Без поддержки

      Ян.       Ничто не радует так, как синее небо в окне твоей каюты, если от погоды напрямую зависит успешность гастролей целого коллектива. Капризная Балтика изволила за ночь утихомирить свой норов, и сейчас как ни в чем не бывало сияла солнцем и спокойной гладью воды.       Вознеся мысленную благодарность всем богам, от Перуна до Шивы, я набрал админа Гришу.       — Отменяем бронь? — радостный и догадливый Гриша опередил мои слова.       — Григорий, ты уточни всё-таки сначала на инфостойке о времени отплытия. И тогда уже отменяй.       — Ок, Ян Тадеушевич! Бегу!       Надежды подтвердились. Навигация разрешена, отплытие планировалось на восемь утра.       Ну, и отлично. Минус одна проблема. Автобусы до Стокгольма нам не понадобятся.       Пока я неспешно принимал душ, пока одевался и искал в шкафу обувь, подходящую для утренних занятий, в голове мысли плавно уложились в нужном направлении. Вчерашний морок прошёл, и наконец вернулось трезвое и объективное мышление.       Вывод напрашивался один: пора завязывать с шекспировскими страстями, отбросить всё личное, и полностью сосредоточится на предстоящем турне, а после возвращения в Питер — на работе с Нико.       Мальчик уникален, и талантлив неимоверно. Будет чистой воды безумием позволить собственному блядству погубить его карьеру.       Баста, Ян Тадеушевич. Завяжи свой член в узел, да хоть евнухом стань, если потребуется. Но не лезь к мальчонке. Будешь трепать Нико нервы — получишь неврастеника вместо танцовщика. Творческие натуры — существа нежные.       На том и порешив, иду завтракать. Проходя мимо зеркала, и мимоходом скользнув взглядом, морщусь.       Ох, не розан ты, Виткевич, не фиалка Монмартра! Скорее уж, чертополох. Весь заслуженный сороковник ожидаемо написан на помятой физиономии.       Н-да, а кофеек-то сегодня не помешает, в виде исключения. И покрепче!       Остальные «господа руководители» тоже не лучились «бодростью духа, грацией и пластикой» (хе-хе, спасибо за «нетленное», незабвенный Володя Высоцкий!). Зато было нечто новенькое: в первый раз за круиз, не сговариваясь, наше сонное балетно-оркестровое управление собралось за одним большим столом.       Дирижёр Вова Сурков, то и дело поправляя давящий воротничок голубой, тщательно отутюженной рубашки, негромко переговаривался с Сергеем Озеровым. На большой тарелке Суркова одиноко маячила яичница-глазунья и сиротливый ломтик ветчины. Озеров вообще ничего не ел, но зато, судя по пустой посуде, пил уже третью чашку чая. Вид у моего новоявленного зама был не очень. Так придавило внезапно свалившейся ответственностью, или есть другие причины? Нужно переговорить и разобраться, Сергей мне важен. От настроя балетмейстера зависит и настрой танцовщиков.       Эдуард Самойлов сосредоточенно поглощал блинчики со сгущёнкой. Дима Савельев, сидя рядом с худруком, судя по всему, осознав, что дни его на сцене Малого сочтены, но расслабляться всё равно не стоит, грустно поглядывал в тарелку Самойлова и размеренно жевал омлет. Н-да, тяжело сластёнам в мире балета!       Раннее утро, но Димуля уже при параде: укладка, парфюм, неизменные кольца, золотой браслет. Интересно, он и спит в этих побрякушках? Вспоминаю как Лиза, когда мы раньше ездили на отдых, искренне недоумевала привычке некоторых соотечественниц к завтраку в отеле выходить с ярким вечерним макияжем и сияя «бриллиантами» в декольте.       Серёга Дятлов залипал в айфоне. Этот всегда бодр и энергичен, богатырское здоровье у парня! Был бы еще характер не такой самовлюблённый и склочный — цены бы ему не было.       Лариса Бахтина, зевая, брезгливо ковыряла фруктовый салат. Ну, как раз её настроение обосновано. Она понимает, что её постоянного партнёра Диму мы точно с премьеров уберём. Положение Лары становится весьма шатким. И этот момент также нужно обдумать, кстати.       Кивнув на разноголосые сонные приветствия, сажусь рядом с Сурковым.       Ну, что тут у нас сегодня? Овсяная каша? Рисовая каша? Спасибо, что хоть не манная с комочками.       Нет, вдарим-ка лучше по белку и овощам.       Когда я с напряжённым выражением лица расчленяю непослушный, выпрыгивающий из-под неудобно закруглённого ножа черри-переросток, в ресторане появляются Паша и Катерина. Два оплота спокойствия и семейной гармонии.       Осматриваются и на секунду подвисают в нерешительности.       — Присоединяйтесь! — предлагаю Левицким.       Когда Главным был Молчанов, Паша всегда решительно отклонял любые приглашения, выходящие за рамки обязательных деловых.       Теперь же, чуть помедлив, Левицкие присели за наш стол, рядом со мной.       — Что-то ты, Ян, сегодня не орёл, — негромко, так, что слышу только я, говорит Павел. И я ловлю на себе внимательный взгляд Кати. — Устал?       Не отвечаю, делаю неопределённый жест. Разговор явно не для коллективного завтрака. Паша понимает, и спрашивает:       — Давай после утренней репетиции пересечёмся на девятой палубе?       Киваю:       — Давай.       И тут же, поймав внезапную мысль, быстро говорю:       — Не желаешь в этот раз поприсутствовать на репетиции? Нужен взгляд… со стороны.       Павел смотрит слегка удивлённо, но с любопытством и, кажется, искренне рад моему предложению.       — Если хочешь, конечно, приду. Я, собственно, ещё вечера сам думал предложить, но не хотел мешать. Ты же знаешь, с юности люблю эту вашу атмосферу, «кухню» театра. Вы сегодня «Лебединое» на прогон ставите? Катя говорила, что… — И тут Паша неожиданно умолкает на полуслове. И, уставившись в пространство, застывшим взглядом буравит вилку в руке сидящего напротив Димы Савельева. На вилке беспомощно повис кусок омлета.       Я и Катя смотрим на Павла в недоумении. Да и сам Дима тоже замечает этот странный взгляд и внезапно возникшее безмолвие. Он вздрагивает, поспешно опускает вилку на тарелку. Громкий «дзыньк» металла о фарфор нарушает неуютную тишину.       — О чём это я? — очнувшись, Паша поворачивается ко мне. А потом снова смотрит на Савельева. — Извините, задумался… Дмитрий, вы же солируете в «Лебедином» не первый год. Какую редакцию постановки вы считаете наиболее выдающейся: классику Петипа, Нуреева или Григоровича?       — Ред-д-дакцию? — бормочет Димуля. Глядит на вилку, на свою руку, затем на Левицкого. Нервно сглатывает. И вдруг, резко отодвинув стул, вскакивает. — Извините, мне… Мне нужно выйти.       И поспешно удаляется.       Все смотрят ему вслед в недоумении.       Я толкаю Пашу и говорю тихо:       — Что случилось? Ты на Савельева так глядел, словно у него третий глаз на лбу появился.       — Третий глаз… — Паша задумчиво постучал пальцами по столу. — Давай выйдем на минуту?       Очутившись в холле, Павел неспешно подошёл к окну из которого открывался вид на акваторию Балтики, потом обернулся на меня и спросил:       — Ты не обращал внимания, что на безымянном пальце у Савельева — помолвочное кольцо?       — Что-о-о?!       — Ага. Я вот увидел и обалдел. И кстати, он левша. Но речь не об этом, конечно. Как считаешь, мог Молчанов тайно развестись и в какой-нибудь из «толерантных стран», да хоть в тех же Франции или Дании, зарегистрировать брак с Димой?       — Погоди… — шокирующая информация не укладывалась в голове. — А гражданство?       Паша усмехнулся:       — Я, конечно, не особенно в курсе тонкостей ЛГБТ-браков, но даже я слышал, что в некоторых странах регистрируют и браки иностранцев. Вроде бы нужна только справка, что в родной стране ты не женат. А уж с возможностями Молчанова, он вполне мог оформить и двойное гражданство.       — Погоди… Ты хочешь сказать… — Я судорожно пытаюсь сообразить. Если так, то это меняет… Да всё это меняет, чёрт побери!       — Вот именно, — уверенно произносит Паша. — Я хочу сказать, что, похоже, у нас тут намечается претендент на роль убитой горем молодой вдовы. Что там у Молчанова с имуществом? На безбедную жизнь в Монте-Карло точно хватит.       Мы обмениваемся взглядами. Без сомнений, этот момент нужно обдумать. Но пока… Смотрю на часы. Уже без десяти семь.       — Паш, мне пора, у нас в семь сегодня просмотр. Давай вернёмся к этому разговору позже, хорошо? А на репетицию ты всё же приходи. К восьми, ок? После как раз и обсудим все вопросы.       Заручившись согласием Павла, возвращаюсь в ресторан, беру под белы рученьки хмурного Озерова и равнодушного Самойлова.       Мы, как три побитых жизнью мушкетёра, вваливаемся в крохотный концертный зал парома, нещадно эксплуатируемый нашей труппой. Следом за нами проскальзывает зевающий концертмейстер с нотами под мышкой, и, собственно, сам ДʼАртаньян — Нико. Со своей свитой, состоящей из трёх юных дев, претендующих на дуэт.       Рассаживаемся в первом ряду.       Взволнованные девы и мой протеже теснятся в углу сцены поспешно разогреваясь. Разминка затягивается, девушки нервничают, перешептываются. Нико внешне сдержан и собран, но его выдают вроде бы незначительные жесты. То, как он постоянно поправляет волосы, одёргивает край обтягивающей футболки. На нём сегодня плотные тёмные лосины, и данс-белт в наличии. Разумно.       — Дуэт Жизели и графа Альберта, второй акт! — провозглашаю я меланхолично.       Концертмейстер торопливо шуршит нотами, находит нужные и кивает.       — Начинают Дадиани и Федотова. Когда скажу «стоп», Федотову сменит Смирнова. Потом Залесская.       Раздаются первые такты, знакомые наизусть с детства.       Сюжет второго действия спектакля также известен всем любителям балета: ночь, кладбище, где витают духи умерших девушек — виллис.       Граф Альберт приходит на могилу несчастной возлюбленной, погибшей по его вине. Мстительные виллисы хотят погубить графа, закружив его в смертельном танце. Но Жизель спасает своего неверного жениха.       Нико легко опускается на одно колено и, замирая в позе выражающей отчаяние и раскаяние, ожидает появления партнёрши.       Бесшумно и грациозно перебирая стройными ножками, Лена Федотова начинает свою партию. Встреча Альберта и Жизели, изумление и ужас графа при виде «воскресшей» возлюбленной, сдержанная скорбь и укор девушки — все эмоции танцовщики должны передать жестами, мимикой, плавными неспешными переходами.       Лена показывает себя неплохо.       Нико… Нико безупречен.       Я наблюдаю не только за сценой. Я смотрю на сидящего рядом Сергея Озерова. Вижу, как меняется его взгляд, выражение лица. Как, спустя несколько минут после начала просмотра, он подаётся вперёд. В его глазах — напряжённое, жадное внимание, которое постепенно вытесняется восхищённым удивлением.       — Ян Тадеушевич, — шепчет мне, не отводя взгляд от танцовщиков. — Дадиани… Как?! Когда вы поняли?!       Пожимаю плечами. Подожди, дойдет очередь до Смирновой, и тогда увидишь наших будущих солистов во всей красе.       Мои ожидания подтверждаются.       Нико, стройный изящный брюнет, и Вика, миниатюрная хрупкая блондинка, смотрятся восхитительно. Идеально дополняя друг друга, с ходу считывая настроение и мысли партнёра, вместе они просто излучают какую-то изумительную наивность, молодость, красоту, невинность. Восторг!       Всё. Дуэт найден.       Для проформы, смотрим ещё третью, Залесскую. Но она лишь укрепляет меня в мысли, что талант Нико подчёркивает именно Вика Смирнова.       Обмениваемся понимающими взглядами с Сергеем.       Самойлов — и тот заинтересовался. Оторвался от просмотра каких-то важных документов в телефоне и с неугасающим интересом наблюдал за происходящим на этой убогой псевдо-сцене.       Да, нужно, конечно, посмотреть ребят в нормальных условиях…       Ну что ж…       Минутное совещание нашей троицы дало предсказуемый результат.       Единогласно. Решение принято.       Танцовщики застыли на сцене, ожидая приговора. Секунды для них сейчас, как вечность.       Я отлично помню это волнение, этот бешеный стук сердца, когда, по сути, решается твоя судьба.       И тут я не преувеличиваю.       Сколько одарённых танцовщиков так и не выходят за рамки кордебалета! Сколько поломанных судеб, обманутых надежд. А ведь творческий путь танцовщика недолог. Максимум до 30-35 лет. Потом ты либо уходишь в педагоги, либо… Либо в никуда.       Но сейчас не об этом.       — Сергей, — поворачиваюсь к Озерову. — Озвучь ребятам, пожалуйста, наше решение.       Сергей поспешно поднимается на сцену.       А я встаю, обращаясь к танцовщикам одобрительно говорю: «молодцы, порадовали!», поворачиваюсь спиной и выхожу из зала. Чувствуя на себе удивлённый, обжигающий взгляд тёмных глаз.       Прости, Нико. Пришло время соблюдать принятые обязательства. Отныне — минимум контактов, общение только на репетициях и лишь тогда, когда действительно требуется именно МОЁ участие.       Выходя из зала, в дверях сталкиваюсь с тем самым нелепым рыжим Жирафом. Он отпрыгивает в сторону, бормочет приветствие. Я снисходительно киваю и ухожу. Теперь уже и сам не понимая, за что я на него вчера так взъелся.       Ну, не он, так другой. Вон, тот же Лахтинен нарезает круги. Этот гораздо более опасен.       Однако, в данный момент не до наших мексиканских сериалов.       После недолгих раздумий, я решил-таки не откладывать и сразу по завершении утренней репетиции связаться с Лахтиненом. Поделиться с ним Пашиными наблюдениями.       Не то чтобы уж я очень сильно верил в причастность Димули к исчезновению Молчанова… На мой взгляд, у Савельева для таких дел не хватит ни ума, ни смелости. Но факт с кольцом настораживает конечно. Поэтому оповещу-ка я нашего Пуаро. А дальше пусть уже он и разбирается.

***

      Нико.       «С тобой у меня синдром Стокгольм…»       На сегодняшнем утреннем просмотре Ян неожиданно спокоен. Настолько, что сам на себя не похож.       Где его уже привычная мне саркастическая усмешка? Где резкие, ранящие, порой обескураживающие и зачастую доводящие почти до слёз, но точные и крайне ценные замечания?       Сегодня ничего этого нет. За весь просмотр — ни одного одёргивания, ни одного ехидного комментария. Когда мы закончили и выстроились по краю маленькой сцены, Ян равнодушно-доброжелательно похвалил нашу «работу». И тут же ушёл, предоставив дальнейшее Озерову.       Сергей поздравил нас и озвучил вердикт судей. Я выдохнул, и сердце наконец перестало биться как бешеное.       Как Ян и говорил мне вчера, в пару мне ставят Вику.       Я был рад такому решению. Мне всегда нравилось, как она держится на сцене и у станка. И по характеру мы с ней точно сойдёмся: Вика доброжелательная, милая. Без свойственного многим талантливым танцовщикам самолюбования и высокомерия. Так что, если бы не равнодушие Яна, я был бы полностью счастлив от такого решения.       Но моим загонам на тему Виткевича развиться не дали. А дали дружеский поджопник и радостно проорали прямо в ухо:       — А-а-а, мейт, ну ты круто-о-ой! Поздравляю, брат!!! И тебя, Викуська, тоже! Вам, девочки, мои соболезнования, — Кира подмигнул расстроенным Лене и Свете. — Чё, как вы? Может, встретимся вечерком в баре на 7-й палубе втроём, утешимся? Давно хотел сразу с двумя!       — Придурок! — раздражённо прошипели девчонки и поспешно сбежали из зала.       — Ну вот! — клоунски приуныл Кира. — Меня опять бросили, никому я не нужен! Эх, и снова здравствуйте, верные подруги — правая рука и левая!       — Скворцов, заканчивай представление! — оборвал Кирины кривляния Озеров. — Давай, разогревайся, и приступим! Время идёт.       Пока Озеров мучил Кирилла бесконечной и занудной отработкой одних и тех же батманов, я устроился в самом дальнем ряду маленького зала и, вставив в уши беспроводные наушники-«затычки», включил трек, одно время плотно сидевший на вершине чартов. Да, «балетные» слушают не только классику. А иногда даже ходят не в консерваторию, а в клубы.       Я сделал звук погромче и, открыв заметки в своём древнем «Samsung», быстренько начал набирать текст.       Уже несколько дней я втайне носился с одной безумной мыслью. И вот теперь решил хотя бы попытаться её набросать, зафиксировать в реальности.       «Адреналин по венам незаметно.       Влюбляюсь в тебя слепо, беспросветно.       По кругу вновь и вновь       запуталась любовь.       Долго       нас с тобой не удержит лёд       тонкий.       Не хватает       без тебя на вдох       лёгких…»       «Адреналин» LYRIQа зацепил и не отпускал уже вторую неделю, настолько он попал в волну моего настроения.       Загоревшись, я прослушал и остальные треки. Последний альбом был норм, но всё равно было не совсем то.       А вот именно «Адреналин»…       В общем, в очередной раз поймав себя на том, что снова бормочу наизусть знакомые слова, я вдруг подумал: а почему бы не придумать танцевальный этюд на эту композицию?       Когда-то, ещё в балетном училище, я увлекался современной хореографией, а фильмы «Шаг вперёд» и «Уличные танцы» вообще были пересмотрены раз по сто.       Что, если на эту песню наложить несколько не самых сложных движений, связок?       Что-то незамысловатое, но эмоциональное, эффектное, драйвовое?       И вот я сидел и наспех набрасывал канву будущего танца. Скорее всего, из этой безумной идеи ничего не выйдет. Какой из меня постановщик и балетмейстер? Но вдруг… Вдруг получится что-то не кринжовое? Да и делаю я это для себя. Если ничего не выйдет, никто и не узнает.       За обдумыванием вариаций я даже не заметил, как пролетели полчаса. Зал начал наполняться участниками труппы, собравшимися на репетицию.       Среди кордебалетных девчонок я увидел Настю, и она тоже меня заметила и помахала в ответ. На часах уже было почти восемь. Пора включаться в репетицию. Я убрал телефон и присоединился к тем, кто разогревался перед началом прогона. Делая серию обязательных упражнений, в голове все ещё прокручивал варианты танца.       Интересно, что сказал бы на это Ян? Повертел бы пальцем у виска или дал пару дельных советов?       Сегодня прогонять должны были «Лебединое», где солировали Бахтина и Савельев. Я там танцевал в кордебалете, в самых последних линиях, поэтому особенно не заморачивался. В преддверии дуэта из «Легенды о любви» отработанное «топтание» в задних рядах представлялось детским лепетом.       Озеров уже собрался начинать репетицию, когда дверь в зал снова распахнулась. Само собой, это оказался Ян. Неожиданно с ним вместе пришёл и Левицкий.       Павел уселся в первом ряду, а Ян сразу поднялся на сцену.       Догадываясь, что сейчас будет, я поёжился. Вероятно, то самое «объявление», о котором он упоминал вчера. То, которое чётко обозначит мою позицию в труппе и закроет рты недовольным.       Ох, лучше бы уж он молчал! Повышенное внимание к собственной персоне для меня — как наказание. Внимание мне важно только если я — на сцене. Вот там безразличие и равнодушие я всегда воспринимал как оскорбление! А в жизни я из тех, кто сидит в уголке, не отсвечивает и мечтает, чтобы его вообще не замечали.       Но сегодня спрятаться мне не дадут.       — Коллеги! — голос Яна звучал чётко и максимально бесстрастно. — Ставлю вас в известность, что с сентября я намерен вывести в обновлённой постановке «Жизели» новый перспективный дуэт. Пока — как дублёров наших основных премьеров, Сергея и Екатерины. Сегодня по результатам просмотра мы приняли решение, кто войдет в состав этого дуэта. Предлагаю вам порадоваться за ваших коллег Смирнову и Дадиани.       Раздались нестройные вялые аплодисменты.       Под устремившимися на меня заинтересованными одобрительными или недовольными взглядами я съёжился ещё больше. Глянул на Вику — она покраснела и тоже явно чувствовала себя неловко. Да, Ян идеально подобрал мне партнёршу! Два загоняющихся интроверта точно поймут друг друга!       — Новость номер два, — продолжил Ян, как только аплодисменты смолкли. — В ближайшие минуты наш паром отчалит наконец от слишком гостеприимных берегов Таллина. По прогнозам капитана, будем в Стокгольме не позже шести вечера. Поэтому, мы сейчас пытаемся договориться с администрацией принимающей стороны о поздней вечерней репетиции. В виде исключения, в связи с форс-мажором. Если удастся достигнуть договорённости, в Стокгольме быстро заселяемся в отель, бросаем вещи в номерах и в восемь часов вечера уже стоим у станка или на сцене. Всем ясно?       Ответом было понимающее мычание. Тут уж протестующих точно не нашлось. Танцовщики отлично осознавали, что до премьеры на сцене Королевской оперы оставалось меньше двух суток.       — На этом по новостям всё. Сергей, начинайте, — Ян ушёл со сцены и приземлился в кресло в первом ряду около Левицкого.       Внимание труппы переключилось на рабочие моменты, и я наконец выдохнул.       Посмотрел на «своих».       Настя кивала и улыбалась с другого конца сцены, и я по губам прочитал: «Поздравляю!». Кира показал знак «V», а потом, естественно, — мотивирующий фак. Ну, это ж Кира!       Я уже занял место в последней линии, согласно статусу кордебалетного в «Лебедином», как вдруг моего плеча коснулась лёгкая нежная рука.       — Поздравляю, Нико! Я и Павел, мы оба рады за тебя, — ласковый голос Екатерины тронул до самого сердца. — Обязательно позвони Александру Васильевичу, порадуй своего хореографа!       Я улыбнулся. Какое счастье, что есть такие, как Екатерина! После её слов у меня точно крылья выросли.       Неожиданно, с другой стороны меня похлопали по второму плечу, уже покровительственно-одобрительно.       — Молодец, парень! Ну что, правильный я тебе совет дал? Не теряйся, гни свою линию! Вот! Видишь! Сергей Дятлов плохого не посоветует.       Дятлов, который наверняка не видел во мне угрозы своему королевскому положению (не то, что от Савельева), снисходительно кивнул и переместился в первую линию.       И ему я был благодарен. Любая поддержка ценна, и наплевать по каким причинам.       Репетиция в этот раз проходила слаженно, активно.       Сегодня не было ни сонных, ни сачкующих. Чёткие временны́е рамки подгоняли лучше, чем голос Озерова. Он, кстати, уже полностью освоился в роли зама Главного. Тон его принял не свойственную раньше решительность и властность. Но всё равно с ним было в разы проще взаимодействовать, чем с Яном. Озеров был мягче, человечнее. Не таким резким и совсем не ехидным. Его замечания не ранили ядовитыми уколами. Он просто направлял в нужную сторону, и делал это уверенно и спокойно.       В этом были несомненные плюсы. Но…       Если с Яном хотелось показать всё, на что ты способен, и даже больше… Если хотелось допрыгнуть до звёзд, дотянуться до недостижимого идеала, достичь предела совершенства и передвинуть его ещё выше… С Сергеем Озеровым таких эмоций не возникало. И кажется, я начал понемногу понимать, в чём отличие просто хорошего педагога от гениального.       Ян умел из каждого вытащить то, что таилось внутри, все скрытые резервы, все спрятанные возможности.       Где подколами, где поглаживаниями самолюбия и эго (как у Дятлова, например), он вынуждал танцовщика ломать границы стандартного и продвигаться всё дальше, за те рамки, которые раньше ты считал предельными.       Вероятно, кого-то это триггерило. Но со мной такая доминирующая, властная и безжалостная политика работала безупречно. Возможно потому, что я и правда — прирождённый мазохист?              Хммм… Не самый приятный вывод.       Два часа репетиции закончились. Усталые и потные, танцовщики переодевались и перемещались к выходу.       Я, устроившись у стены, менял балетки на обычные кеды.       — Николай, можно вас на минуту? — раздался прямо надо мной знакомый голос.       Я напрягся.       Ну, пиздец… Всё ясно.       Дмитрий Савельев, в праведном возмущении, что его смещают и задвигают, решил высказать мне всё, что думает о новом дуэте.       Деваться было некуда. Не убегать же от него?       Пришлось выйти с Савельевым на палубу. Отойдя подальше от немногих гуляющих там пассажиров, премьер повернулся ко мне. И тут мои панические предположения разлетелись на звенящие осколки.       — Николай, не удивляйтесь, пожалуйста. Просто послушайте, хорошо?       Ничего себе начало! Голос и весь вид Савельева были совсем не агрессивными. Наоборот, дружелюбными и даже… взволнованными?       — Во-первых, я совсем не изумлён решением Виткевича и поздравляю вас с таким огромным прорывом. И искренне считаю, что вы заслуживаете такого шанса.       — С-с-спасибо… — сказать, что я был в шоке, ничего не сказать.       Дмитрий поднял ладонь в знак того, что ещё не договорил.       — И во-вторых… Николай… Я знаю о вас с Виткевичем.       Я побледнел. Только не это!!!       — Не пугайтесь, всё в порядке! — видя выражение моего лица, поспешно замахал руками Савельев. — Больше, кажется, никто не в курсе. И не спрашивайте, как я узнал. Будем считать, что просто догадался.       Он сделал паузу. Взгляд стал серьёзным, я никогда не видел премьера таким. Всегда показушно-вызывающий, он вдруг обернулся обычным, взрослым, немного усталым парнем.       — Что я хочу сказать… Можно на ты, да? Николай… Нико… Будь осторожен. Виткевич — профи и крутой мужик. И действительно сильно на тебя запал. Но для него театр и работа всегда будут на первом месте. Находиться рядом с таким человеком — это очень непросто.       Будь с ним, учись его отношению к жизни. Но думай в первую очередь о себе. С твоим талантом нужно стиснуть зубы, наплевать на всё, и рвать наверх. И к сожалению, желательно — не в России.       Савельев выдохнул и грустно посмотрел на меня.       — Если вдруг появится шанс на работу в Европе… Уезжай, Нико. Тем более, если ты «чистый» гей. Я — би, мне намного проще. По крайней мере, сейчас.       Я хлопал глазами. Вот таких откровений я точно не ожидал.       — Скоро кое-кто тебе объяснит, почему я завёл этот разговор, — Дима улыбнулся, протянул мне руку для рукопожатия. — Ну а пока — удачно выступить в «Легенде»! И пусть для тебя Малый будет только стартом.

***

      Оставшиеся до прибытия в столицу Швеции часы пролетели незаметно.       Я болтал с Настей и Кирой, мы обедали… Кира тыкал мне в нос телефон, что-то вещал о «дружеских» чатах и о том, что после утреннего заявления Яна все неохотно, но заткнулись.       Мне стало уже почти всё равно. Теперь, когда мой путь был официально подтверждён, имело значение мнение только тех, кто мне важен и дорог. Тех, кто имел реальный авторитет в моих глазах.       Яна я больше не видел.       Понимая, что он, вероятно, решил свести контакты к минимуму, я всё равно ждал, что он появится, позвонит или напишет. Ну хотя бы чтобы обсудить будущий дуэт. Моё выступление на просмотре. Предстоящее адажио в «Легендах». Ну хоть что-то он должен мне сказать?! Он же обещал, что будет моим наставником! Он же сам это говорил!       Но нет. Ничего. Ян просто исчез.       Уныло покидав вещи в дорожную спортивную сумку, я положил в боковой карман загранник с заветным штампом «шенгена» и вышел на палубу. До прибытия оставалось чуть меньше часа.       Нельзя было не заметить, как постепенно поменялся цвет морской воды за бортом. Вместо рыжеватой она вдруг стала тёмно-синей, с глубоким зеленовато-бархатным оттенком.       Корабль, сияя белоснежными боками, величаво проплывал по блестящей в солнечных лучах водной глади.       По обеим сторонам всё чаще и чаще появлялись крошечные островки, на которых можно было рассмотреть один или несколько уютных одно- и двухэтажных домиков. У каждого из них был свой маленький причал, где «отдыхали» небольшие катера или лодки.       Я задумался. Хотел бы я жить на таком вот удалённом острове? Возможно… Когда-нибудь…       Но вот острова закончились, и показались очертания берега, размытые силуэты крыш, домов. Неужели это он — долгожданный Стокгольм?              И вот мы уже толпимся на выходе.       Дальше всё происходит очень быстро и суматошно: очередь на паспортном контроле, приветливая улыбка высоченного шведского сотрудника (офигенные тут парни!), мой вялый лепет на корявом английском, большие автобусы, куда мы ныряем, забросив свои вещи в багажное отделение.       Отель оказался зачётный, просто ва-а-ау!       Огромный холл в стиле «скандинавский минимализм», высокие потолки, толпы туристов.       Я с щенячьими глазами попрыгал возле нашего админа Гриши. В итоге он сжалился, и мы с Кирой оказались в одном номере. Категории номеров не отличались, как на пароме. У всех, кроме руководства и премьеров, — двухместный «стандарт». Поэтому Гриша и пошёл на попятную.       Рассмотреть номер и отправить фотоотчёт маме, как она просила, времени не было. Закинув вещи, быстро собрав всё, что нужно для репетиции, мы с Кирой спустились обратно в холл.       В предвкушении поездки по Стокгольму, репетиции в знаменитом театре, я летел навстречу нашей труппе на крыльях радости.       И в одно мгновение эти глупые крылья испарились, и я рухнул вниз, прямо в железобетонные объятия реальности.       Рядом с шумной толпой артистов и музыкантов оркестра, слегка в отдалении, стоял Ян, в строгих тёмных классических брюках, в отливающей матовым сиянием рубашке цвета металлик, безупречный, холёный, загорелый. Он весело улыбался.       И одной рукой нежно приобнимал красивую стройную женщину.       Женщину, чьи фото я бессчётное количество раз рассматривал во «ВКонтакте» и «Инсте» все последние месяцы, кусая губы от ревности и отчаяния.

***

Александр Лахтинен.       По иронии судьбы, чаще всего откровение и прозрение наступает тогда, когда ты этого не ждёшь.       Вот и Алекс, стоя в одиннадцать утра в очереди в дьюти-фри на седьмой палубе с незамысловатым набором: йогурт и батончик «Натс», никак не ожидал, что ему позвонит тот, кто вызвал необъяснимое раздражение ещё с первой минуты знакомства.       — Александр? Появилась важная информация, нужно поговорить. Я в своей каюте, приходите.       Ох уж, эти требовательно-бескомпромиссные формулировки! Как только их терпит его милейший кудрявый «протеже» с глазами Бэмби? Алекс давно бы послал абьюзера Виткевича в дальнее пешее. Но видимо, Бэмби нравится. Н-да, на вкус и цвет все плётки разные, хах.       Правда, ущемленное самолюбие следователя получило достойное отмщение: когда, придя в каюту номер 6224, Алекс выслушал откровения самоуверенного главного балетмейстера про Савельева и кольцо.       И, выдержав драматическую паузу, с наслаждением выдал:       — Информация действительно ценная. Только вот, боюсь, выводы вы сделали чересчур глобальные. Свадьба с Молчановым, наследство, «Черная вдова»…       Эффектно, соглашусь. Но у меня другое, куда более банальное объяснение.       Развернулся и, кивнув на прощание, вышел.       Пусть Виткевич помучается мыслями, какое-такое другое объяснение есть у следователя. И почему тот, сверкая пятками, не бросился арестовывать злополучного Савельева.       А Лахтинен и не думал бросаться. Владея сведениями, полученными ранее, он был абсолютно спокоен. Помолвочное кольцо, в свете признания премьера о его связи с балериной, не вызвало никакого бурного интереса.       С Савельевым он, конечно, переговорит. Но ответы заранее понятны. С этой стороны копать бессмысленно.       Зато утренний разговор с бывшим хореографом, а ныне заместителем балетмейстера Озеровым, перехваченным после репетиции, вышел намного более интересным.       Встреча проходила в каюте Лахтинена.       Озеров, слегка выдохшийся и нездорово раскрасневшийся от интенсивных занятий, приземлился на стул с нескрываемым удовольствием. И снова, как и в прошлый раз, попросил воды.       — Извините, вымотался. Времени до первого спектакля остаётся всё меньше. Выкладываемся по полной.       Алекс подал заму Виткевича стакан с водой. Тот выпил жадными глотками, и постепенно краснота начала сходить на нет.       Выждав немного, Лахтинен пошёл сразу с козырей.       — Сергей Николаевич, мне вчера прислали информацию по вашим личным счетам. Предвосхищая вопрос: да, мы имеем право запрашивать и получать данные сведения.       Озеров дёрнулся так, что приложился коленом о стол, но промолчал.       — Сергей Николаевич, так всё-таки, насколько критичен был отказ Молчанова в предоставлении беспроцентной ссуды из фондов театра?       Бывший хореограф покрутил в руках пустой стакан из-под воды. Лахтинен уже решил, что пауза затянется надолго, когда Озеров глухо проговорил:       — Очень критичен. На мне висит задолженность в трёх банках. Проценты бешеные.       — Понимаю. Расскажете, на какие цели, кроме как на лечение сына, брали кредиты? Это же было ещё до поездки в Израиль?       Озеров согласно мотнул головой:       — Да. Всё просто. В конце прошлого года у меня нашли проблемы с сердцем. Клапан. Нужно было делать операцию. За счёт государства можно ждать очереди год, а то и два. И не дождаться. Я не мог рисковать. Если меня не станет… Таня… Татьяна, жена, она одна не вытянет Мишу. Таня не работает уже пятнадцать лет. С тех пор, как Миша родился и ему поставили диагноз. Его нельзя оставлять одного, понимаете? А нанимать сиделку… Мы пробовали, это ужасно. Чужой равнодушный человек в доме… И оплата как раз съест то, что Таня сможет заработать. Она учитель географии. Была. Наверное, вы представляете, какие зарплаты в школе? Иногда Таня подрабатывает репетиторством на дому, но это капля в море. Расходы огромные. Лекарства, массаж, реабилитация…       Лахтинен кивнул. Ну, вот и объяснение и, судя по всему, правдивое. Проверить не составит труда.       — Почему скрывали в театре про проблемы с сердцем?       — С таким диагнозом мне нельзя работать с высокими физическими нагрузками. А работать я должен. Должен, поймите! Кроме финансов — я люблю эту работу, и ничего другого всё равно не умею. Я всю жизнь в балете. Танцевал здесь же, в Малом, потом перешёл в преподаватели.       Алекс отлично понимал. Отлично!       И вот эту ответственность за сына. И за жену. И отчаяние, и невозможность хоть с кем-то поделится тяжестью, придавившей плечи.       — А как обстоят дела сейчас? — спросил он мягко.       — Сейчас непросто, что и говорить. Операцию сделал в марте, брал длительный отпуск, чтобы никто не узнал. Долги висят, но с новым окладом я рассчитываю погасить задолженность к концу года.       — А нагрузки?       Сергей вздохнул, смурно посмотрел на ФСБшника, потом в окно.       — Стараюсь придерживаться рекомендаций врачей. Но…       — Но не всегда удаётся. — Продолжил за него Лахтинен. И, неожиданно для самого себя, добавил: — Сергей Николаевич… Поговорите с Виткевичем! Объясните ситуацию. Пусть возьмёт ещё кого-то, хоть на полставки, вам в помощь. Иначе вы не вытянете. А это значит…       Озеров перебил:       — Да знаю, знаю я, что это значит! Возможно, вы и правы. Пока балом правил Молчанов, ничего сделать было невозможно. Жадный был до одурения. Выбить лишнюю ставку — нереально. А Виткевич… Он, может, и согласится.       И, предвосхищая грядущий итоговый, самый важный вопрос, вопрос, из-за которого и затеян был весь этот разговор, Сергей тяжело уставился на Александра, посверлил его открытым, прямым взглядом, и сказал:       — Я ничего не делал Молчанову. Ничего. Но иногда мне очень хотелось.

***

      Отель «Sky», Стокгольм, Швеция.       19:35       Человек стоял, окружённый шумной, разговорчивой толпой артистов, занявших почти весь огромный холл отеля. Вот-вот должны были подать автобусы, которые отвезут участников труппы в театр. Вечерняя репетиция займёт не меньше двух часов.       Человека аж потряхивало от нетерпения и внутреннего возбуждения, когда среди других он видел того, кто его интересовал.       Какой плодотворный выдался день! И это ещё не конец.       Сегодня нужно дожать свою линию. И закрыть, слава тебе господи, один из главных вопросов.       Похоже, дело обойдётся малой кровью. Это просто подарок судьбы!       Определенно, кто-то там, наверху — за него!       Высшая справедливость всё-таки существует.       «Правда всегда одна, это сказал фараон. Он был очень умён…», — пропел голос в голове знаменитые строчки из легендарной песни «Нау».       Умён, несомненно. А ещё — наблюдателен.       Дьявол в деталях. Так, кажется, говорят?