Без поддержки

      Нико.       Отель «Sky», Стокгольм.       Утро второго дня.       С самого утра до раннего вечера, с перерывом на утренние репетиционные классы, пока Кира и прочие не уехали в театр, где в девятнадцать часов начиналась премьера «Лебединого», дверь в наш номер безостановочно то открывалась, то закрывалась. Кира уже задолбался бегать и впускать тех, кто из любопытства или сочувствия заглядывал поинтересоваться, как я тут.       — Ник, а может ты сам? — не выдержав, в двенадцать дня робко спрашивает он.       — Нет! — отвечаю я категорично. — Андрей Валерьевич сказал — абсолютный покой! Мне в пятницу в «Легенде» танцевать, напоминаю.       — Кажется, кое-кто словил звёздную болезнь, — бормочет несчастный Кира, но покорно бредёт открывать на очередной стук.       В этот раз это оказывается Озеров.       — Ну что, Дадиани? — он усаживается на единственный в номере стул, стоящий рядом с моей кроватью, где я возлежу, как падишах, принимающий послов. Нога на подушке, на тумбочке — подношения визитёров: горький шоколад, виноград, апельсины, гранатовый сок. Осталось только тюрбан накрутить из реквизита, а Кире вручить опахало.       Сидящий возле кровати Озеров, в его белой строгой рубашке, напоминает мне врача из районной поликлиники. Я так и жду, что он сейчас спросит: «На что жалуетесь? Температуру мерили?»       Но он, конечно, спрашивает другое:       — Дадиани, я слышал, что ты серьёзно собираешься послезавтра выйти на сцену в адажио. Это так?       Ага… Ну вот. Началось.       Я сжимаю зубы и молча киваю.       Хореограф, а точнее, уже заместитель главного балетмейстера, качает головой:       — Дадиани, твой энтузиазм похвален, конечно. Но ты же понимаешь, тебе нельзя нагружать связки минимум дней пять.       Такой довод я предвидел:       — Андрей Валерьевич сказал: «В идеале — дней пять». Я слышал. Это в идеале. А мне трёх суток достаточно, точно! Сергей Николаевич, ну правда, это же не первая такая травма в моей жизни! Да я уже раз сто растяжение зарабатывал! Что я, не знаю, как это?! Пару дней поболит, и норм. Тем более, можно же и обколоть перед выходом на сцену.       — Это кто тебе такое сказал! — возмущается Озеров. — Такая «блокада» делается в экстренных случаях! Ты не Анна Павлова, чтобы умирать на сцене! Без твоего адажио публика уж как-нибудь проживёт!       — Публика проживёт, а я и Татьяна — нет! — выкладываю я свой последний и самый весомый аргумент. — «Адажио» — наш единственный номер за все гастроли в Швеции! Мы не можем не выйти на сцену!       Зам. балетмейстера скептически вздыхает:       — Не знаю, не знаю… Несвоевременными нагрузками ты можешь ухудшить ситуацию. Я бы на твоем месте не рисковал, Дадиани. Это не последние гастроли в твоей жизни. Подумай хорошенько…       Он ещё минут пятнадцать пытается переубедить меня аргументами. Очень разумными и правильными.       В ответ я молчу. У меня только один, но нерушимый аргумент: я должен.       — Дадиани, лично я — категорически против, — в конце концов, подводит итоги нашего противостояния Озеров. — Но в любом случае, окончательное решение принимать не мне. Посмотрим, что скажет на это Ян Тадеушевич.       Я пожимаю плечами.       Что скажет Ян? Не сомневаюсь, он не будет возражать. Ему самому нужно засветить меня в «Легенде». С ним точно не возникнет проблем.       Напоследок, перед тем как уйти, Озеров, видимо вспомнив, говорит:       — Ян Тадеушевич просил поподробнее узнать, как ты тут. Не стало хуже? Не нужно ли тебе что-нибудь?       Я изумляюсь.       С чего это вдруг такое нарушение субординации: спрашивать о самочувствии какого-то артиста кордебалета, да ещё через своего заместителя?       — Скажите, что всё хорошо. В час дня меня повезут на рентген в клинику. Других новостей нет, — отвечаю коротко и по существу.       Ну правда! Что, мне Виткевичу градусник предъявлять, или про «стул» рассказывать? Если бы можно было, я бы вообще его внаглую проигнорил.       Когда Озеров уходит, процессия коллег возобновляется. Заглянули уже почти все, с кем я в нормальных отношениях, включая моего попутчика на пароме Сергея Пименова. Он приходит одним из последних, сидит пару минут, сочувственно смотрит. И уже уходя, как бы между прочим, спрашивает:       — Тут Ян Тадеушевич интересовался, как ты себя чувствуешь. Что сказать?       Ага… Снова интересовался, значит.       Ну да, до премьеры «Легенды» двое с половиной суток. Волнуется, выйду ли я на сцену?       А что сам не заходит? Или ему на меня больного смотреть не комильфо?       — Ну, так что Виткевичу-то передать? — нетерпеливо переспрашивает Сергей.       — Передай — всё ок.       — А подробнее? Он же точно меня пытать будет. Ты что, Виткевича не знаешь?       — А подробнее — нечего. Нет новостей.       Чем дальше, тем интереснее.       Видимо, Пименов пересказал мой ответ Яну, и тот его не устроил. Потому что через полчаса на пороге нарисовался уже админ Гриша. Само собой, с тем же самым вопросом: как я, и как нога.       Это реально уже начинало подбешивать.       Рявкаю (я больной, мне можно!):       — Всё нормально со мной! На месте нога, не отвалилась! Ещё вопросы?       Гриша хмыкает, смотрит весело и, видимо, делает выводы, но не озвучивает.       Уходит.       Проходит буквально десять минут — снова стук в дверь.       Кира, тихо матерясь, идёт открывать. На пороге — Настя.       — Нико, тут кое-кто хочет узнать, как ты себя чу…       Ну всё. Моё терпение подошло к концу.       — Вашу ма-а-ать! — ору, уже не сдерживаясь. — Да хватит уже, заебало! Вот прямо щас, Настёна, передай Виткевичу, что …       — Виткевичу? А при чём тут Виткевич? — недоумевает Настя. — Я вообще о Савельеве говорила. О Диме.       — В смысле? — мой голос резко стихает. — Так тебя не Виткевич подослал?       — Нет, конечно. С чего бы? — Настя смотрит заинтересовано. А потом внезапно, резко меняет тему. — Так! Внимание, парни, у меня новости!       При слове «новости» Кира тут же отрывается от залипания в телефоне и быстренько усаживается на мою кровать. И во все глаза пялится на Настю.       В отличие от вчерашнего мрачного настроения, сейчас она так и сияет. Лёгкое платье в цветочек, светлые волосы убраны в хвостик — наша подруга как ожившая картинка к теме «счастливый летний день».       — В общем, — торжественно провозглашает Настя, — после возвращения в Питер я увольняюсь из Малого!       — Что-о-о?! — реагируем мы дружно.       — Я уезжаю в Москву, — говорит Настя, и добавляет: — И не одна.       — А с кем? — тупо спрашиваю я.       — Как, ты не догадался? С Димой, конечно! С Савельевым.       Вот тут пятиминутный антракт, и полный аут.       Пока мы подвисаем, Настя торопится рассказать все подробности:       — Только тихо, не трепаться, поняли? Если узнаю, что кто-то из вас разболтал… Убью! Тебя это особенно касается, Кира, ясно?       В общем, мы с Димой давно уже… встречаемся. Он всё ждал, пока дела уладятся. И с Молчановым надо же ему было как-то… расстаться. Потом вопрос с Главным сам отпал, ура-ура. Но другие проблемные моменты всё равно оставались. Мы планировали в конце июля сбежать из Малого, а пока поработать ещё и денег отложить. В Москве аренда жилья просто аддски дорогая!       А вчера вечером Дима вдруг передумал. Сказал, что все проблемы с переездом и жильём решились. И мы можем уже через две недели уезжать! Прикиньте?!       — Так, сто-о-оп! — Кира перебивает Настин поток эмоций. — Стоп, дай отдышаться! Бляя, я в ахуе, Настюх! Ты и Савельев?! Не, правда? Или ты прикалываешься? Это, наверное, пранк такой, да?       — Сам ты пранк! — обижается Настя. — Это правда.       — Не, ну ладно… Ты не обижайся, Настён… Но Сав... Но Дима твой… Он же это… Не по мальчикам разве?       — Вообще, Скворцов, это называется не «по мальчикам», а гей, чтобы ты знал, — подкольнула Настя. — Нет, Дима не гей. Он би.       — И тебя это устраивает? — спрашиваю я осторожно.       — Вполне. Знаешь, после Молчанова его вряд ли скоро на мужиков потянет, — скривилась Настя. — Ты же догадываешься, что там был как бы другой интерес? И не надо лицо делать такое. Блин, Нико! Не в сказке живём. Без помощи Молчанова Дима так бы и сидел всю жизнь во вторых солистах, в лучшем случае.       — Не делаю я никакое лицо, Насть, ты что! — возражаю я. Ха, уж точно не мне кидаться в Савельева тапками.       В это время Кире позвонили на мобилу. Судя по его физии и началу разговора — родители.       — Да, мам… Да, вчера вечером приехали. Да… Всё хорошо… Нормально… Кормят тоже нормально… Нет, не продуло на пароме… Да, у меня есть чистые трусы и носки… Здесь есть прачечная, мам!       Видя наши ухмыляющиеся лица, Кира краснеет и, не прекращая разговор, поспешно выскакивает из номера в коридор.       И тут я офигеваю снова. Потому что Настя говорит:       — Нико, слушай, ты бы не палился так явно! Как ещё Кира не догадался, я в непонятках. Ну, я про Виткевича и тебя.       — Ты о чём… — пытаюсь сначала закосить под дурачка, но под насмешливо-сочувственным взглядом Насти прекращаю спектакль. — Тебе Савельев сказал?       Она тихо смеётся.       — Да сейчас! Мужчины такие ненаблюдательные! Наоборот, это я ему сказала. Чтобы он с тобой поговорил. Он же в этом террариуме уже много лет варится. Кто, как не он, тебя поймет? Хоть Молчанова и Виткевича сравнивать, конечно, тупо. Главный был законченный мудак. А Виткевич…       — А Виткевич — начинающий! — подхватываю я мрачно. — И вообще, мы уже расстались, и мне на него насрать!       Настя снова смеётся:       — Ой, не надо тут сказки рассказывать, а! Да у тебя даже выражение лица меняется, когда ты просто его фамилию слышишь. Ой, покраснел, покрасне-е-ел… Ну, милота-а-а!       Теперь я заливаюсь краской сильнее Киры.       К счастью, тут дверь снова нараспашку. Это уже наш врач, Андрей Валерьевич. Пора ехать на рентген.

***

      После рентгена, который, естественно, показал, что у меня нет никакой трещины и, тем более, перелома — обед. Кира приносит мне из кафе внизу несколько прозрачных контейнеров с разными вкусностями. А сам начинает собираться. Через час труппа выезжает в театр.       Я сижу на кровати, рассеяно втыкая в телефон, как вдруг — снова стук.       Кто там опять?       Кира привычно идёт открывать. Дверь хлопает.       И по напряжённой тишине, вместо обычного Кириного «Здоро́во! Чё, как?», я сразу понимаю, кто пришёл.       Ян заходит привычным размашистым, стремительным шагом.       Выглядит как всегда: дорого, холёно, чуть эпатажно. В песочного цвета летнем пиджаке, потёртых светлых джинсах и голубой футболке-поло он похож на повзрослевшую версию Кена. Хотя, если честно, это так себе комплимент. Но тем не менее…       Светлые джинсы обтягивают его бёдра слишком плотно, и мне с трудом удается отвести взгляд.       Блин. Ну, Дадиани, ты вообще уже? Мало тебе было пляски на граблях? Хочешь ещё?       Между тем, Ян снимает пиджак. Хозяйским жестом кидает на спинку стула.       Смотрит на Кирилла:       — Пойди погуляй полчаса.       Кирилл настороженно глядит на меня. Я киваю.       Кира выходит, дверь за ним захлопывается.       Ян подходит к окну, смотрит вниз. Я напряжённо провожаю его взглядом.       — Окна на проспект? Не шумно ночью?       Я молчу. Мне нечего сказать.       Ян садится на стул. Лицо у него странное. Какое-то… потерянное, встревоженное, что ли? Как будто он не в своей тарелке.       Нет, Ян и неловкость — такого просто не может быть! Я моргаю, секунда, и вот уже снова передо мной — надменный, самоуверенный Главный балетмейстер.       — Как чувствуешь себя?       — Нормально.       — Нога сильно болит?       — Нормально.       — Тебе приносят завтрак, обед? Ты не голодный вообще?       — Нормально.       — А ты ещё какие-то слова знаешь, кроме этого дурацкого: «нормально»? — раздражённо говорит Ян.       — Нор… Знаю.       Я не хочу ему подыгрывать, изображая светскую беседу, и он понимает это наконец. Прищуривается.       — Озеров сказал, что ты планируешь танцевать адажио. Это так?       О, ну вот! Наконец мы и подошли к настоящей цели визита. А то: «Как нога, Нико? Ты не голодный, Нико?»       Какая же он фальшивка!       — Конечно, я обязательно буду танцевать в «Легенде»! Смысл отказываться от выступления на сцене самой Королевской оперы из-за какого-то дебильного растяжения?! — говорю я решительно.       И тут Ян неожиданно выпадает из образа циничного театрального злодея-рабовладельца Карабаса-Барабаса.       Вместо того, чтобы поддержать мою инициативу, он безапелляционно заявляет:       — У тебя совсем мозг отшибло?! Разумеется, танцевать ты не будешь. Тем более дуэт с такими технически сложными элементами. Даже и не думай. Сиди в номере, наслаждайся видами из окна на Стокгольм, лечи ногу.       Он издевается?!       Я вспыхиваю.       Все накопившиеся обиды внезапно накатывают, как волна. И наконец-то я говорю ему в лицо то, что думаю:       — Да насрать мне на эти твои «виды»! Я сюда приехал танцевать, и значит буду танцевать! Это то, о чём я всю жизнь мечтал, и я сдохну, но на сцену выйду! Понятно?! А ты… Ты сам меня разве не для этого притащил в Стокгольм?! Или только, чтобы было кого трахать по дороге?       — А ну не смей мне хамить, сопляк! — резко парирует он. Лицо моментально искажается от гнева. Таким злющим я вижу его впервые.       Он стремительно наклоняется ко мне, и я, по инерции, быстро отстраняюсь. Серебристые льдинки в серых глазах пронзают насквозь. И у меня перехватывает дыхание от предчувствия ярости, которая вот-вот обрушится на мою встрёпанную голову.       И тут, внезапно, он прижимает меня к спинке кровати и целует. Требовательно, напористо, по-хозяйски. Не сомневаясь в ответной реакции.       Раньше меня это и правда заводило. Но не сейчас.       Что-то сломалось во мне, наверное, после того, как я увидел его вчера в обнимку с женой.       Я с силой отпихиваю Яна от себя и вытираю губы тыльной стороной ладони.       — Хватит! Отстань от меня!!! Я не хочу!       Он отшатывается, как будто его ударило током. Вскакивает, отходит и, повернувшись ко мне спиной, замирает у окна, прижимаясь лбом к прохладной гладкой поверхности.       Я вижу, как вздымаются его плечи, слышу тяжёлое дыхание.       Несколько минут в напряжённой тишине просто невыносимы.       Постепенно дыхание выравнивается. Он, видимо, успокаивается, берёт себя в руки.       Поворачивается, медленно подходит к кровати.       — Прости, — говорит хрипло, непривычно медленно, отсекая каждое слово. — Прости. Я не хотел тебя напугать.       Я пытаюсь на него не смотреть, старательно отвожу взгляд. Но всё равно вижу, как кривятся губы. Ему стыдно или противно?       — Нам нужно поговорить, Нико.       Я мотаю головой:       — Нет.       — Не упрямься. Это важно. Тебе тоже это нужно, — он продолжает настаивать.       Голос звучит властно, уверенно, и я уже готов поддаться, согласиться. Как вдруг что-то щелкает в мозгах, и я понимаю, что он же снова делает это! Он снова продавливает меня под себя!       Вскидываю голову:       — Я сказал — нет!       Он раздражённо дёргает плечом, потом длинно выдыхает. Смотрит на меня, как выпускник 11-го класса в школьном дворе смотрит на тупого первоклашку-малолетку. И размеренно, словно разжёвывая для «особо одаренных», произносит слова, которые я точно не ждал.       — Я много думал, Нико. И решил, что нам нужно начать всё сначала.       У меня правда не слуховые галлюцинации? На всякий случай, переспрашиваю:       — Что?!       — Я говорю, что решил начать наши… отношения заново.       — В смысле? — изумление, помноженное на недоверие, скрыть сложно, да я и не пытаюсь.       Он сам-то вдупляет, что говорит? Видимо, вдупляет. Вон, как его на слове «отношения» закоротнуло. Прямо подавился этим несчастным существительным.       — Что тут непонятно? — он какой-то раздражённый, нервный. — Я решил, что не готов тебя отпустить. Ты мне нужен, Нико. И я тебе тоже. Поэтому, давай-ка поставим большую жирную точку на том, что было и начнем с нуля.       Во-первых, как вернёмся в Питер, сниму тебе квартиру, где-нибудь в приличном месте, в центре, поближе к театру. А не там, где ты сейчас — на «Парнасе», кажется? Пообщаемся в другой обстановке, сходим куда-нибудь вместе. В ресторан, на выставку… Не знаю. Познакомишься с моими друзьями. Пока с теми, кто не в балетной тусовке. Сплетен нам не нужно.       Ну и гардероб твой обновим, заодно. Ты мальчик красивый, но эти твои футболки с надписями, толстовки… Классический стиль подойдёт тебе гораздо больше. Ты теперь солист, Нико. Нужно соответствовать.       Разумеется, расходы я беру на себя.       Ну что, теперь я доступно всё объяснил? Есть вопросы?       Я аж подвисаю на минуту от такой незамутнённой наглости.       Он мне что сейчас предлагает, официальную должность своего любовника?! Димочка Савельев, версия 2.0?       Видимо, да.       И тут меня накрывает такой приступ бешенства, что сложно даже описать.       Вот сейчас я чувствую себя настоящей шлюхой.       Когда трахался с ним в гостиницах — не чувствовал. Когда отсасывал ему в авто — тоже. Потому что там было — по-другому. Потому что, тогда это было не про деньги. Не про «квартиру в центре». Не про тряпки «в классическом стиле». Тогда я его… любил? Хотел? Восхищался им?       А вот сейчас, когда он фактически предлагает мне сделку, только что конкретную сумму не озвучивает — вот сейчас я точно как шлюха на панели.       Хочется дать ему в рожу. Как хотелось тогда, во время первой встречи, когда он меня жёстко отымел.       Но тогда он отымел мое тело. А сейчас — душу.       И это гораздо, гораздо больнее.       Глаза застилает от ненависти.       И я отвечаю, как могу.       — Договор у нотариуса заверять будем?       — Договор? — вот теперь он в непонятках. Смотрит удивлённо.       — Ага, договор. Из тридцати пунктов. Чтобы там прям чётко всё было прописано: какую квартиру ты мне снимаешь, на какую сумму тряпки покупаешь, сколько раз в неделю я тебе отсасываю за это, а сколько — даю в зад? А то вдруг кто-то просчитается? Не по-взрослому получится, не по-деловому. Печалька.       Он вскакивает, рот кривится. Рычит:       — Ты что, идиот?! Какое… Какой…       Я ору в ответ:       — Ну и пусть, пусть я идиот, зато не шлюха! Иди ты на хер отсюда! Отвали от меня, понял?! А если решишь на меня давить и не выпустишь на сцену в «Легенде», я пойду и всё расскажу твоей жене! Поня-я-ятно-о-о? — передразниваю я его тягучий самодовольный выговор.       Мои слова производят странный эффект.       Он изумлённо пялится на меня и с неподдельным удивлением говорит:       — Расскажешь моей жене? О чём? И при чём вообще тут Лиза? Она и так…       Осекается. Отворачивается.       А когда снова смотрит на меня, неожиданно спокойный, взгляд у него непроницаемый и как будто даже весёлый. Что за…?       — Так причина в том, что ты видел вчера нас с Лизой?       От прямого вопроса сложно уйти. Не знаю, к чему он ведет, но хмуро киваю.       — И что ты подумал?       Молча пожимаю плечами.       — Ясно. Так… Сейчас уже нет времени, — он смотрит на часы. — Мне нужно переодеться и ехать в театр на премьеру. Вернусь вечером — договорим. Ян быстро чмокает меня в макушку, и я даже не успеваю возмутиться, как он исчезает, бесшумно прикрыв за собой дверь.

***

      Ян.       Отель «Sky», Стокгольм.       Утро этого же дня.       Всю ночь я прокрутился с боку на бок.       В пять утра, наконец, не выдержал. Встал, оделся и спустился вниз к кофейному автомату.       Меня встретил пустой, гулкий холл отеля и пара новоприбывших туристов у стойки ресепшн. Правильно, все нормальные люди ещё спят. Я один, как медведь-шатун, слоняюсь тут ни свет ни заря.       Можно было потратить эти утренние часы на работу — разбор документов и писем в электронной почте. Но вот только, вместо мыслей о делах, в голове звучит злой мальчишеский голос: «Спасибо вам за вашу отеческую заботу!»       Вот засранец, прямо-таки по больному, с ноги.       С ноги… Чёрт…       Как там его нога? Вдруг врач ошибся, и у Нико трещина, а не растяжение? Лодыжка-то опухла знатно.       С картонным стаканчиком, в котором игриво плещется молочной пенкой латте, возвращаюсь в номер.       На часах — 5:30.       Сна — ни в одном глазу. В мыслях — Нико.       Нет, определенно, это невозможно!       Накануне раз десять за вечер я порывался написать этому бестолковому мальчишке. Соблюдает ли он режим? Выпил ли лекарство, которое ему назначил Никитин? Не разболелась ли сильнее нога?       В последний момент останавливался и стирал очередное сумбурное сообщение. Не хотелось, чтобы мелкий паршивец почувствовал свою власть, и то, что я…       Стоп!       Ошеломленный, я кручу головой. Залпом допиваю полуостывший кофе. Сминаю пустой стаканчик и кидаю в мусорное ведро. Ничком падаю на кровать, со стоном утыкаюсь лицом в подушку.       Нет. Это всё следствие бессонницы.       Определённо, мне просто кажется!       Но…       Я вспоминаю, как он лежал на сцене, бледный, сломленный. Как рассыпались тёмные кудри волос, а на шее часто-часто билась тонкая голубая жилка. Совсем как тогда, когда во время нашей близости я брал его сверху, и он замирал подо мной на секунду, откидывал голову назад, отдаваясь ощущениям.       Вспоминаю, как бесстыдно он отвечал на поцелуи, как стонал в моих руках, каким жарким и нежным было отзывчивое, гибкое тело.       Вспоминаю, как он улыбался мне. Как жадно и неотрывно наблюдал за мной, когда думал, что я не смотрю.       Вспоминаю, усмехаясь, каким дерзким и наглым, оказывается, он может быть. А может — тихим, ласковым и покорным.       И ещё я вспоминаю о том, каким растерянным и несчастным было его лицо, когда я говорил ему, что между нами всё кончено. Как исчезла эта непосредственная, детская, щенячья радость в огромных чёрных глазах. Как внезапно и резко он вдруг повзрослел и стал таким — жёстким, колючим, саркастичным.       Определённо, мне абсолютно на него наплевать.       Угу.       Именно так оно и выглядит, когда тебе на кого-то наплевать: бессонница, предрассветные разговоры с самим собой, воспоминания, мысли о том, кого нет рядом.       Именно так, сука, и выглядит безразличие!!!       Чё-е-ерт!       И когда в последний раз ты чувствовал такое? В пятнадцать лет? В двадцать? То-то и оно…       Застонав, я снова немножко побился головой о подушку. Потом перевернулся на спину, подтянулся, сел и попытался мыслить рационально.       Допустим, я признаю, что мальчишка… нет, что НИКО что-то для меня значит. Что каким-то непостижимым образом он пробрался мне в голову, душу и мысли. Что так просто мне от него не избавиться. Что всё серьёзнее, чем я себя убеждал.       И это не просто секс. И он нужен мне весь, целиком — со всеми своими закидонами, юношеским максимализмом, детской влюблённостью. Весь — до последнего тёмного завитка его непослушных волос.       И что дальше? Ставить под удар всё — театр, карьеру, репутацию? Или хватать Нико, и уезжать с ним в неизвестность?       Нет, без «помощи друга» мне явно не обойтись.       И я набираю сообщение Паше.       Я знаю, что он не спит. Он вообще спит крайне мало, 4-5 часов в сутки. И встаёт самое позднее — в шесть утра.       Ответ прилетает моментально, как я и думал.       «Ты на каком этаже? Кидай номер, сейчас приду».       Он приходит через четверть часа. И я бессовестно лью ему в уши весь больной, выстраданный ночью бред.       — Ну, твоё мнение? — закончив свой бессвязный десятиминутный монолог, выжидательно смотрю на собеседника.       Паша сегодня тоже — не фея утренней зари.       Серый лицом, усталый. Чёрная футболка лишь подчёркивает эту болезненную усталость. На вопрос о самочувствии только качает головой.       — Ян, ты реально готов услышать моё мнение?       Ответ вопросом на вопрос — не самая лучшая стратегия. Но я понимаю, к чему он ведет.       — Реально, Паш. Мне нужен честный взгляд со стороны.       — Тогда не обессудь. Честно, говоришь? Запрягаем, поехали. Первое: пора уже что-то решать, товарищ Главный балетмейстер. Для начала — завязывай ходить кругами и рычать. Ты, Виткевич, этим своим фирменным: «Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк», совсем мальчонку зашугал. Удивительно, что у него вчера вечером, после этой истории с травмой, хватило духу послать тебя лесом вместе с твоим «сочувствием». Молодец, парень! Хвалю! Не зря Саша, его хореограф, за него поручился тогда, два года назад. Есть стержень в нём, есть!       Я хмыкаю, но молчу. Сам же хотел «непредвзятое мнение».       — Короче, Ян… Реши наконец, что у тебя — великая любовь или так, шуры-муры? От этого и вальсируй, ясно?       — Решил уже, — неохотно говорю я. — Стал бы я иначе тебя дёргать в шесть утра, а, Паш?       — Тогда шаг номер два: меняй стратегию и тактику. Прежние-то уже не работают, да? И порешительнее действуй, порешительнее! Как я понял, там у тебя конкурентов — мама не горюй. Какой-то Рыжий, а к нему теперь ещё и следак, как его, Лахтинен? Ну, вот. Пока ты ещё на коне, хватай свою кудрявую принцессу, и мчи галопом в светлую даль.       Я хмуро киваю. Тут согласен, Паша прав.       — И третье… — Павел молчит, потом говорит уже другим тоном, — Не упусти его, Ян. Не просри такого парня. Молодой, красивый, умный, талантливый… Хотя… Не слишком уж он и умный. Был бы умный, на тебя, старый мухомор, и не посмотрел бы.       — Э, потише, потише!       — Короче, Виткевич… Судьбе спасибо скажи за такой подарок, а не стой тут и не выёбывайся: «Ох, я не знаю! Ох, я не уверен!». Если б я себя так вёл, не было бы сейчас у меня Катерины. А у нас с ней, напоминаю, разница в возрасте — побольше вашего.       — Да знаю я… Ну, не верилось мне, Паш, что всё это — всерьёз.       — В этой жизни всё всерьёз, Ян. Всё. И второго шанса ни у кого никогда не будет. — Паша устало проводит рукой по лицу, словно снимая налёт фальши. — Нельзя убегать от тех, кто тебе дорог. Нельзя отпускать. Нельзя!       Я понимаю, что сейчас он уже совсем не о Нико.       — Паш… Ты всё ещё винишь себя?       — А ты как думаешь?       — Паш, ты не виноват. Врачи же сказали…       — Не во врачах дело, Ян. Я должен был в принципе не допустить, чтобы… — тут он спотыкается.       Замолкает. Встаёт, отходит к окну. И продолжает, не оборачиваясь:       — Я должен был быть рядом. Рядом с Женей, понимаешь? А не мотаться по командировкам в жажде подзаработать.       — Тогда время было такое, Паш. Все крутились, иначе никак. И ты не мог знать, что так случится. И я. Я вообще до последнего не видел, что происходит. Молодой был, глупый. Восемнадцать лет…       — Ты не понимаешь. Я должен был это предотвратить. Я мог…       Пауза.       — Так. Ладно. — Павел меняет тему. — Вернемся к лирике…       Он прав. Слишком тяжело даются нам такие разговоры.

***

      Не успеваю я распрощаться с Пашей, принять душ, переодеться, чтобы к восьми спуститься к завтраку в ресторан отеля — как снова стук в дверь.       На моём пороге — Дима Савельев. Наш будущий бывший премьер.       Настроен решительно, сразу видно. Глаза блестят, плечи в стороны. Орёл. И ни укладки гелем, ни блестящих пиджаков. Похвально.       — Можно с вами поговорить, Ян Тадеушевич? Много времени не отниму.       Почему нет? Киваю.       Савельев проходит в гостиную, безразлично скользит взглядом по сторонам. Протягивает мне сложенный в два раза лист бумаги.       — Я пришёл поставить вас в известность, что через две недели я увольняюсь. Заявление написал, на имя худрука Самойлова.       Сказать, что я удивлён — ничего не сказать.       Если честно, до этого я несколько дней обдумывал ситуацию с Димой, и так и не нашел устроившего меня решения. Переводить его во вторые солисты было бы унизительно, да и вряд ли бы он согласился. Но вариант увольнения, да ещё и по его инициативе, я точно не предполагал!       — Что тут скажешь, Дмитрий… — развожу руками. — Для меня твоё заявление стало неожиданностью. У тебя уже есть на примете другие варианты? Это не спонтанное решение? Может, подумаешь ещё?       — Не спонтанное, — Савельев и правда серьёзен как никогда. — Давайте откровенно, Ян Тадеушевич? Вы же и сами понимаете, что мне лучше уйти из «Малого». С премьеров вы меня снимете. А обратно во вторые солисты здесь я сам не вернусь.       — Честно! — говорю я.       Уважаю тех, кто не ходит вокруг да около.       В том, что он не пропадёт, я уверен. Пусть Дима и не гений балетного искусства, но середнячок неплохой. Опыт сольных выступлений огромный. Техника поставлена на отлично. Как-никак — моя школа! С таким багажом его охотно возьмут во многие театры. В те же вторые солисты — запросто.       — Ну что ж, Дмитрий… — жму ему руку. — Уважаю твоё решение. Если потребуется рекомендация — можешь дать мои контакты. И надеюсь, этот сезон мы доработаем на отлично.

***

      После завтрака еду в театр.       Сегодня обязательный утренний класс, для которого нам любезно предоставлено место в одном из репетиционных залов Королевской оперы, проходит вдохновенно и немного спонтанно. Танцовщики возбуждены общей атмосферой, предвкушением премьеры и явственно витающей в воздухе аурой соперничества.       Наравне с нами, в соседних залах репетируют и другие участники фестиваля: творческие коллективы из Эстонии, Финляндии. В этом году состав конкурсантов не слишком разнообразен, представлено девять стран. Кроме России и стран Балтии — артисты из Англии, Германии, Франции. Многие репетируют на других площадках Стокгольма, всем места в Королевской опере не хватило. У нашего «Малого» приоритет. Мы уже много лет сотрудничаем с Оперой, поэтому нам — и зал попросторнее, и внимания побольше.       Неожиданно в коридоре сталкиваюсь нос к носу с худруком «Камерного».       На разговоры нет времени ни у него, ни у меня. Обмениваемся короткими репликами и разбегаемся. Вид у Ганкевича взмыленный. У меня, думаю, такой же.       Сегодня три встречи, один деловой бранч, ну и премьера, само собой.       А в мыслях… в мыслях Нико. Как он там?       Закончив с делами, приезжаю обратно в отель и отправляю к мальчишке Озерова.       Тот вскоре возвращается озадаченный.       Известия о том, что Нико собирается выступать с адажио, и меня вгоняют в ступор. Так, с этим позже разберёмся. А что там всё-таки с самочувствием?       От Озерова в этом вопросе оказалось мало толку. Бреду по холлу отеля и натыкаюсь взглядом на смутно знакомое лицо. У кофейного автомата стоит бывший сосед Нико по каюте. Пименов?       Подхожу, начинаю издалека, а потом перевожу на Нико.       Бесполезно.       Парень ещё к нему не заходил, но собирается.       Намекнув собираться попроворнее, а потом заглянуть ко мне, жду. Но тут — тоже ноль. Даже админ Гриша терпит поражение.       Что это, мальчишка догадался о моих… эмоциях и водит меня за нос? Или просто злится?       Чем дальше бежит время, тем больше нарастает напряжение.       Нико уже должны были привезти обратно из клиники, где ему делали рентгеновский снимок. Без сомнений, я могу подойти с вопросами о результатах обследования к нашему врачу, Андрею. И это будет самое разумное и логичное решение.       Именно поэтому я плюю на всё и иду к Нико сам.       Меня потряхивает, как будто через тело кто-то пропустил лёгкий электрический ток. Я даже боюсь прислушиваться, потому что уверен — слышен характерный слабый треск.       Бред, конечно. Но меня не колотило так почти… да, почти двадцать пять лет!       В тот день, много лет назад, в абсолютно другом городе и при совсем других обстоятельствах, я точно так же испытывал эту странную тревогу, смешанную с волнением и …       Выдыхаю.       Стучу в дверь номера, где я вчера вечером оставил моего… Нико. Нико, непонятно злющего и непривычно дерзкого.       Но чё-ё-ёрт побери, как же меня заводит, оказывается, когда он вот так бесится!       Дверь распахивается, передо мной — рыжий Жираф. А, точно, они же живут в одном номере.       Не обращая на него внимания, прохожу внутрь, замираю на пороге.       Нико, в широкой растянутой футболке, съехавшей с одного плеча, и коротких пижамных шортах, лежит на кровати. Забинтованная нога — на подушках, а сам он с увлечением тыкает в экран древнего на вид смартфона. Судя по звукам — играет в какую-то подростковую «стрелялку».       Господи Боже, и это мой будущий солист!       От умиления я забываю, что хотел сказать. И только молча пялюсь на вздыбленные кудрявые вихры, худые острые ключицы, виднеющиеся в широком вырезе футболки, точёное изящное плечо.       Дыхание перехватывает. Он выглядит так невинно и одновременно так невозможно соблазнительно, как само живое воплощение моих самых развратных снов.       Дьявол!       Соберись, Виткевич, ты не за этим сюда пришёл! Подрочишь на его светлый образ попозже. Ведь судя по хмурому взгляду моего «ботичелливского ангелочка», когда он поднял голову и увидел меня, ничего другого мне в ближайшее время не светит.       Отправляю Жирафа восвояси, но и без него разговор не идёт.       Нико явно не рад мне. На вопросы о самочувствии отвечает неохотно, сквозь зубы, смотрит подозрительно.       Ну что ж… Хватит вилять, пора приступать к делу.       Задавив все лишние эмоции, максимально толково и доступно объясняю Нико свою позицию.       Слова даются мне с трудом. Вообще, я сейчас ощущаю себя идиотом и малолеткой, впервые признающимся в чувствах. А ощущать себя идиотом мне непривычно и неприятно. Может, от этого я говорю слегка непонятно?       Потому что реакция Нико оказалась оглушительной, но совсем не такой, как я предполагал. Внезапно он закатил мне пятиминутную истерику, и я был послан на три веселых буквы по известному всем адресу.       Подобного развития событий я точно не ожидал.       С трудом подавив раздражение и напомнив себе, что мальчик сейчас психологически подавлен и уязвим в связи с полученной травмой и риском не выйти на сцену, я лишь чудом не сорвался и не нарычал на мелкого засранца.       Немного разрядила обстановку и забавная фраза мальчишки про Лизу. Видел нас с ней и приревновал? Что ж… А вот это хороший знак.       Однако, время поджимало. Пора было выезжать в театр на премьеру. Лиза уже ждала меня в холле, а мне ещё предстояло заскочить в номер, переодеться.       Поэтому, отложив продолжение разговора на вечер, я, несмотря на активные возражения, чмокнул этого бешеного дьяволёнка в кудрявую макушку и отправился в Королевскую оперу.       Личное — личным, а обязанности Главного никто с меня не снимал.

***

      Александр Лахтинен.       Стокгольм, Швеция.       Утро того же, второго дня.       Когда в семь утра телефон Алекса нежданно-негаданно завибрировал от входящего вызова, следователь уже стоял одной ногой на пороге гостиничного номера. Вторая нога была ещё в носке, ботинок валялся рядом.       Причина такой спешки была в том, что поймать артистов Малого театра и подписать у них протоколы допросов нужно было до того, как основная их часть уедет в Оперу, на утреннюю репетицию.       Ботинок…       Алекс поморщился.       Скорее бы уж закрыть это бесконечное запутанное дело, вернуться в родной Хельсинки и уйти на месяц в долгожданный отпуск. Закинуть чёртовы ботинки подальше и влезть в любимые, разношенные под его широкую ногу «Найки».       — Кому я сдался в такую рань… — пробормотал следователь, пытаясь надеть обувь и одновременно вытаскивая телефон из кармана.       Номер высвечивался неизвестный.       — Александр? — голос тоже не внёс ясности. Мужской, звучный, явно незнакомый.       — Слушаю.       — Александр, извините за ранний звонок. Это худрук Малого театра, Эдуард Самойлов. Вам удобно сейчас говорить?       Алекс хмыкнул:       — Вообще, я как раз направлялся в вашу сторону, в отель «Sky».       — А вы можете задержаться у себя на полчаса? Мне необходимо с вами переговорить. И подальше от взглядов коллег, — удивил худрук.       Лахтинен, заинтригованный таким поворотом, не возражал.       Тон худрука, сдержанный и максимально серьёзный, наводил на мысли, что разговор будет интересным.       По прежним, эпизодическим встречам, Эдуард Самойлов произвел на Лахтинена двойственное впечатление.       Меткие характеристики, данные худруку примой Бахтиной, премьером Дятловым и балетмейстером Виткевичем, представляли Самойлова поверхностной, малозначительной и откровенно фиктивной фигурой. У Алекса же создалось иное мнение об этом человеке.       Вот и посмотрим, кто же прав.       Как и обещал, ровно через десять минут Самойлов уже входил в двери небольшого отеля, где проживал Александр. Ну да, идти-то всего ничего — три дома.       Приглашать Самойлова подняться в номер Лахтинен не стал. Устроились тут же, в холле. Благо, тот в столь раннее время был пуст.       — Итак? — Алекс вопросительно посмотрел на худрука.       Выглядел тот отлично. Несмотря на ранний час, бодр, собран, подтянут. И вообще… Весь вид, осанка, ещё кое-какие, ускользавшие раньше от внимания ФСБшника, детали, давали некие ориентиры.       Неужели… Вот это будет номер!       И Самойлов не разочаровал.       — Александр, не буду темнить. Всё равно, как я полагаю, не сегодня–завтра вы собирались меня допросить. Так?       Алекс кивнул. Отпираться смысла не было.       — Угадали. Сегодня.       Самойлов тоже удовлетворённо кивнул, словно подтверждая свои выводы:       — Значит, я прав. Удивительно, что вы только сейчас до меня добрались. Я, честно скажу, ждал этого разговора дня на два раньше.       Лахтинен молчал. Подозрения плавно перетекали в уверенность. Но пусть собеседник сам раскроет карты.       — Александр, вы, сто процентов, запро́сите данные на меня, если ещё не запросили. Поэтому смысла скрываться я уже не вижу. Во-первых, привет вам от Андрея Владимировича. Мы с вами, Александр, можно сказать, почти коллеги.       Алекс насторожился. Верить собеседнику на слово было преждевременно. Имя-отчество одного из главных начальников Лахтинена, упомянутые Самойловым, ещё ни о чем не говорили. Да и ремарка «почти коллеги» тоже оставляла место для сомнений.       — Вы же не из органов, так? — спросил он в лоб.       — Нет, — так же в лоб, ответил Эдуард Самойлов. Если его и правда, так звали. На этот счёт у Алекса тоже теперь были сомнения. — Но из ближайшего окружения. Давайте-ка, поясню. Начну издалека, но без этого никак.       Скажите, вы в курсе, что у Малого театра — три бенефициара? 52% акций принадлежит депутату Виталию Филонову. Оставшиеся 48% в равных долях у двух других акционеров. Один из них вам знаком, это Павел Левицкий.       Так вот, я, скажем так… доверенное лицо третьего бенефициара. Вы знаете, кто третий? Нет? Неудивительно. Он будет позубастее этих двоих, вместе взятых. Имя называть не будем. Да и в документах указан просто представитель. Акции в Малом для этого… лица — так, крупинка. А точнее, крючок. Крючок, которым серьёзные люди зацепили одну вёрткую рыбу. И я здесь как раз затем, чтобы забросить этот крючок и отслеживать, заглотила рыба наживку или нет.       — Можно поконкретнее? — Александр нетерпеливо побарабанил пальцами по крышке ноута, который он так благоразумно и не открыл. Этот разговор точно не для протокола.       — Разумеется, коллега, — усмехнулся Самойлов, не выказывая ни грамма раздражения нетерпением следователя. — Когда, больше года назад я пришёл в Малый, сменив прежнего худрука, Владимира Лехмана, якобы из-за конфликта последнего с руководством, все в театре решили, что меня Виталий Филонов и поставил. Даже он сам так думал.       По факту же — конфликт и уход Лехмана действительно были запланированы. Но никак не Филоновым, а тем, третьим лицом. Нужно было освободить место, приближённое к руководству, а в частности к Молчанову и его покровителю Филонову, и сделать это максимально убедительно. Что благополучно и удалось.       А вот теперь конкретнее.       Весь последний год я и мои коллеги, знакомые, так скажем, Андрея Владимировича, в свободное от службы время собирали досье на Молчанова. А точнее — на Филонова. Не только в «Малом», естественно. У Филонова хватает интересных объектов, где есть за что зацепиться.       В данный момент подготовка практически завершена. И в результате успешно проделанной работы, в этом году, осенью, выборы Филонов с треском провалит. И он, и вся его команда. Включая тех, кто над ним.       Грядёт большая заварушка, Александр. Тряханёт всех. И ваших коллег в ФСБ, и тех, кто повыше. Мой вам искренний совет — оставайтесь в Финляндии. Целее будете. Головы полетят только так. И не фигурально.       Помолчали.       — Исчезновение Вячеслава Молчанова, полагаю, не ваших рук дело? — спросил Лахтинен. Впрочем, он заранее знал ответ. «Коллеги» от Андрея Владимировича действовали более повседневно и менее эффектно, чем исчезновение с корабля в открытом море. Случайная авария, падение из окна — мало ли вариантов?       — Не наших, — спокойно подтвердил «худрук». — В этом не было необходимости. По возвращении в Питер Молчанова уже ждал ордер на арест. Причины: махинации в особо крупных размерах, да ещё и с госсредствами. Он нам был нужнее в добром здравии. Хотя и без его личного участия мы прекрасно обойдёмся. Материала хватает.       А вот господину Филонову в сложившийся ситуации лишний «хвост» как раз абсолютно не в тему.       Поэтому по-дружески советую вам подумать в этом направлении. Только, скорее всего, зацепок вы найдёте ровно ноль. Готовьтесь к тому, что это дело так и останется зиять пятном на вашей карьере, в виде мёртвого висяка.

***

      После ухода «худрука» Лахтинен ещё пару минут сидел в холле, свыкаясь с неожиданным поворотом. Потом быстро поднялся, подхватил ноут и резво направился к выходу из отеля.       Как бы то ни было, а протоколы у участников труппы всё же нужно подписать.

***

      Стокгольм, Швеция.       Тот же день.       Человек собирался на премьеру «Лебединого озера» в Королевскую оперу с лёгким сердцем.       Давно уже он не испытывал такого подъёма. Причиной тому был крайне эффективный разговор, состоявшийся наконец с тем, кто, при желании, мог изрядно спутать все карты.       К счастью, проблема разрешилась великолепно. Оба собеседника остались довольны результатом.       Мало того — второй ещё и искренне проникся доводами Человека. И к концу разговора превратился из потенциальной угрозы практически в союзника.       Дар убеждения, присущий Человеку, никогда не был так кстати.       Но по приезде в театр настроение у Человека внезапно поменялось. Настолько резко и быстро, что это даже пугало.       Вся эта суета, звуки настраивающегося оркестра, атмосфера и даже специфическая театральная подсветка — всё это послужило спусковым крючком.       И Человека, как по щелчку пальцев, снова откинуло в воспоминания, на десятилетия назад.       Да, тогда было почти так же.       Оркестр, огромная сцена, бархатные портьеры роскошного театрального занавеса. Но тогда Человек волновался не за себя, а за Другого.       Тот, Другой, внешне ничем не выдавал свой извечный страх артиста перед премьерой, своё эмоциональное напряжение. Как и всегда, он смеялся, шутил, подбадривал взволнованных коллег. Даже нервничающих стажёров, накладывающих сценический грим, он смешил забавными замечаниями.       Если тебе трудно, всегда есть те, кому труднее. Если тебе больно или страшно, всегда есть те, чья боль и страхи сильнее в разы. Помоги им, а не себе. Эти его принципы, выработанные с раннего детства, поражали и восхищали Человека.       Всю свою жизнь Другой был для окружающих, как пламя в камине — яркое, ровное, тёплое, не обжигающее, а согревающее.       Люди, сами того не понимая, моментально притягивались к нему, как магнитом. Привлечённые обаянием улыбки, мягкостью речи, очарованием личности и, конечно, талантом.       И только Человек знал, сколько под этой внешней уверенной лёгкостью скрывается мучительных сомнений в себе, в своих возможностях, в своём призвании.       В тот давний вечер Человек в последний момент, после третьего звонка, успел пробраться за кулисы.       Он хотел подбодрить, обнять, сказать Другому, что верит в него, что премьера пройдёт отлично. Но понял, что опоздал. Тот был уже в своём, ином, недоступном «непосвящённым» мире.       Замерев, чтобы не выдать своего присутствия, Человек впервые увидел, как в ожидании поднятия занавеса Другой, собранный, сосредоточенный, мысленно уже находящийся не здесь, а там, на сцене, с первыми мелодичными звуками увертюры меняется и преображается.       Секунду назад замкнутый, нервный, он, стоило только занавесу раздвинуться, словно волшебный цветок, потянулся на огни софитов. Лицо засветилось, засияло красками и чувствами. Тонкая, изящная фигура натянулась, как струна.       И вместо худенького, бледного, обычного, ничем не примечательного паренька, на сцену лёгкой поступью выпорхнул прекрасный Артист.

***

      Третий звонок прозвучал резко и внезапно, выбрасывая Человека из прошлого в настоящее.       В настоящее, где вместо ровного и яркого огня, в камине его памяти осталась лишь давно остывшая зола.       И горькое чувство утраты.