец-то потерял свою маску злого безразличия, и сейчас, явно нервничая, смотрит и ждёт.       Подхожу, начиная мизансцену, развожу руки в стороны, как бы демонстрируя себя, как делает это граф Альберт. Граф, переодевшийся в крестьянский наряд, чтобы не выдать своё происхождение.       Альберт впервые в этой сцене встречается лицом к лицу с той, которая его, так сказать «конкретно зацепила». Видя её удивление, осторожно касается руки, словно проверяя реакцию — оттолкнет, убежит?       Удивительно, но Нико вдруг легко включается в действие, в эту игру, которую я затеял с ним… Или с собой?       Он делает шаг назад, как делает его Жизель в спектакле, а потом мягко касается моих пальцев в ответ. И тут же, словно испугавшись самого себя, отдёргивает руку. Отворачивается, плавно скользит от меня в сторону, пытаясь убежать.       Я не даю ему ни малейшего шанса. Становлюсь на пути, преграждая дорогу. Ласково заглядываю в лицо, просительно протягиваю открытую ладонь.       Ну! Дай же мне руку, доверься мне! Ты же видишь, я не представляю никакой опасности.       Я так восхищён тобой, я так покорён твоей красотой и невинностью. Я не прошу ни о чём запретном. Просто дай мне посмотреть на тебя, присесть рядом, услышать твой голос, ощутить твой аромат.       Не меняющиеся из века в век ловкие приёмы соблазнителя.       Нико качает головой недоверчиво, но уже с лёгким сомнением. Снова пытается отступить.       Я уже более смело хватаю его за руку, привлекаю к себе ближе, сокращая дистанцию. Делаю разворот, руки плавно идут в стороны.       И продолжаю говорить:       — У него… У графа Альберта никакой любви к Жизель нет. Есть увлечение, очарование её невинностью и молодостью. Влюблена она, Нико. Он — нет.       Прерываю танец на минуту. Мне нужен реквизит.       Спускаюсь в зал, приношу два стула. Ставлю на сцене.       И киваю Нико: «Включайся».       Изящным жестом приглашаю свою «партнёршу» присесть.       Присаживаюсь рядом и, следуя содержанию либретто, ненароком пытаюсь приобнять, тихо комментируя:       — Он пришел получить удовольствие, Нико. И не надо это забывать и что-то там придумывать, как делали это в интерпретациях времён Советского Союза. Просто потому, что страсть не подходила под лекала того времени.       Рукой обнимаю узкие точёные плечи, наклоняюсь ниже, вдыхаю волнующий запах, ловлю губами тонкие завитки тёмных волос на шее.       У меня стоит так, что сидеть уже просто невозможно.       Он вскакивает, и я уже ненароком решаю, что всё, конец игре. Но нет.       Продолжаем строго по либретто.       Легко отбежав на пару шагов, Нико застывает, выжидательно смотрит, ждёт моей реакции, ждёт от меня дальнейших действий.       Да, ты уже мой, ты уже попался на крючок, малыш. Это всего лишь дело времени…       Я подхожу и, уже понимая свою победу, чуть ли не прижимаюсь к его разгорячённому телу.       В этой сцене дистанции между персонажами почти нет, всего лишь пара сантиметров расстояния и минимальный слой одежды.       Он смотрит мне в глаза умоляюще, и рука сама тянется к нему — юному, красивому. Провожу кончиками пальцев по его щеке, ловлю учащённое дыхание. Властно беру за подбородок, он прикрывает глаза, и я слышу тихий сдавленный стон.       Опускаю взгляд…       Данс-белт на репетицию надевают редко, и сейчас тонкая ткань трико не скрывает от меня крышесносной картины.       У парня явный стояк. Завёлся не меньше меня?       Дальше всё идет не по сценарию.       Полагаю, автор либретто Теофиль Готье с соавторами, и уж тем более, композитор Адан, весьма бы удивились новой трактовке!       Моя «партнёрша» вдруг перехватывает у меня инициативу.       Толкает меня на эти чёртовы стулья, и я только успеваю подумать, а точно ли я закрыл дверь на ключ, как Нико перекидывает ногу, быстро садится на мои колени, лицом ко мне. Прижимается, ёрзает, сквозь тонкую ткань трико обтираясь членом о мой стояк. Тянется губами к губам. Целую, как он любит — собственнически, нагло. Захватывая, проникая языком, прикусывая нижнюю губу почти до крови.       По тому, как томно выдыхает, как льнёт к моим рукам, чувствую — мальчишка поплыл.       Резко хватаю за кудрявую чёрную гриву, оттягиваю назад. Жадно целую гибкую шею, изо всех сил стараясь сдерживаться, чтобы не наставить мальчишке засосов.       Он стонет громче, бесстыдно дёргает бедрами. Задираю на нём футболку, вижу заострившиеся темные соски. Нагибаюсь. Медленно провожу языком. Он аж скулит, и это заводит ещё больше. Обхватываю ладонями небольшой крепкий зад, подтягиваю на себя плотнее, не прекращая облизывать торчащие соски. Нико выгибается, и я шепчу:       — Давай, малыш, ну же… Покажи, как ты хочешь меня… Хочешь же, да?       Сглатывает, дёргано кивает и снова стонет.       Какой ты громкий сегодня, а, Нико?       Пытается расстегнуть болты на моих джинсах, отвожу его руки — самому быстрее, а ждать уже сил нет.       Высвобождаю стояк, резво залезаю под трико мальчишки, стискиваю твердый гладкий член.       На что-то серьёзное нет времени, в любой момент кто-то может начать ломится сюда, увидев свет сквозь жалюзи.       Да и без подготовки не хочется. Его сладкой заднице со дня на день нужно будет вытанцовывать не у меня на члене, а в Королевском театре Стокгольма. Боюсь повредить свой новый трофей.       Поэтому, недолго думая, обхватываю оба ствола рукой и начинаю сначала медленное, потом постепенно ускоряющееся, движение. Подтекаю и я, и он, но всё равно, приходится крайне неромантично сплюнуть на ладонь, чтобы усилить скольжение.       Ну, тут уже, блядь, не до романтики. Кончить хочется так, что сам взвыть готов.       От моих равномерных движений Нико дрожит, коротко постанывает, закрывает глаза.       — Не расслабляйся, — шепчу в покрасневшее маленькое ухо.       Беру его руку и кладу сверху на свою.       — Сожми.       Он открывает глаза. Взгляд мутный, поплывший. Смотрит и краснеет, но подчиняется.       — Держи и не отпускай.       Веду рукой, задавая ритм, а потом останавливаюсь и повелительным тоном, от которого его всегда так тащит, приказываю:       — Теперь сам. Ты ведёшь, я подхватываю.       Вспотевшая ладошка сжимает поверх мою руку. Смотрю — покраснел ещё сильнее.       Пальцы давят на мои, и наконец он начинает двигать вверх-вниз, сначала неуверенно, но постепенно ловит волну. Сжимает, чередуя, то слегка, то сильно, до боли. Держит рваный, дёрганый ритм, и я чувствую, как жар поднимается по всему телу, концентрируясь в паху́.       Ощущения от тесного соприкосновения собственной чувствительной кожи с чужим горячим, гладким членом крышесносные. Всегда любил такое развлечение.       Вижу, Нико тоже оценил. Ускоряется, сжимает сильнее, надрачивая нам обоим. Для полного эффекта слегка провожу большим пальцем по крупной, блестящей от подтекающей смазки, головке.       — Бляяядь… — стонет тонко.       Ууу, а ты и матом ругаться умеешь, мой ангелочек?       Ай-яй-яй… Невоспитанный мальчишка. Придётся наказать.       Свободной рукой сжимаю ему горло, вызывая восторженный вздох.       Ускоряется, двигает моей рукой вверх-вниз быстрее, стискивает пальцы, выгибает спину, и с тихим выдохом спускает мне в ладонь, пачкаясь сам.       От вида белых мутных капель на его черном трико меня встряхивает, накрывает, и я кончаю следом.       Нико замирает у меня в руках, податливый, мокрый от пота, сладко пахнущий и невозможно красивый.       Схватить бы его, утащить ото всех, посадить на цепь, чтобы не увели.       Чтобы моим, только моим был всегда!       Он утыкается лбом мне в грудь и шепчет, тихо, но мне удаётся разобрать:       — Пожалуйста, Ян. Пожалуйста!       Я понимаю, о чём он. И, вашу мать, я страстно хочу сейчас дать ему то, о чём он просит.       Но не могу.       Обнимаю, ласково провожу кончиками пальцев по влажному кудрявому затылку, гибкой шее.       — Нет, мой хороший.       Аккуратно подталкиваю, заставляя подняться с моих колен. Расправляю на нём футболку, подтягиваю трико, осторожно, бережно, как на хрупкой фарфоровой кукле. Смотрю в глаза, огромные, встревоженные.       Мы стоим друг напротив друга, то ли союзники, то ли противники.       И я впервые откровенно говорю то, что должен был сказать ещё днём.       — Завтра я объявлю о новом дуэте. И с этого момента наши отношения будут исключительно рабочими.       Нико, мы живём в тех условиях, какие есть. И сейчас вынуждены играть по чужим правилам, если не хотим остаться в аутсайдерах.       Возможно, когда-нибудь всё изменится, но пока приходится просто выживать. Нужно выжить, и не позволить внешним обстоятельствам задушить свой талант. Это сейчас главное!       И если для того, чтобы войти в историю Русского балета, как другие его легенды: Долгушин, Сергеев, и прочие, сейчас приходится скрывать свои убеждения, свою ориентацию, я заставлю тебя это сделать.       Заставлю лично, понял?!       Я притягиваю его к себе ближе и продолжаю говорить. Не так, как несколько часов назад, там, на палубе. Не тем формальным, сухим тоном.       Нико, Нико… Ты уничтожил всю мою защиту, всю броню, что я старательно наращивал годами. Никогда я не чувствовал себя менее защищённым, менее уверенным, чем сейчас.       — Это сложно, но постарайся меня понять. Балет, Малый театр — моя жизнь, Нико. Моё призвание, моя главная страсть. И то, что я чувствую к тебе — а я чувствую, Нико, уж поверь! — даже это не повлияет на моё решение.       Ты и я — мы похожи. Мы не сможем жить по-другому — без репетиций, без театра, без сцены. Но ты можешь пойти гораздо дальше. Ты достигнешь вершины. Обещаю. А я тебе в этом помогу.       Он вспыхивает, в глубине взволнованных глаз — целая гамма эмоций. Там и растерянность, и тревога, и боль, и… ещё кое-что.       Я знал, что увижу её — маленькую, но яркую искорку самолюбия, азарта, тщеславия.       Бинго. Значит, я не ошибся в тебе, Нико. Ты — прирождённый артист.       — Для начала, если собираешься чего-то достичь, — сменяю мягкий тон на деловой, — учись разделять личное и профессиональное. Завтра утром, на отборе, я хочу увидеть перед собой профи. Артиста. Собранного, полностью сосредоточенного на танце. Думающего только о том, как безошибочно и вдохновенно исполнить партию, которую ему доверили. Это понятно?       Он прикусывает губу, опускает голову, и я не вижу его лицо сейчас. Только встрёпанный кудрявый затылок. Кивает.       — Отлично. И помни, каким бы жёстким или даже жестоким тебе не казалось моё поведение по отношению к тебе — всё, что я делаю, я делаю для тебя. Можешь злиться на меня, ненавидеть — твоё право. Меня это мало обеспокоит.       Моё дело — из просто талантливого мальчишки из кордебалета, каким ты сейчас являешься, выковать, вытащить наружу звезду, гения, которому будет рукоплескать мир балета. И я это сделаю.       Знаю, я эгоцентричный и тяжёлый человек в отношениях и в обычной жизни, Нико. Но поверь мне, в своём деле я — профессионал.

***

      Нико.       Лучше не маячь без слов.       Эта пара виноватых глаз…       Я о них знаю всё.       Но больше у меня нет на них прав.       Кем я был в записной,       Если я всего лишь запасной?       Кем я был в записной…       Я тебе не верю.       Почему не нравится никто?       Почему у всех — твое лицо?       Для меня ты — самый лучший сорт,       Потому ты — хуже катастроф.       На тебя — через ч/б,       ведь так лучше видно всех.       Потеряю след, забываю всех.       Замыкаю круг. Я тебя не жду…       (LYRIQ — «Я тебя не жду»)       Как я добрался до каюты, я не помню. Помню только, как выскочил из зала на палубу, пустую, мокрую, залитую водой.       Ветер бросил в лицо ледяные потоки дождя. Но мне наплевать. Хуже уже быть не может.       За что он так со мной? За что?!       Как он может так играть со мной, с моим сердцем, с моей душой? Я же живой, мне же больно!       Может, он не понимает, что я тоже человек? Что у меня есть чувства, что я не машина, не идеальный робот для удовлетворения его амбиций или потребностей?! Ему наплевать на меня, как на человека, как на мужчину. Ян принял решение и теперь видит во мне только танцовщика, которого можно натаскать, выдрессировать, как зверька, и заставить делать то, что ему нужно.       Но почему он так ведет себя? Почему то приближает и даёт надежду, то тут же безжалостно отталкивает прочь?!       Повезло, что моего соседа в каюте не было. Ведь сдерживать эмоции я не мог.       Захлопнув за спиной дверь каюты, я содрал с себя промокшие от дождя спортивки, толстовку. Стащил футболку, трико.       На них был его запах, его следы. Хотелось разодрать, изорвать их в клочья.       Швырнув одежду в угол, я залез в душ, включил горячую воду. Такую, что едва можно терпеть.       А потом ноги подогнулись. Я сполз по стенке, обхватил колени руками и зарыдал. Впервые с тех пор, как вышел из детского возраста.       Кто бы мне сказал несколько месяцев назад, что я буду рыдать в тот день, когда Ян Виткевич поставит меня в солисты!       Только вот за эти несколько месяцев изменилось абсолютно всё. И то, что было так важно для меня ещё в апреле, теперь не имело почти никакого значения.       Ненавижу его! Ненавижу!       Какой я идиот! Зачем было ставить всё на зеро? Зачем надо было влюбляться в него? Зачем надо было пытаться допрыгнуть до звезды?       Сидел бы я в своем кордебалете, встречался с такими же обычными хорошими парнями, как тот же Кира, как другие. На хуй мне это всё?       Почему же сейчас не нравится никто другой, почему у всех — только его лицо? Только его чёртовы светлые, холодные глаза, только его надменная ироничная улыбка, только его низкий, властный, обманчиво негромкий голос?       Сука, сука, не могу я так больше… Не могу! Не могу!!!       Свали ты уже, наконец, нахрен из моей жизни, козёл!!!       Странно, конечно, но истерика помогла.       Когда спустя полчаса я вылез из душевой — мокрый, с опухшей рожей, тот ещё дебил и красавчик — реально стало легче.       Телефон, оказывается, всё это время разрывался от звонков. Четыре пропущенных, и все — с одного номера. Номер незнакомый… Странно...              И снова звонок. Сначала хотел сбросить. А потом взял, и…       — Николай Ираклиевич? Это Александр Лахтинен, следователь. Вам не передали, что я просил вас зайти ко мне после репетиции?               По этому специфическому тягучему выговору я бы его узнал и без представления. Следователь, разыскивающий Молчанова? Что ему от меня-то нужно? Я с Главным и не контактировал никогда. Сомневаюсь, что он вообще знал, кто я такой.       — Да, это я… Нет... Вам... Вы про Молчанова поговорить хотите? — бормочу неуверенно.              Наверное, что-то в моём лепете его напрягает. Потому что теперь в голосе звучит сдержанное беспокойство:       — Вы в порядке? Или что-то произошло?       Видимо, мне настолько сейчас херово, что даже минимальное небезразличие со стороны другого, пусть и малознакомого человека, трогает. Горло сдавливает, но я беру себя в руки и отвечаю максимально спокойно:       — Всё в порядке.       — Хорошо. Да, я хотел задать пару вопросов касательно ситуации с Молчановым Вячеславом Алексевичем. Можете подойти сейчас на пятую палубу? Каюта номер 5518.       — Конечно. Сейчас подойду.       Наспех вытираю и приглаживаю мокрые после душа волосы.       Нацепляю на себя первое, что выпало из шкафа. Сильно утепляться не нужно. Каюта расположена в хвостовой части пятой палубы, то есть, на моём же этаже. Идти недалеко.       Следователь открывает дверь, и я снова удивляюсь. Он вообще не похож на сотрудника полиции.       Ненамного старше меня, и эта его неформальная стрижка…       — Николай Ираклиевич, присаживайтесь! — кивает на стул.       Сажусь и, стараясь делать это незаметно, осматриваюсь.       Каюта у следователя такая же, как у меня. Небольшая, тесная. Встроенный шкаф, две койки, столик между ними, единственный стул, на который я и уселся. Сам Лахтинен сидит на койке. На столике разместил ноут.       — Можно просто — Николай, — говорю поспешно. Терпеть ненавижу, когда обращаются по отчеству. Сразу ощущение, что разговариваю с сотрудником банка, пытающимся навязать кредит.       — Ок. Тогда и вы ко мне — просто Александр.       Молча киваю, готовый к ряду вопросов: где был, что делал, что видел.       Но следователь опять нарушает штампы в моей голове.       — Николай, я как раз собирался чай заварить. Люблю разные, вожу с собой дорожный мини-набор. Присоединитесь?       Перед моим носом оказывается маленькая шкатулка из резного дерева. Разглядываю с интересом. Расписной узор на крышке в чудо-птицах и невиданных деревьях, выполнен мастерски. Явно ручная работа.       — Какая красивая! — восхищаюсь искренне.       Лахтинен неожиданно улыбается. И улыбка у него — прямо огонь!       — Да, мне тоже нравится. Досталась по наследству.       Открывает, протягивает мне:       — Выбирайте, Николай.       — Нико, — ляпаю я машинально.       — Что? — переспрашивает Лах… Александр.       — Вообще, меня все зовут Нико. С детства, — зачем-то добавляю ненужные подробности. Но почему-то с этим человеком я чувствую себя… спокойно. Оказалось, моя вечная скованность с ним куда-то исчезает. Может, это его профессиональные навыки так работают?       — Что ж… — неожиданно откликается он и снова смеётся тихо. — Тогда и я — Алекс.       И протягивает руку для рукопожатия. Осторожно касаюсь. Рукопожатие у него крепкое, уверенное. Ладонь — тёплая.       Между тем, Алекс отворачивается, и достает откуда-то из недр шкафа маленький дорожный электрический чайничек. Как так?! Насколько я видел, у пассажиров при проходе через рамки, изымали чайники и прочую достаточно мощную электрическую технику. О чём и говорю.       Лахтинен заговорщицки прищуривается.       — У меня есть определённые льготы. Поэтому…       Наливает в чайник воду из большой двухлитровой бутылки, и пока тот закипает, отодвигает в сторону свой «яблочный» ноут, освобождая место для маленьких пластиковых дорожных чашек, конфет и жестяной банки с печеньем. На банке изображены муми-тролли, и я с удовольствием, как ребёнок, рассматриваю забавных зверьков. С детства люблю этих персонажей.       Встреча всё больше похожа на дружеские посиделки, а не на допрос свидетеля. Забавно. Даже если это и уловка такая — пофиг. Мне всё равно комфортно и спокойно.       — Угощайся, Нико, — Алекс показывает на стол. — Давай уже перейдем на ты, не возражаешь?       Я киваю. Почему бы и нет?       И ловлю себя на мысли, что он мне нравится. Нет, не так, как Ян при первой встрече, само собой. Там были огонь, страсть, желание…       А Алекс мне нравится по-другому. Как… человек? Как собеседник, с которым приятно находиться рядом. После всей нервотрёпки, которая была сегодня, неторопливый и уравновешенный Лахтинен и этот успокаивающий ритуал чаепития оказывают магическое действие.       Наконец-то я расслабляюсь.       Чай, что я выбрал, с малиной и мятой — вкусный, ароматный. Горячая чашка приятно согревает пальцы.       Мы болтаем ни о чём. Он рассказывает о Финляндии, я — о Грузии, где провёл бо́льшую часть детства. С ним я чувствую себя на равных. Не то, что с Яном, который всегда — где-то «над» и «выше», снисходя ко мне как божество с Олимпа.       Но вот чай допит. Алекс убирает чашки, открывает ноут. Делает паузу и смотрит внимательно.       — Нико, с тобой интересно пообщаться, но мне всё-таки нужно взять у тебя показания. Давай закончим побыстрее, ок? Нам бы ещё на ужин успеть, осталось меньше часа.       Я киваю.       Теперь я абсолютно спокоен, от нервного состояния, в котором я пришёл, не осталось и следа. Я готов к любым вопросам.       — Расскажи, как проходил день и вечер накануне исчезновения Молчанова.       Методично и подробно перечисляю все бытовые события первого дня на пароме: посадка, каюта, собрание коллектива, ужин… А потом…       Вот потом заминка.       Он видит, что я запинаюсь, и приходит на помощь:       — Думаю, я могу кое-что прояснить, Нико. Перед тем, как пригласить тебя на разговор, я пообщался с Екатериной Левицкой. И я в курсе вашей встречи с Левицким ночью, в коридоре на шестой палубе. Она слышала вашу ссору с Виткевичем. И также в курсе, что до этого ты был в каюте Виткевича. Подробности не обязательны, это личное. Но мне нужно знать, с какого времени и по какое ты находился в этой каюте. Не выходил ли Виткевич на продолжительное время. Не приходил ли кто к нему. И так далее. Куда ты пошёл после, кого видел, с кем общался. Это важно, постарайся вспомнить все детали.       Покраснев и в тоже время облегченно выдохнув (раз он и так всё знает, не нужно рассказывать о наших отношениях с Яном, подбирая слова и формулировки), я с чистой совестью рассказываю и про вечер. Есть только один момент, который меня беспокоит. Вроде, ничего криминального. Но, надеюсь, Алекс не станет меня спрашивать подробно. И, конечно, ошибаюсь.       — В одиннадцать вечера я пришёл к Яну… К Виткевичу, то есть.       — Он был один, когда ты пришёл?       — Да. Больше никого не было.       — Продолжай. В поведении, в словах Виткевича не было ничего, что показалось тогда тебе странным? Он не был нервным, обеспокоенным? — Да нет… Ничего такого я не заметил…       «Угу», — думаю. Вспоминая, что началась наша встреча с моего отсоса Яну прямо в прихожей его люкса. В такой ситуации как-то сложно было уловить что-то не то в его настроении.       — Никто в каюту не заходил? Коллеги, кто-то из обслуживающего персонала?       — Нет.       — Виткевич покидал каюту?       — Нет.       — Во сколько ты ушёл?       Собственно, я не ушёл, а меня выгнали. Углубляться в неприятные подробности не хотелось, а пришлось.       — Мы поругались. Ян сказал мне уйти. Это было примерно в два часа ночи. Точнее, в 01:40-01:50.       Чёрт! Не успел я это ляпнуть, как тут же пожалел о сказанном. Но было поздно. Алекс оказался профи.       — Значит, без десяти два? Откуда такие точные цифры? Обычно на время в таких случаях не смотрят.       Я помялся:       — Я… посмотрел. На телефоне.       — Почему? У тебя была назначена встреча? Или пришло сообщение? Или звонил кому-то? Из каюты, или после, как ушёл?       Ну всё. Уже не соскочить. Придётся говорить, как есть.       — Да, отправлял сообщение из каюты. Точнее, из ванной комнаты. Когда Ян… Когда я должен был уйти, я зашёл в ванную… привести себя в порядок, — блин, снова краснею, кажется. — Из ванной написал. Точнее, меня просили написать.       — Кто, когда?       Вздыхаю. Беспокойство усиливается. Я знаю, что не сделал ничего плохого, но тревожное ощущение не оставляет, когда я говорю:       — Я отправил сообщение Левицкому Павлу Николаевичу. Это муж нашей примы-балерины, Екатерины Левицкой. И ещё он спонсор Малого театра. Один из основных, как я знаю.       Взгляд Лахтинена пронизывает насквозь. И теперь это отправленное Левицкому сообщение не кажется мне таким уж невинным.       Чёрт… Кто знает, чем это мне выльется? Вот я дурак!       — Надо рассказать подробно, да? Левицкого я знал ещё до того, как устроился в Малый театр. Он друг, хороший знакомый моего бывшего хореографа, Александра Васильевича Фесенко. Они знакомы ещё с тех пор, когда Александр Васильевич жил в Питере. Именно Левицкий в своё время посоветовал ему направить меня в Малый театр, и рассказал о наборе в кордебалет.       Я встречался с Павлом Николаевичем всего пару раз. Ничего такого! В первый раз он просто интересовался, как я устроился, всё ли в порядке, не нужна ли помощь. Расспрашивал об Александре Васильевиче, как он, нет ли проблем со здоровьем. Сказал не стесняться, если что — обращаться к нему за помощью по любым вопросам. Мне он показался хорошим человеком. Добрым. Таким… не высокомерным, понимаешь? И жена у него такая же. Екатерина. Её все в театре любят, это прямо редкий случай!       В общем, потом несколько раз я мельком видел Левицкого в театре. Он часто приезжал по делам к Молчанову, к Виткевичу. Со мной только здоровался, и всё. Больше мы не общались. А за день до отплытия… или за два дня… Не помню, посмотрю в телефоне… Он вдруг остановил меня в коридоре театра. Спросил, еду ли я на гастроли. Я ответил, что да. Он сказал, что я молодец, пожелал хорошо выступить. И всё.       — Понятно, — Алекс внёс информацию в ноут. — А дальше что?       — Дальше… Дальше я столкнулся с ним на пароме, в коридоре на шестой палубе. Когда шёл к Яну. К Виткевичу. Левицкий был один. Без жены. Разговор был странный.       — Почему странный?       — Ну, он практически открыто сказал, что знает про наши… отношения с Яном. Это меня не сильно удивило, хотя… Вообще удивило, да. Я знал, что они с Яном, вроде как, друзья. Но не думал, что Ян ему рассказывал… о нас. Думал, Ян не хотел, чтобы кто-то знал от том, что…       — Так, Нико. Давай вернемся к Левицкому, хорошо? — немного резко прервал меня Лахтинен. — Что он конкретно сказал тебе?       — Сказал, что знает о наших отношениях. Спросил, к кому я иду, к Яну? Я не стал врать, тем более это было бы бессмысленно. Каюта Левицкого почти напротив каюты Яна. Он бы и так увидел, куда я захожу. И Левицкий попросил меня написать ему в WhatsApp, когда я от Яна выйду. Типа, он не хочет сейчас мешать, но у него есть важный разговор к Яну. Спать он не будет, будет ждать.       — Любопытно… — протянул Алекс. На лице было неопределённое выражение. — А если бы ты не вышел от Виткевича до утра? Он что, до утра бы не спал, ждал сообщение? Странно.       — Ну, я тоже об этом подумал… И решил, что он точно в курсе всех деталей… моих отношений. Потому что Ян… Ну, никогда…       — Ты никогда не оставался у Виткевича на всю ночь? Так? — хмыкнул Лахтинен.       Проницательный.       Было чертовски стыдно. Как будто я признавался, что я не кто иной, как обычная шлюха, мальчик по вызову для Виткевича. Которого пользовали пару часов, а потом выставляли вон.       Но врать было не вариант, и пришлось кивнуть.       — Да. И я подумал — ну, что тут такого? Действительно, они же друзья. Мало ли, какие у них дела. Пообещал отправить сообщение. И отправил.       — Угу. И после этого вы трое столкнулись в коридоре, когда ты уходил?       — Да, так и было. И, кажется, Ян не ожидал этой встречи. Они с Левицким уставились друг на друга, а я поскорее ушёл. Всё.       Я пожал плечами и поднял взгляд на Алекса. И то, что я увидел, мне совсем не понравилось.       Я тут же ошеломлённо вспомнил, что вовсе никакой он мне не приятель и не знакомый. А самый настоящий ФСБшник. Человек, чья работа — уметь располагать к себе собеседника. А потом вытаскивать из свидетеля информацию, которую тот хочет скрыть.       И похоже, со мной этот фокус сработал идеально.       Потому что взгляд у Лахтинена был, как у охотника, который наконец напал на след, а теперь напряженно и жадно выслеживает будущую добычу.

***

      Паром «Мария», 20:30.       Ужин почти подходил к концу. Аппетита у Человека не было. Всегда, когда он нервничал, он не мог есть. Но нельзя было, чтобы сидящие рядом заметили его состояние.       Поэтому пришлось усилием воли впихнуть в себя какую-то еду, при этом активно общаться и изображать ровное настроение.       Тем более, сегодня вечером компания за столом была больше, чем обычно. И темой разговора, естественно, была пропажа Молчанова и перемены, ждущие Малый театр в ближайшем будущем.       Что же, вопросы важные.       Тем более, пока других новостей всё равно нет.       Человек неспешно размешивал сахар в чашке, когда внезапно негромкая фоновая музыка стихла, и раздался голос из динамика, по громкой связи:       «Добрый вечер, уважаемые гости, пассажиры парома «Мария»!       Команда корабля, и я, капитан Иванов Пётр Евгеньевич, вынуждены сообщить, что в связи со сложными погодными условиями, а в частности с накрывшим побережье циклоном «Берта», навигация приостановлена на неопределённый срок.       Все суда, и наш паром в том числе, не смогут этим вечером покинуть порт Таллина. Отправление парома ориентировочно переносится на утро завтрашнего дня. Будем держать вас в курсе событий.       Ещё раз приносим извинения за вынужденные неудобства в связи с форс-мажором!»