Без поддержки

      Ян.       Стокгольм, отель «Sky».       Вечер дня прибытия.       При встрече я обнимаю её абсолютно искренне. Я действительно рад её видеть.       — Лиса, как ты?       Она вздрагивает. И на секунду в знакомых глазах мелькает отблеск чего-то, что ни я, ни она абсолютно точно не хотим вспоминать.       Чёрт. Вырвалось же на автомате это юношеское прозвище!       — Как долетела? Без задержек?       Мы сидим в номере отеля, в нашей общей гостиной. Номер мне нравится — никакого пафоса, никакого «дорого-богато». Высокие потолки, светло-серые стены, минимум мебели, много воздуха и света. Огромные окна от пола до потолка, из которых открывается вид на канал.       — О, долетела отлично! От Баксюши тебе пламенный привет. И немножко шерсти!       Лиза смеётся и правда снимает со своей светлой футболки пару тёмных собачьих шерстинок. И я снова чуть-чуть жалею, что у нас не сложилось.       Хотя… Почему же не сложилось? У нас сложилась отличная дружба.       Кто бы мне сказал об этом десять лет назад! Когда я, после очередной «командировки», состоящей из двухдневного вдохновенного траха со смазливым юнцом в отеле на Суворовском проспекте, с изумлением осознал, что это, оказывается, мой хуй знает какой уже по счёту мальчик. А вот девочки в мои «командировки» давным-давно не вписываются совсем никак.       Я хоть и эгоист, и дерьмо бесчувственное, но долго врать близким людям не умел никогда.       Тот разговор с Лизой был тяжёлый, конечно. Последовавший за ним год и её, и меня штормило туда-сюда. То мы решали расходиться. То пытались попробовать начать всё заново. Но через какое-то время и Лизе, и мне, стало окончательно понятно, что в благословенные ряды «гетеро», и даже «би», я больше не вернусь.       В итоге, сначала сохраняли видимость отношений из-за нежелания ничего объяснять родне и друзьям, из-за совместно купленной квартиры. А потом… Потом жизнь бок о бок в ранге лучших друзей неожиданно вошла в привычку.       Мне было удобно, Лизе… Ну, наверное тоже?       В конце концов — это было идеальное прикрытие от её и моих навязчивых поклонников, от сплетен в театре.       — Ян, Стефано прилетает вечерним рейсом из Милана. Я останусь у него. А завтра можешь снова на меня рассчитывать. Буду сверкать бриллиантами и улыбками на премьере «Лебединого», как верная жена!       Ты ж моя золотая. Ну чудесная же всё-таки женщина! Если этот зануда Стефано её не оценит, клянусь — лично вызову его на дуэль!       Говорю это Лизе. Она смеётся, и глядя на неё, я вдруг понимаю, как же они похожи. Понятно, что Нико — мужчина, а она — женщина. Но в целом…       Изящные, узкобёдрые, длинноногие. С тёмными вьющимися волосами, с большими карими, почти чёрными, глазами.       Даже голоса схожи — высокие, нежные. И эта завораживающая грациозность в движениях, и общее ощущение какой-то душевной искренности и очарования…       Всё то время, что я переодеваюсь, мы разговариваем — долго, много. Перед выходом из номера смотрю на Лизу и неожиданно для себя, улыбаюсь:       — Ну что, готова к «шоу»?       Она задорно сверкает улыбкой в ответ, что делает её совсем молодой и ещё больше похожей на него. Лёгкий брючный костюм подчёркивает сходство худенькой фигуры с мальчишечьей.       Шутливо треплет мне волосы, создавая на голове творческий беспорядок.       — Как всегда, мой капитан!       Спускаемся в прозрачном стеклянном лифте. Рука об руку выходим в холл. Там шум, гул, суета. Мои подопечные заняли всё свободное пространство, и входящие в отель туристы смотрят на наше пёстрое разноголосое сообщество с изумлением.       — О, Лизочка! Какая радость!       Левицкие.       Пока дамы обмениваются объятиями и поцелуями, тихонько говорю Павлу:       — Чувствую себя самозванцем.       Он недовольно морщится:       — Это ещё почему?       — Не злись, Паш, но мне не хватает Славы Молчанова. Понимаешь, вот это… — развожу руками, охватывая наш шумный жужжащий улей, и помахивая папкой в правой, — всегда было его дело. Гриша мне сегодня выдал распечатку мероприятий и встреч на эту неделю. Так меня чуть удар не хватил. Вообще-то, моя задача, как главного балетмейстера — на сцене стоять и наших премьеров натаскивать. А вот это всё — облизывать учредителей, искать новых спонсоров, дружить террариумами против кого-то неугодного — не моё, Паш.       — Ну, знаешь, брат… — Паша хмурится. — Ты бога-то не гневи! Кто мне все уши прожужжал, как он стремится подняться вверх по карьерной лестнице, как много он вкладывается в Малый, а отдачи — кот наплакал?! А? Кто говорил, что бо́льшая часть его амбициозных проектов обрубается на корню из-за жадности Молчанова и его нежелания экспериментировать? Ну вот, теперь ты — Главный, тебе и флаг в руки. Что выделываться?! Вперёд!       — Да не гневлю я бога и не выделываюсь, Паш! — я начинаю злиться. — Я не об этом сейчас говорю, пойми ты! Я о том, что у нас в Малом давным-давно всё через, пардон, жопу, делается! Смешались в кучу кони, люди… Всеми этими представительскими функциями, контрактами и презентацией театра должен заниматься худрук, а никак не главный балетмейстер! Дело балетмейстера — ставить спектакли, работать с танцовщиками в танцклассе. А не отвешивать реверансы спонсорам!       — А, вот ты о чём… — Павел медлит секунду. Потом наклоняется ко мне ближе. — Тогда послушай, что я скажу, Ян: подожди немного. Просто подожди. Вполне вероятно, скоро всё кардинально изменится. И в лучшую сторону.

***

      В Королевской опере, расположенной в великолепном старинном здании ХVIII-го века и основанной королем Густавом III, я далеко не впервые. Фестиваль балета проходит в столице Швеции раз в четыре года. Но раньше я ездил на данное мероприятие лишь как сопровождающее лицо и помощник главного балетмейстера. А сейчас я сам — «Главный дракон».       Разницу я замечаю сразу.       Когда при приезде в театр, после дружеских рукопожатий и обмена приветствиями с руководством, я пытаюсь прорваться на сцену вслед за своими танцовщиками, меня мягко, но настойчиво тащат в кабинет директора. Где мы начинаем, бесконечно переливая из пустого в порожнее, обсуждать концепцию нынешнего фестиваля, экономическую отдачу, пиар компанию, возможные коллабы, и прочее, и прочее, и прочее…       Нет, я не отрицаю — это, безусловно, серьёзные и нужные, в дальней перспективе, составляющие успеха любого театра. Поэтому я послушно сижу рядом с Эдиком Самойловым, киваю, кидаю реплики… Но в голове крутится совсем другое: насколько чисто выполнит Лара свое фирменное фуэте?       Сможет ли второй солист Гаврильчук, впервые исполняющий роль Ротбара безошибочно провести свою партию в трио его, Одиллии и принца Зигфрида? Или разнервничается и налажает?       И успешно ли доехали все наши костюмы? Ибо Гриша взволнованно вещал мне перед отъездом из отеля, что в грузовом отсеке парома не могут найти один их наших многочисленных контейнеров с реквизитом.       И вот, вместо решения всех этих жизненно важных вопросов, я вынужден сидеть с чашкой ненавистного мне «эспрессо», от которого у меня сто процентов ночью разболится желудок, и рассуждать о высших материях.       Чё-е-ерт!       Я с тайной надеждой посмотрел на Самойлова. Прислушался к тому, что он говорит. И надежда умерла, не родившись. Н-да, одного Самойлова не бросишь, потонет сразу. Эх! Был бы на его месте Вова Лехман!       Бывший худрук быстро взял бы на себя все коммерческие и представительские функции и блестяще их выполнял. А я смог бы спокойно заняться своими прямыми обязанностями.       Но… Мы имеем то, что имеем. Назвался груздем…       Когда мне удаётся всё-таки вырваться в зал, репетиция «Лебединого» почти подходит к концу. Взглядом привычно ищу кудрявую темноволосую макушку.       А, вон он где! Маячит в последних рядах кордебалета.       Так, с «Лебединым» Сергей Озеров практически разобрался. Теперь на сцене остались те, кто в главных и второстепенных партиях танцуют во втором по очерёдности, спектакле — «Спящей красавице». И те, кто танцует через три дня в «Вечере балета». Среди них — Нико.       Сидя в первом ряду, смотрю за прогоном отдельных эпизодов не вмешиваясь. Сергей пока справляется, помощь ему не нужна. Мой заместитель приятно удивляет все эти дни. Его энтузиазм, внутренняя уверенность и собранность говорят, что я не ошибся, без раздумий взяв Озерова себе в помощники.       А вот Нико мне совсем не нравится. В отличие от утра, когда был отбор на дуэт, он неожиданно, абсолютно рассеянный, дезориентированный. Каждое замечание Сергей повторяет ему по нескольку раз.       Ничего не понимаю. Что с ним творится? Заболел, плохо себя чувствует?       Меня накрывают нехорошие предчувствия. Я уже хочу выйти на сцену и поинтересоваться, что за ерунда происходит, но тут как раз начинается самая сложная и красивая часть адажио Ферхада и Ширин. Та, где Ферхад держит на плечах свою принцессу, а она выгибается у него в руках, головой вниз, почти касаясь сцены. От падения её удерживают только захват ног и руки партнера.       Татьяна работает отлично. Сложнейшие движения выполняет отточено, уверено. А Нико зажат. Прямо комок нервов. Спина, плечи — всё сведено. Что происходит, не пойму?!       Не выдержав, я всё-таки поднимаюсь с кресла, когда…       Когда с нарастающей скоростью начинает разворачиваться трагедия.       Всё происходит так быстро, что я не успеваю вмешаться и предотвратить намечающуюся катастрофу.       Я вижу как Нико, держа Татьяну на левом плече, неожиданно сильнее, чем нужно, отклоняется назад.       Буквально за секунду угол наклона становится критическим. Нико теряет равновесие, масса тела партнёрши ведёт его в сторону. Он пытается выровняться, но я уже вижу, что это бесполезно.       От страшного падения Таню спасает только наличие опыта и скорость реакции. Она мгновенно разгибается, буквально выпрыгивает из рук партнёра и удачно приземляется.       А вот Нико…       Нико, из последних сил выталкивая балерину в спасительный прыжок, от резкого движения партнёрши ещё больше теряет равновесие.       Оступается и начинает заваливаться спиной назад. Лишь в последний момент, каким-то чудом, он всё-таки успевает отставить правую ногу и, перенеся на неё упор, удерживается на месте.       Но движение ноги слишком дёрганое, перенос тяжести тела — чересчур резкий.       И случается страшное.       Я вижу, как внезапно, неестественно выворачивается его лодыжка, как лицо становится белым, словно бумага. Вижу, как он сгибается пополам, хватается за ногу и неловко оседает на светлое покрытие сцены.       Дежавю настигает меня мгновенно, жутко и неотвратимо.       Я смотрю на сцену, и понимаю, что всё повторяется, всё снова повторяется. В точности, как пятнадцать лет назад.       Одно неверное движение. Травма. Разрыв связок. Часы невыносимой боли. Попытки восстановления. Упорные тренировки до слёз, до изнеможения. Упрямое желание побороть предавшее тебя тело. И постепенное мучительное осознание, что всё бесполезно, и твои мечты о карьере танцовщика погребены навсегда.       Не знаю, как я оказываюсь на сцене. Помню, что опускаюсь рядом с моим мальчиком на колени. Окликаю его по имени: «Нико! Нико! Ну, скажи хоть что-нибудь, Нико!» Кричу зло столпившимся вокруг артистам: «Что застыли?! Врача позовите, быстрее!»       Нико лежит на спине, лицо белее мела. Тёмные волосы спутанные, мокрые; грудь вздымается часто-часто.       Он не стонет, он стиснул зубы, и лишь по расширенным чёрным зрачкам я понимаю, как ему сейчас больно.

***

      Нико.       Стокгольм — отель «Sky».       Спустя час.       В голове — серая, тусклая, сонная мгла. После короткого всплеска энергии, чувства и восприятие снова притупились. Я сейчас как будто завёрнут в большой ватный кокон, не пропускающий эмоции и ощущения. Наверное, так действует мощное обезболивающее, которое мне вколол штатный врач.       Я в отеле, в нашем с Кирой двухместном номере. Лежу на кровати с забинтованной ногой. А в голове, кадр за кадром, безостановочно мелькают картинки этого вечера.       Сначала — приезд нашей труппы в старинный красивый театр. Сцена, кажущаяся огромной по сравнению с той, маленькой, на пароме. Знакомая, страстно любимая атмосфера «предволшебства», одинаковая за кулисами всех театров мира.       Я слышу грохот передвигаемых декораций. Переговаривается технический персонал на шведском и английском. Рядом со мной наши кордебалетные разминаются, разогреваются, готовясь к репетиции. Оркестр настраивает инструменты — у них там, в оркестровой яме, свой движ. Дирижёр Сурков о чём-то оживлённо дискутирует со шведским коллегой, неожиданно оказавшимся энергичной моложавой женщиной.       А я стою, и руки и ноги у меня — как деревянные. А в голове — звенящая пустота.       Вдруг начинается суета, все куда-то смещаются. Пора вступать, да?       Синхронно с другими танцовщиками выполняю несложные фигуры общего танца. Хорошо, что тело помнит их наизусть. Потому что, спроси меня кто — а что я делал секунду назад, я бы не знал, что ответить.       Танцующий рядом парень из кордебалета, когда мы делаем «переход» и меняемся местами, шипит мне раздражённо: «Да что с тобой, Дадиани?! Ты опаздываешь на пол такта».       Что со мной? Ничего.       Просто мыслями я — всё ещё там, в холле отеля. Смотрю на этих двоих, в попытке высмотреть хоть что-то, из чего потом можно будет придумать себе надежду.       Бесполезно.       Ян и «она»… Им действительно хорошо вместе. Это считывается на раз-два.       Они понимают друг друга. Даже без слов. Ян начинает фразу, она тут же её подхватывает. Привлекая внимание, постоянно по-собственнически касается его руки. Красивая, уверенная в себе, элегантная.       А я… Я никогда не буду стоять с ним рядом, вот так — соприкасаясь плечами. Не буду улыбаться ему, болтать и смеяться вместе с нашими общими друзьями. Не возьму его за руку при всех.       Ничего этого не будет.       НАС не будет.       При взгляде на них меня захлёстывает эмоциями.       Так больно, что из этой боли рождается отчаяние, а из отчаяния — злость.       Да, я в курсе, что боль, злость и зависть — плохое «комбо». Но я слишком долго был удобным и беспроблемным «мальчиком по вызову». И это мне, наконец, надоело.       Ян повёл себя со мной как последний мудак. Только вчера он практически трахнул меня прямо на сцене концертного зала парома. Что не помешало ему тут же быстренько заявить, что никаких отношений у нас с ним нет и не будет.       С этого разговора прошло меньше суток, а он уже притащил в Стокгольм свою жену. Вряд ли её приезд был для Яна неожиданностью. Я мог поспорить на миллион баксов — он сто процентов знал, что она приедет сегодня. Значит, всё уже было цинично решено им заранее — и наш разговор, и расставание. Он взял, и запланированно меня слил.       Когда я наконец-то сложил два плюс два и всё это понял, на меня накатила такая бессильная ярость, смешанная с отчаянием, что я уже был готов подскочить к «образцовой парочке», и влёгкую нарушить их семейную идиллию.       Но тут, к счастью для Яна, админ Гриша объявил, что подали транспорт, чтобы везти труппу в театр. Пришлось запихнуть свои планы мести подальше и лезть в большой туристический автобус.       Кира не заметил моего мрачного настроения. Я всю дорогу молчал и равнодушно кивал на его бла-бла-бла, но ему хватало, он болтал без передышки. А главное — не ждал от меня ответной активности.       Собравшись и запретив себе думать про Яна и его жену, кое-как я оттанцевал все обязательные танцы из «Лебединого». И уже рассчитывал, что сейчас вернусь обратно в номер отеля, где буду поочерёдно то беситься от ревности и злости, то рефлексировать и жалеть себя.       Но меня ждало новое испытание.       — Дадиани и Кузнецова, вы остаётесь. И ещё… — Озеров перечислил ещё несколько пар, занятых в том самом концерте «Вечер балета». — Каждая пара, отойдите на отдалённые части сцены и отрабатывайте ваши номера.       — Ник, ты чего? — Кирилл, прежде чем уйти со сцены вместе с прочими танцовщиками, не задействованными нигде, кроме «Лебединого», оттаскивает меня за кулисы. Там шумно и полутемно. Туда-сюда снуют рабочие сцены, костюмеры тащат огромные чехлы с одеждой. Движ, как в час пик на Невском проспекте. — У тебя всё норм?       Я смотрю на него, пожимаю плечами:       — Просто устал, Кир.       — Нихуя себе, просто устал! Ты же зелёный весь. Как Шрек. Слушай, хочешь, я к Озерову подойду, скажу, что тебе хреново? Пусть отпустит тебя с репетиции.       — Ты что!!! — Я моментально выпадаю из внутренней мутной бездны в реальный мир. — Мне нельзя репетиции пропускать! Через три дня премьера «Легенды»! Да всё со мной ровно, Кир! Говорю, устал. Сейчас воды попью — киваю на кулер в дальнем углу — и буду, как огурец.       Кира подозрительно сверлит меня взглядом, но потом сдаётся:       — Ок. Только давай, не особо там выкладывайся. Мне твой трупак вечером в номере не нужен. Я вообще-то хотел свалить из отеля по-тихому с тобой и Настюхой. А что? Мы первый раз в Стокгольме! И в номере сидеть?! Пойдем потусим, в пабе зависнем, то-се… А? Ну, давай мейт, не тупи-и-и! Забей разок на режим. Всё равно завтра в «Лебедином» нас за всей толпой никто не увидит!       Зная, что он не отвяжется, неохотно киваю. И довольный Кирилл сваливает, наконец.       Вернувшись на сцену, присоединяюсь к Татьяне, своей партнёрше, и мы начинаем прогон.       Я мобилизую все скрытые резервы. Я должен, должен чисто отработать свой номер! Времени мало, адажио — сложное. То, что я танцевал его на выпускном, ровно ничего не значит.       Сравнивать сцену балетного училища и Королевской оперы даже смешно! Я не могу, не имею права выступить плохо, сорвать премьеру, подвести Яна, пусть даже я его и ненавижу. Не могу подвести всех, кто поверил в меня: свою партнёршу, Сергея Озерова, своего хореографа, маму, отца, сестёр, друзей.       И поэтому сейчас на репетиции я выкладываюсь максимально, насколько могу. Но тело слушается с трудом. Может, Кирилл был прав? И надо было действительно отпроситься у Озерова? Ну, теперь уже поздно. Так что нужно продолжать. Тем более… Тем более я знаю — Ян где-то там, в зрительном зале. Я не вижу его, но чувствую его присутствие.       Бросаю взгляд в зал.       Моя интуиция меня не обманула. Он и правда там. Как всегда — сидит в первом ряду партера.       Взгляд светло-серых глаз — как снежная буря, как белая ледяная мгла. Такой же оглушающе стылый. Холодно-оценивающий, безразличный.       Этот взгляд, наверное, и становится косвенной причиной, почему дальше происходит то, что происходит.       Во время следующей сцены, выполняя сложную поддержку, я внезапно оступаюсь. Теряю равновесие и в панике чувствую, как моя партнёрша выскальзывает у меня из рук. Пытаясь её удержать, я тут же начинаю заваливаться спиной. В голове внутренний голос сухо констатирует: «Ну всё. Пиздец». И приходит чёткое осознание, что падение неизбежно.       Секунда.       У меня есть секунда на принятие решения. Это понимает и моя партнёрша. Резким рывком она быстро разгибается. Я адским мышечным усилием отбрасываю Татьяну в сторону и она благополучно спрыгивает.       А я окончательно теряю равновесие и чтобы удержаться, резко шагаю назад, вес всего тела перенося на правую пятку и ступню.       Дальше… Дальше — моментальная жгучая боль. Ноги подгибаются, и я падаю в зыбкую мглу.

***

      Когда я наконец возвращаюсь в реальность, то понимаю, что оказывается, лежу спиной на сцене. В воздухе — резкий запах нашатырного спирта. Боль в правой ступне уже не огненная, а ноющая, и вполне себе терпимая. По ощущениям, спина тоже вроде относительно в порядке. Специальный сценический линолеум смягчил падение.       Фоном слышу голос нашего штатного спортивного врача.       Странно — он и Озеров почему-то наперебой успокаивают Яна, а не меня.       — Ян Тадеушевич, я вас уверяю, тут абсолютно ничего серьёзного нет! Вот, сами посмотрите — обычный небольшой вывих и растяжение. На всякий случай завтра сделаем рентген, конечно, но…       — Ян Тадеушевич, извините, но Андрей Валерьевич прав. Видите, Дадиани может спокойно двигать ступнёй. Вот, только лодыжка опухла слегка. Растяжение, точно!       Картинка не в фокусе, а потом я наконец-то вижу Яна. И понимаю, почему все дружно уговаривают его не нервничать. Таким я никогда его не видел. Лицо серое, губы дрожат, и вообще, ощущение такое, что он внезапно столкнулся со всеми своими тайными демонами.       «Что это с ним? — отрешённо думаю я, уже обколотый обезболом и накачанный успокоительным, пока врач делает мне повязку из эластичного бинта. — Переживает, что я со своей травмой сорву ему адажио?»       Дальше думать становится лениво. Лекарства начинают действовать, и я почти засыпаю. Наверное, это и последствия пережитого стресса, и напряжённого дня. Меня просто вырубает, глаза сами закрываются.       Следующий кадр — жёлтое стокгольмское такси, которое везёт нас троих в отель. Нас — это меня, ошарашенного Кирилла и Яна. Кирилл сидит впереди, рядом с водителем, и его прямая, как струна, спина молчаливо, но очень выразительно говорит о том, что он в полном ахуе от происходящего.       Сонливость постепенно отступает. Лекарства сделали своё дело, и боли почти нет. Зато есть сильное головокружение и нарастающая обида и злость на сидящего рядом Яна.       Всё время, что мы едем, он не говорит ни слова. Зато в театре реально истерил. Вот в кого надо было успокоительное вливать, а не в меня!       Я даже не представлял, что Ян может быть таким психованным. На контрасте с его вечной холодной сдержанностью, он вёл себя странно и, мягко говоря, неадекватно.       Что за крики, требования врача и прочий нервный движ из-за обычной в балете травмы?       Так сильно нервничать можно только из-за близких или нужных людей. А так как Яну я точно не близкий, и никаких нежных чувств он ко мне не испытывает, значит — причина в другом.       Зная Яна, который никогда ничего не делает просто так, бескорыстно и без цели, объяснение его поведению у меня было только одно: я и правда для него важен. Но не так, как мне бы хотелось, а как бизнес-проект.       Видимо, он действительно решил вложиться в меня как в перспективного танцовщика. Наверняка, детально продумал стратегию и тактику, и уже распланировал моё будущее на несколько лет вперед.       И эта внезапная травма могла сильно спутать ему все карты.       Представляю, как его накрыло, когда я упал! Так испугался за своего будущего «великого танцовщика». Ну да, понятно, почему. Кому нужен травмированный солист? Выдохнул, наверное, с облегчением, когда узнал, что растяжение — фигня, ни о чём. Интересно, а как быстро он выкинул бы меня вон из театра и своей жизни, если бы моя травма и правда оказалась серьёзной? И я не смог бы больше танцевать и реализовывать его амбициозные планы?       Делаем ставки…       От таких своих мыслей я злюсь ещё больше.       Между тем, такси подъезжает к отелю, останавливается напротив входа. Я кое-как начинаю вылезать из автомобиля, и Ян дергает Киру:       — Как там тебя… Ки-кирилл, вроде? Не тормози, выбирайся из машины. Помоги Дадиани выйти, бери его под руку, я — с другой стороны, и потопали.       Кирилл послушно подхватывает меня под левую руку. И наше дружное трио, сцепленное верхними конечностями, скачет от такси по тротуару ко входу в отель. Точнее, скачу я, на одной ноге. Вторая, без кроссовка, торчит в воздухе, замотанная эластичным бинтом. Мои сопровождающие старательно подстраиваются под мои кенгуриные прыжки.       Этот синхронный движ внезапно напоминает мне безумно-кринжовый вариант «Танца маленьких лебедей». Не сдержавшись, я фыркаю.       Ян яростно буравит меня колючим взглядом и шипит:       — Смешно ему, идиоту малолетнему! Сейчас досмеёшься у меня! Голову тебе оторвать надо за то, что ты тут вытворяешь! Заодно нечем ржать будет!       — Неа. Вы не оторвёте. Без головы я вам точно адажио не станцую. А вообще да, я просёк, что для вас голова во мне — не главное… Ян… Тадеушевич.       Говорю и сам охреневаю. Оказывается, под успокоительным я очень наглый! И честный. Интересный эффект. Надо запомнить.       С огромным удовольствием вижу, как Ян аж зубами скрежещет от такого моего «выступления». Он и рад бы ответить аналогично, но — внезапно — мы тут не одни! Поэтому только рычит:       — Дадиани, соображай, с кем говоришь!       — А я и соображаю, Ян… Тадеушевич. Я говорю со своим… — делаю паузу, наслаждаюсь реакцией, и продолжаю, — наставником. Правильно, Ян Тадеушевич?       Кирилл, открыв рот в шоке, заворожённо наблюдает за нашей перепалкой. И по-любому, думает что я обдолбался лекарствами и окончательно свихнулся.       Наконец, мы добираемся до входа в отель и бодрой «тройкой» скачем через весь холл до лифта.       — Какой этаж? — Ян спрашивает у Кирилла. Тот бормочет:       — Шестой.       Лифт прозрачной стеклянной птицей несётся ввысь. Номер почти рядом с ним, в самом начале коридора, ковылять недалеко.       Кира очень долго копается в карманах джинсов, куртки. Наконец, находит электронный ключ, открывает дверь.       Прыгаю через порог. Здесь уже можно держаться за стены, и помощь мне больше не нужна.       Держась за дверной косяк, поворачиваюсь к Яну:       — Спасибо, Ян Тадеушевич. За вашу отеческую заботу. Дальше я сам.       Ян хмурится. Мне показалось, или во взгляде серых глаз промелькнуло беспокойство?       — Нико… Дадиани, ты… уверен?       — Уверен, Ян Тадеушевич. Если что, мне Кирилл поможет, — отсекаю конкретно. Смотреть как он изображает поддельное сочувствие достало. Горечь и обида захлёстывают. Яну нужна послушная безмолвная марионетка — а вот фигушки ему! Я себя тоже, между прочим, не на помойке нашёл.       И понимая, что сто процентов буду потом сильно жалеть о сказанном, не выдерживаю, и ехидно добавляю:       — Ян Тадеушевич, вам пора. Вас, наверное, жена ждёт. Спокойной ночи, Ян Тадеушевич!       Отпрыгиваю на здоровой ноге назад и захлопываю дверь перед его носом.

***

      Александр Лахтинен.       Отель «Tally», Стокгольм.       Вечер дня прибытия.       В отеле, расположенном через три дома от отеля «Sky», было гораздо менее шумно и многолюдно.       Гостиница, которую Лахтинен выбрал в первую очередь из-за расположения и стоимости, находилась в здании офисного центра. Скромная, по-скандинавски сдержанно оформленная, в привычных блёклых тонах, она понравилась Александру. Хотя после тесноты каюты ему сейчас понравилось бы что угодно.       Маленький Саша не запомнил ни суровый Питер 90-х, ни яркий — начала 2000-х. Зато рассказы матери отложились в памяти очень хорошо. И почему-то именно теснота помещения всегда ассоциировалась у него с тяжёлым периодом в жизни. В жизни страны, и в его, Саши, и в маминой жизни.       Он родился в тот самый год, в тот самый месяц, который всем в России запомнился только трагедией. И наверное, этот смутный оттиск чёрно-белой фотографии с похорон Владислава Листьева, хранящийся у матери в виде вырезки из газеты «Ведомости», отразился на всей жизни Лахтинена. И на выборе его профессии.       Вся страна была в трауре, рассказывала мама. Это было не просто наглое, демонстративное, показательное убийство человека, который символизировал собой всё лучшее, честное, неподкупное и свободное в медленно поднимающейся из руин Перестройки новой России. Это была наглядная демонстрация, что никакой свободы слова, о которой на каждом углу кричала действующая власть, как не было, так и нет. Волчьи законы, бандитские разборки, война теневых кланов. Смутное время.       Экономика, сотрясаемая то одним, то другим, всё ещё была в плачевном состоянии. Обычные, простые люди — не элита, не «новые русские», не барыги, жили трудно, бедно. Особенно прижало тех, чьи профессии в 90-х внезапно стали «ненужными», «бесполезными» — творческая интеллигенция, научные работники. Расформированные научные центры превращались в мелкие офисные барахолки по перекупке-перепродаже. Сотрудники музеев и театров сидели на крошечных окладах, и те зачастую выплачивали с задержками в несколько месяцев.       Каждый «крутился», как мог. Сильные выживали, слабые… Слабые исчезали в водовороте пьянства, наркоты, отчаяния.       Мама Саши была из тех, кто сумел. Сумел выбраться. Спасли её, как ни странно, практическая смётка и упёртость, неожиданно проявившиеся в двадцатилетней романтической девчонке. Отличное «наследство» от предков-финнов.       Мама показывала Саше фотографии, сделанные на смешную фотокамеру-«мыльницу», которые тогда были у всех. Фото, лежащие в фирменных жёлтых конвертах «Кодак», плёнка в маленьких цилиндрических футлярах. Она почему-то не любила классические фотоальбомы. И фото хранились именно в этих, раритетных сейчас, конвертах.       — Саша, видишь, — говорила мама десятилетнему уже Саше и показывала на серьёзную худенькую девушку в смешной и несуразной, на взгляд Саши, одежде, — вот это я на выпускном в Вагановском училище. Мы с ребятами идём гулять по питерским набережным. Всю ночь бродили тогда по городу. Развод мостов, гитара, вино — романтика! Смотри, какая я тут модная. Джинсы эти я откопала в секонде на «развале» на Пионерской. Повезло! Новые почти, сели, как на меня шились. И дёшево. А ботинки купила в Апрашке, тогда весь Питер там одевался, представляешь?       А вот это — более раннее фото. Это 1993-й год. Здесь мы с твоим будущим папой в танцклассе. Вот, видишь? Это я. А он в левом ряду, у окна.       Папа, которого Саша не помнил, смотрел прямо в объектив и улыбался. Тёмные волосы, смешливые глаза, курносый нос. Стройная, но сильная, точёная фигура обтянута чёрными лосинами, белой футболкой.       — Ой, с этими лосинами была отдельная история! — рассказывала мама. Этот рассказ маленький Саша любил больше всех, потому что в отличие от других, он был смешной, и мама не грустила, а улыбалась.       — Денег не было, и мужскую одежду для танцев было тогда в принципе, не достать. Вот папа и поехал на Апрашку за женскими лосинами. А чтобы не было так стрёмно, взял за компанию меня и своего друга. Типа, это мы мне лосины покупаем. Правда, продавцы недоумевали, почему мы купили на три размера больше, чем мой. Ну ладно. Главное не это. Так вот… Эти женские лосины всё-таки были женскими, и к тому же, не предназначенными для интенсивных физических нагрузок.       И вот, представь — выпускной экзамен в «Вагановке». Папа исполняет вариацию на музыку Стравинского из балета «Жар-птица». Волнуется страшно. Я стою с другими танцовщиками у стены, за рядом стульев, тоже волнуюсь за него ужасно! В зале — всё руководство, педагоги.       И вот папа, уже почти заканчивая, делает jete, красиво так отводит ногу в сторону, и вдруг слышит странный негромкий треск. Смотрит вниз. А там… Ну, сам понимаешь, — мама смеётся и немного краснеет. — Женские лосины, предатели, не выдержали, и именно на экзамене порвались по швам. Позор!       Другие бы растерялись, сбились. Но твой папа был не из таких, Сашуля. Он останавливается. Делает изящный реверанс в сторону экзаменационной группы. И говорит по-французски: «Excusez-moi, messieurs, pour cette confusion inattendue! Comme vous pouvez le voir, mes efforts ont été appréciés même par justaucorps. J'espère que vous les apprécierez aussi!» (Прошу прощения, господа, за этот неожиданный конфуз! Как видите, мои старания оценило даже трико. Надеюсь, вы оцените их так же масштабно!). Кланяется и выходит. Хохотала и аплодировала вся приемная комиссия! В итоге, у папы была самая высокая оценка.       Вспоминая этот рассказ, пока просматривал протоколы на ноуте, Алекс даже сейчас не смог удержаться от улыбки.       Но улыбка быстро исчезла, когда от воспоминаний Лахтинен вернулся к актуальным делам.       Последний протокол допроса Алекс перечитал несколько раз. Да, вот чего-чего, а такого даже он не ожидал услышать. Это создаст дополнительные трудности, или наоборот, ускорит ход расследования?       Узнаем завтра. А сейчас — спать, спать! На часах первый час ночи, а с утра предстоит отловить в соседнем отеле всех опрошенных, подписать-таки эти злосчастные протоколы и отправить сканы руководству. И так задержался на лишний день.       Алекс выключил ноут, погасил верхний свет, оставив только тускло горевший над кроватью ночник, и посмотрел в окно.       Крыши домов, тёмная вода канала на набережной, куда выходили окна небольшого номера… В ночном полумраке легко можно спутать города. Стокгольм, Питер…       На душе стало тяжело.       Нет, никаких ассоциаций на ночь глядя. Сон.       Завтра будет важный день. А значит — нужно выспаться.

***

      Стокгольм, Швеция.       Ночь после прибытия.       Человек спал плохо, тревожно. Сны налетали рваными всполохами, и от них не было спасения.       Ему снилось раннее февральское утро, много лет назад. Темень, обледенелый тротуар, сугробы. Улица Зодчего Росси вся в снегу. Та зима выдалась необычно снежная, морозная. Дворники не успевали чистить улицы даже в центре города.       Человек бредёт по вытоптанной первыми прохожими на заснеженном тротуаре узкой тропинке, сжимая в руке маленькую хрупкую ладошку в смешной цветной варежке.       — Я за тобой не успеваааююю… — тихонько говорит рядом детский голос. — Иди потише, пожалуйстааа… У тебя вон какие шаги, а я так не могуууу…       — Можешь, можешь! — бурчит Человек. — Давай быстрее, перебирай конечностями! Я из-за тебя в школу опоздаю!       Наконец, крыльцо. Тяжёлая массивная дверь с трудом поддаётся. Тёплый воздух окутывает вошедших.       Очки у Человека запотевают, и он, быстро сдёрнув их с носа, протирает толстые стёкла клетчатым, отглаженным бабушкой, носовым платком.       — Ну всё. Я тебя привёл. Дальше — без меня.       Наклоняется, помогает стащить меховые зимние ботинки.       Тонкие ручки-палочки, освобождённые от потрёпанной дублёнки, обнимают Человека за шею. Притягивают голову к себе.       Детский голос шепчет в холодное от мороза, ухо:       — А ты за мной придёшь сегодня? Я не хочу оставаться с ночёвкой. Костя снова будет дразниться, и Светлана Владимировна ругаться, что я не сплю. И каша тут невкусная, несладкая. У бабушки вкуснее получается.       — Приду, приду… Куда я денусь… — бурчит Человек. — Всё, отцепись уже от меня, мне бежать нужно!       Дверь за спиной захлопывается, оставляя позади тепло, свет старинной хрустальной люстры в холле, доносящиеся из танцклассов звуки фортепиано.       Во сне Человек внезапно останавливается, замирает на крыльце.       Он мучительно хочет вернуться обратно. Сжать снова маленькую детскую ладонь. Сжать крепко и никогда не отпускать.       Резко поворачивается…       Но за спиной уже только пустота, ночь и белая колючая метель.