Без поддержки

      Ян.       Стокгольм, Швеция.       Вечер дня премьеры.       Прибыв в Оперу, я сначала, как курица-наседка бегал за кулисами, раздавая последние напутствия танцовщикам.       Потом, в меру мягко, но настойчиво убеждал нервничающего второго солиста Гаврильчука, что он подготовлен великолепно, и нужно только показать то, что он со мной и с Сергеем Озеровым неоднократно повторял на репетициях.       Сам Озеров, на мой въедливый взгляд, нервничал не меньше танцовщиков, но внешне держался стойко и достаточно уверенно руководил процессом.       Убедившись, что у Сергея всё под контролем, я вернулся в зрительный зал и заглянул к Паше и Катерине, в ложу бельэтажа. Наша главная прима в «Лебедином» задействована не была. Ведущие партии, по прихоти ныне иcчезнувшего Молчанова, танцевали Савельев с Бахтиной, и в этот вечер Левицкие наслаждались действом как сторонние наблюдатели.       Перекинувшись с ребятами парой слов, после третьего звонка я наконец-то уселся на своё место в боковой ложе.       Там меня ждали худрук Самойлов и Лиза в роскошном вечернем платье, которая в антракте должна была красиво дефилировать со мной по фойе, демонстрируя окружающим наши нерушимо-скрепные супружеские узы.       Особенно важно было провернуть этот маскарад перед одним человеком, ради которого и затевалось данное шоу. Перед прибывшим на премьеру господином Филоновым, нашим основным бенефициаром и спонсором.       Господин Филонов, разумеется, тоже появился не один. Почему-то я был совсем не удивлён, что вместо законной супруги, поборника «семейных ценностей» на премьере сопровождала модельного вида «помощница» и томный смазливый «помощник».       Н-да…       Собственно, что и требовалось доказать — сильнее всего кричат о праведности те…       Далее по классике.       Надо заметить, выглядел наш «идейный вдохновитель» не очень. С лица заметно схуднул, и хоть и пытался изобразить бодрость и вальяжную беззаботность, получалось плохо.       Ну, в конце концов, самочувствие господина бенефициара — не моего ума дело!       Обменявшись стандартными приветствиями и любезностями с Филоновым и прочими нужными людьми и передав миссию дальнейшего их улещивания худруку Самойлову, мы с Лизой облегчённо выдохнули и снова спрятались в нашей маленькой ложе.       Второй акт «Лебединого» шёл своим чередом. Мои танцовщики показывали весьма достойный уровень. Даже Дима Савельев, видимо, в преддверии скорого расставания с «Малым», выдавал чудеса вдохновения. И я, наконец, смог расслабиться и вернуться мыслями к тому, что меня беспокоило.       Само собой — к Нико.       Его странная реакция на произошедший разговор никак не укладывалась у меня в голове.       Нет, в самом деле!       Я был уверен, что на моё желание перевести наши «свободные встречи» в статус чего-то более серьёзного, мой сорванец отреагирует изумлением, радостью, а ещё лучше — страстным минетом «по-быстрому», пока этот его рыжий сосед прохлаждается в коридоре.       Вместо этого я получил яростное сопротивление, истерические выкрики и непонятные обиды.       Такое поведение абсолютно не укладывалось в выстроенную мной логическую цепочку.       Может, это лекарственные препараты так на него действуют?       Иначе чем объяснить, что на предложение переселить его в приличную квартиру рядом с театром, чтобы ему не пришлось возвращаться после вечерних спектаклей в свой неспокойный район на окраине Питера, признать нашу связь, рискуя карьерой, и познакомить его с моими близкими друзьями, он возмутился так, словно я попросил его предать родную мать?       — Что с тобой, Ян? — шёпот Лизы не стал неожиданностью. Говорю же — я не умею скрывать свои чувства.       — Проблема, Лиз… — вздыхаю многозначительно.       Она указывает глазами на сидящих рядом зрителей и Эдика Самойлова, на дверь ложи и шепчет: «Выйдем?».       Крадучись, мы бесшумно выбираемся в фойе.       Бар на втором этаже пуст. Все зрители, естественно, в зале. Слегка удивлённый бармен снабжает нас бокалами игристого и какими-то воздушными тарталетками с загадочным содержимым.       Чёрт, оказывается я голодный как волк!       Ну да, со всеми этими заморочками и визитом к Нико, об обеде я благополучно забыл.       Резво заглатываю три тарталетки под весёлым взглядом Лизы. И кажется, становлюсь способен на диалог.       Вкратце пересказываю свой разговор с Нико, упомянув о его странной реакции. А потом внезапно, слегка уязвлённо наблюдаю как Лиза фыркает от смеха в бокал с вином, и прозрачно-золотистые брызги шампанского разлетаются вокруг.       Отсмеявшись, моя бывшая жена качает головой, отчего изящно забранные в высокую причёску локоны плавно колышутся, снова напоминая мне знакомые тёмные кудряшки некого истеричного мальчишки.       — Господи, Ян… — говорит Лиза и машет рукой. — Нет, ты не меняешься!       — В смысле? — спрашиваю я недовольно.       — Ну то, как ты пытаешься донести свои чувства до близких людей… Нет, это просто невозможно! Ты, такой тонкий и эмпатичный на сцене, в музыке и хореографии, в обычной жизни и с реальными людьми — как слон в посудной лавке!       — Лиз, ты говоришь ерунду. Я был абсолютно открыт и логичен в том разговоре. Сказал всё честно и недвусмысленно. Что тебя смущает? — я действительно возмущён такими претензиями.       — Ян! — Лиза вздыхает и, перестав посмеиваться, уже серьёзно продолжает монолог. — Дело даже не в том, что ты сказал, а в том, как ты сказал… Это невообразимо! Неудивительно, что мальчик взбунтовался и отправил тебя восвояси! Ты же фактически унизил его, и даже этого не заметил. Говорил только о себе любимом. Бесконечное «я», «я», «я»… «Я решил», «мне нужно»… А что хочет он, ты хотя бы спросил? Нет, конечно.       Мало того… Скажи, ты хоть слово сказал о том, что он тебе дорог, что ты к нему чувствуешь? А ты же чувствуешь, я это вижу прекрасно. Но я знаю тебя много лет, и уже научилась считывать эмоции на твоей бесстрастной физиономии. А мальчик-то как должен об этом догадаться?       — Я ему чётко объяснил, Лиз. Ну, не говори глупостей!       — Ты ему чётко предложил стать альфонсом на твоем содержании, Ян! Вот что ты сделал. Все эти разговоры о квартире, одежде и деньгах именно к этой мысли и подводят, пойми! Ни грамма о чувствах, ни одного ласкового слова он от тебя так и не услышал, да?       Хммм… Я досадливо кивнул, начиная понимать, кажется, к чему она ведет.       — Господи, Ян! Я даже не знаю, что в тебе больше — эгоизма или наивности? Ты серьёзно думаешь, что вот так нужно признаваться в чувствах?       — Лиз, я не знаю, как там правильно нужно признаваться! — я снова начинаю злиться. — Я это делал в последний раз хрен знает когда! Собственно, наверное, когда с тобой начал встречаться!       — Понятно, — смеётся Лиза, возмутительно чёрство наплевав на мой гнев. — Ты мне льстишь, конечно, но допустим, я поверила. Что ж, глупо наверное давать советы бывшему мужу, но мне просто жаль этого твоего… Как его звать? Нико? Этого твоего Нико мне жаль. Ему и так несладко придётся, с таким-то сухарем… А ты ему ещё и испортил первое признание…       — Лиза!!!       — Хорошо, хорошо, молчу! В общем, Ян, дорогой… Прежде чем сегодня вечером пойдешь снова атаковать свою крепость, подумай немного не головой, а другим местом… Нет, не этим! Сердцем, сердцем, я имела в виду!       Её слова крутятся у меня в голове, когда часом позже, нагло и безответственно сбежав с третьего акта «Лебединого озера», я стою у двери того самого, знакомого гостиничного номера.       И знаю, что отступать я точно не собираюсь.       Он мне нужен. Нужен. И точка.       Но… Нужен ли я ему?

***

      Нико.       Стокгольм, Швеция.       Тот же вечер.       Настойчивый стук в дверь вырывает меня из полудрёмы.       Открываю глаза, заспанным взглядом смотрю по сторонам.       Ну да, я в номере отеля. Вечер, лёгкие летние сумерки. Сколько времени я проспал? Час? Два?       Стук в дверь повторяется. Раз никто не открывает, значит Кира ещё не вернулся со спектакля. Что ж…       Резвым ужом сползаю к краю кровати, встаю на левую ногу и прыгаю к двери. По дороге, со сна и непривычки, два раза чуть не наебнулся, но удержался за стену. Надеюсь, оно того стоит.       Распахиваю дверь и понимаю, что лучше бы я спал дальше.       Ян на удивление не вламывается, как к себе домой, а стоит на пороге. Спрашивает негромко:       — Я могу войти?       Я чуть не падаю от такого.       Ян Виткевич просит у меня разрешения войти?! Звучит нереально и ещё… слегка порнографично. Двойной смысл никто не отменял.       Пока я охреневаю, он смирно ждет в дверях. Ну…       — Ага.       Отпрыгиваю в сторону, пропуская. Киваю в сторону ванной:       — Я сейчас.       Поспешно скрывшись за дверью, наблюдаю в зеркале свою помятую подушкой физиономию.       Видок как у подростка. Волосы встрёпанные, глаза круглые.       Блин.       Ну почему я в свои двадцать два выгляжу едва-едва на пятнадцать? И кто меня такого будет воспринимать всерьёз?       Умываюсь, кое-как пятернёй приглаживаю торчащие волосы. С отвращением гляжу в зеркало. Ещё и эти кудряшки девчачьи…       Фууу… Лютый кринж.       Неудивительно, что Ян смотрит на меня как на Иванушку-дурачка. Брутальность и мужественность — явно не мой конёк.       Выхожу, точнее, выпрыгиваю из ванной и с изяществом подстреленного кенгуру скачу к кровати. Заземляюсь.       Ян спокойно сидит на стуле, и при взгляде на него я понимаю, что он, видимо, пришёл сюда прямо с премьеры. Строгий костюм, похожий на смокинг, стильные ботинки (оксфорды или броги?), шлейф сложного крышесносного парфюма.       Словно читая мои мысли, Ян говорит:       — Ушел с третьего акта.       И, видя моё изумление, добавляет:       — Если, конечно, Савельев не грохнется в прощальном pas de six, то я мало что теряю.       Это он что, типа шутит со мной? Неуверенно хмыкаю.       После дневной перепалки, остынув и поняв, что я ему наговорил, я ожидал безжалостной моральной трёпки, как минимум. А тут…       — Уже поздно, предлагаю перенести все серьёзные разговоры на завтра, — тон вкрадчивый, спокойный. — А сейчас, не хочешь просто посидеть вместе, пока никто не мешает? И я бы, кстати, не отказался от капучино. Принести тебе что-то из бара в холле? Кофе? Чай?       И снова у меня шок.       Ой ли!       Ян ли это, или его клонированная идеальная копия?       Решаю проверить.       — Кофе. Хочу карамельный латте.       И — о, чудеса! Сам великий и ужасный Ян Виткевич безропотно кивает, бросает «ок», достаёт кредитку, снимает свой роскошный смокинг, небрежно кидает на спинку стула, берёт с тумбочки мой электронный ключ и, хлопнув дверью, исчезает в коридоре.       Нет. Это точно не сон?       Главный балетмейстер побежал мне за кофе?!       Когда через десять минут Ян снова возникает перед кроватью, в руках у него — два стаканчика, подмышкой — бумажный пакет. Аккуратно ставит стаканы на низкую прикроватную тумбочку, из пакета вытряхивает круассаны.       Пока я хлопаю глазами, пихает мне в руки один стакан:       — Твой карамельный. Бог знает, как ты это пьёшь, там же химия одна!       Морщится. Кивает на круассаны:       — Ешь.       Делаю ещё более круглые глаза:       — Углеводы? На ночь?       Он скептически хмыкает. Тянет руку к пакету:       — Если не хочешь, я могу съесть и дв…       Договорить не успевает, я хватаю богическую булку и впиваюсь зубами. Пока он не передумал.       Смеётся:       — Кому-нибудь сдашь меня — навсегда останешься без сладкого!       Тут щёки начинают полыхать огнём.       Блииин… Почему эта обычная фраза голосом Яна звучит так сексуально-возбуждающе?       Стоп, стоп!       Какое там! Я же решил, что и близко его не подпущу! Решил? Или нет?       Минут десять мы, как примерные ученик и наставник, пьём кофе. Ян рассказывает о премьере, я угукаю и киваю в ответ.       Но мысли, с бешеной скоростью сменяющие друг друга в голове, не дают сосредоточиться на балетных терминах, которыми сыплет Ян.       «Как вкусно от него пахнет»; «почему он опять пришёл, после того, как я на него наорал?»; «ему что, правда не всё равно?»; «вот бы он снова попытался меня поцеловать»…       Нервно кручусь в кровати.       Одеяло сползает вниз, и мне неудобно. В номере приоткрыто окно, и уже стало прохладно.       Пытаюсь поправить, но когда поворачиваюсь на бок, задеваю ногу. Всё ещё болезненные ощущения отдаются в лодыжке неприятным ноющим эхом.       Ян видит мои ковыряния, мягко предлагает: «Давай помогу?»       Откидывает край одеяла, придерживает, пока я заползаю внутрь, как гусеница в кокон. Гусеница в шортах и футболке.       Видимо, Ян думает о том же.       Потому что усмехается:       — Ты теперь спишь в одежде?       Краснею.       Но пока думаю, что ответить, он вдруг спрашивает:       — Не возражаешь, если прилягу рядом? Спина гудит, день выдался не из лёгких.       В голове звенит предупреждающий колокольчик.       А с другой стороны… Он же вежливо попросил… Что тут такого, если он просто полежит, это ж ничего криминального, так?       Кира вон, вечно валяется на моей кровати, и норм!       Киваю:       — Да, конечно…       Ян осторожно сдвигает меня к стенке, стягивает галстук, вешает на спинку стула, поверх смокинга. Скидывает свои выёбистые ботинки и ложится рядом со мной. С нескрываемым удовольствием потягивается, напрягая мышцы на поджаром, гибком теле. А потом внезапно уверенно притягивает мою неповоротливую сейчас «тушку» к себе.       Пока я молча офигеваю, смотрит на часы, потом на меня и негромко говорит:       — У нас есть всего полчаса.

***

      Он раздевает меня аккуратно, длинные холёные пальцы касаются так нежно, как будто я — какой-то ценный музыкальный инструмент.       И я снова вспоминаю тот наш первый раз. Тогда всё было по-другому. А теперь…       Тёплые широкие ладони проводят по спине, когда он стягивает с меня футболку. И хотя по факту, он не делает ничего такого, определённая часть меня реагирует на действия Яна очень конкретно. Я смущённо ощущаю, как мгновенно напрягается живот и то, что ниже.       И когда Ян, на удивление целомудренно касаясь только ткани, стаскивает с меня шорты, это становится очевидно. Я реально возбудился от его абсолютно невинных прикосновений. Несмотря на скованность, боль в ноге и волнение, у меня стоит, как будто я месяц не трахался.       Ян естественно, тоже это замечает, и его губы складываются в знакомую ироничную полуулыбочку.       — Симуля-я-янт, — тянет он низким, бархатным, умопомрачительным этим своим тоном. И дрожь, приятная, предвкущающая, пробегает по телу.       Краснею, поднимаю глаза, встречаюсь с ним взглядом… В ответ вижу такое же неприкрытое, откровенное желание.       От этого серебристо-стального взгляда, ещё более яркого на контрасте с полумраком в комнате, мой разум просто отключается.       И я плюю на всё, что так яростно отстаивал несколько часов назад, и снова, как последний дурак, бросаюсь с обрыва в реку.       Подчиняясь уверенным рукам, чуть раздвигаю ноги, поднимаю бёдра ему навстречу. Его пальцы цепляются за край боксеров, тянут вниз. Подаюсь вперед.       — Тихо, тихо! — насмешливый шёпот одёргивает. — Не двигайтесь, пациент. Я сам.       Боксеры летят куда-то в сторону.       Мой взгляд жадно ощупывает его стройное, сухопарое, сильное тело под накрахмаленной белой рубашкой. Я бы и руками охотно сейчас пощупал. И уже сделал рывок, чтобы приподняться. Но как только чуть активнее двинул ногой, тупая боль пронзила насквозь.       Блин, бесит!       Я прикусил губу и снова упал на подушки.       Ян нахмурился.       — Спокойно, не шевелись. Нельзя тебе дёргаться, ясно?       Нельзя? Да пофиг!       Я хочу его так, что где-то внутри всё сжимается и скручивается в огненную спираль. Каждая секунда ожидания — как вечность.       Я понимаю, что сейчас, снова поддаваясь его рукам, охотно соглашаясь на ласки, рушу все свои города, сжигаю все мосты. Всю свою хлипкую оборону, что я кое-как выстроил за последние сутки.       Нужно оттолкнуть его, прогнать и перестать послушно, раз за разом, попадаться в тот же самый капкан. Нужно…       Но я обхватываю его руками, притягивая ближе, и хочу только одного — чувствовать тяжесть его тела, вдыхать его запах, такой знакомый, смешанный сейчас с ароматом дорогого горьковатого парфюма.       Губы Яна, твёрдые, сухие — пахнут кофе. Поцелуй медленный, тягучий, как расплавленная карамель.       Он никуда не спешит, и это странно. Раньше… Раньше поцелуи были лишь быстрой прелюдией к сексу. А сейчас…       Я чувствую, как он наслаждается, когда проникает языком, когда слегка прикусывает мою нижнюю губу…       Выдыхаю, подаюсь ему навстречу…       — Тш-ш-ш! — шепчет тихо, прерывая поцелуй. — Сказал же — не шевелись.       Аккуратно толкает назад. Нависает надо мной, такой уверенный, сосредоточенно-спокойный. То, что он одет и даже застёгнут на все пуговицы, а я — уже полностью обнажён, ещё больше подчеркивает, кто здесь играет первую скрипку.       И тут его рука ложится на мой член, и все прочие мысли разом вылетают из головы. Я лишь изумлённо, громко выдыхаю, откидывая голову на подушки. А когда его губы касаются дрогнувшей головки и, слегка сжимая, скользят вниз, мне кажется, что я сошёл с ума.       Этого не может быть! Нет, нет, нет…       Наши роли давно, ещё с первого раза, распределены и никогда не менялись.       Я всегда снизу, под ним. Он — сверху. Во всех отношениях.       А сейчас впервые… Я сплю что ли, и это…       Бля-я-я!!!       Язык, горячий, влажный — проходится вдоль, возвращается, касается чувствительной кожи и меня подбрасывает, дёргает от взрыва ощущений, словно ударяет током.       Он забирает глубже, и тут же всё перестаёт иметь значение, кроме вот этих вот невозможных, охуительных, крышесносных ощущений.       Чувствовать, как его губы плотно охватывают, скользят туда-обратно, создавая плотный вакуум, и задают чёткий, уверенный, уносящий меня ритм — это нечто!       Бляяя…       А ещё же у меня есть и глаза! И этот вид сверху… Ох нет! Лучше не смотреть!!! Но, конечно, я смотрю и от этого меня накрывает ещё сильнее.       Он ускоряет движения головой, и это просто…       Судорожно цепляюсь пальцами за простыню, но этого мало. Потому что я хочу… Хочу… А, нахер!!!       Плюю на всё, запускаю руки, хватаюсь за его светлые жёсткие волосы… И это само по себе отдельный, блин, сууука, вид оргазма!       Он ускоряется, и я понимаю, что вот-вот… Почти уже…       Сейчас… сейчас…       Пытаюсь осторожно оттолкнуть его голову.       Бормочу:       — Ян, нет… Стой… Я сейчас…       И тут он смотрит на меня, не прекращая движений головой. Просто смотрит. Этими своими серебристо-серыми стальными глазами. И его взгляд… И я понимаю, что…       Меня накрывает с такой силой, как никогда и ни с кем.       Пальцами вцепляюсь в волосы, дёргаю, насаживая глубже, и он позволяет, он позволяет… Бляяя… Ян Виткевич позволяет мне кончить ему в рот!       Когда он глотает, и при этом так и не отводит взгляда, меня встряхивает и, кажется, накрывает повторно.       Мой мир разлетелся на тысячу осколков. А тот, кто это сделал — он спокоен, как будто ничего особенного и не произошло. Как будто он впервые мне не…       Ян поднялся, вышел в ванную, вернулся, непринуждённо уселся на край кровати. Отхлебнул остывший кофе.       Что, сейчас продолжит свой монолог о «Лебедином» и о заморочках второго солиста?       Видимо, мои глаза всё ещё как у офигевшего лемура.       Потому что Ян вдруг отставляет картонный стаканчик на тумбочку. Решительно ложится рядом, обнимает крепко, уверенно.       И тут меня отпускает. Как будто в груди наконец рвётся ржавый железный обруч, что мешал мне дышать столько дней.       Я длинно выдыхаю. Утыкаюсь носом в его белую накрахмаленную рубашку.       Весь мир перестаёт существовать.       Только он. Его руки, поглаживающие мои плечи. Его голос с завораживающе низкими, бархатистыми интонациями, и это непередаваемое, долгожданное: «мой мальчик». Мы просто лежим так… сколько? Пять минут? Час? Вечность?       — Ну, что? — так мурлычет дремлющий ягуар. Сытый, довольный, поймавший добычу ягуар. — Попробуем ещё раз?       Его внимательный взгляд резко контрастирует с ленивой расслабленностью интонаций.       — Попробуем что? — мне нужна ясность. Теперь, после всего, что случилось за эти дни, я не выдержу неопределенности.       — Попробуем начать всё заново. Ты и я.       Начиная понимать, к чему он ведёт, не могу сдержать счастливой улыбки. Даже осмеливаюсь немного подразнить временно умиротворённого зверя:       — Ну… Мне показалось, ты уже… попробовал… Очень убедительно, кстати. Очень.       Усмехается:       — Эй, не зарывайся, наглец! А то уволю.       Теперь уже я хмыкаю и получаю за это щелчок по носу.       — Итак? Согласен на попытку номер два?       — А…       — Знаю, знаю о чём ты… О Лизе не беспокойся. Она в курсе. С ней проблем не будет. Мы развелись ещё в апреле. Знали только несколько близких друзей. Не хотели сплетен, домыслов. Для окружающих я всё ещё женат и всё ещё ярый «гетеро». Пока.       Ударение на «пока» звучит многообещающе. Если честно — очень, очень многообещающе!       Ещё утром я и надеяться не мог услышать такое.       Ещё день назад я думал, что у нас нет будущего. И вот…       Я знаю, ЧТО это значит для Яна. Я догадываюсь, чем он рискует, продолжая нашу связь. Связь? Нет. Наши ОТНОШЕНИЯ.       И это знание наполняет меня такой смесью горечи, грусти, злости на несправедливость мира, и в тоже время — счастьем, что Ян всё-таки выбрал МЕНЯ, что сдерживаться становится невозможно.       Эмоции накрывают и, неосознанно, на этих эмоциях я беру его руку, красивую, с узкой холёной кистью, длинными «породистыми» пальцами. Поворачиваю ладонью вверх, завороженно провожу по глубоким, чётко очерченным линиям.       А потом, едва касаясь губами, осторожно целую раскрытую ладонь.       Наверное, именно этот мой импульсивный жест и повлиял на то, что неожиданно Ян начал говорить.       Говорить так, как никогда до этого. Не снисходительно, как раньше. Не как с малолеткой. А как-то совсем по-другому.       На равных?       Я молчал. Просто слушал. Если честно — боялся. Перебью вопросом, ляпну что-то не то — он закроется, и всё.       — Нико… Нужно, чтобы ты чётко понимал, на что подписываешься. Сейчас это всё… — Ян взмахнул рукой в воздухе, — это гормоны, эмоции. Но в сухом остатке… Тебе — двадцать два. Мне скоро стукнет сорок три. Разница в два раза — серьёзный фактор.       — Меня это не волнует! — не выдержав, перебиваю поспешно.       Сразу осаживает:       — Не сомневаюсь. Но это волнует МЕНЯ, Нико.       Правда, тут же смягчает интонации:       — Дело ведь не только в возрасте. Я человек… сложный, скажем так. Со мной непросто, что в быту, что в… отношениях. Измениться я уже не изменюсь, да и необходимости в этом, если честно, не вижу. Значит, большей частью, подстраиваться придётся тебе.       Ну и ритм жизни, и приоритеты у меня тоже специфические. Правда, в этом мы с тобой схожи. Театр на первом месте, остальное — если остаются силы и время.       Не забывай, господин «второй солист»: твоя ненапряжная жизнь танцовщика кордебалета закончилась. Приготовься — как вернёмся в Питер, фактически, жить ты будешь в театре.       Потому, дурачок, я и хочу снять квартиру поближе. Таскаться каждый день в «спальник» на другой конец города, после многочасовых репетиций у тебя просто не останется сил.       Я знаю, о чём говорю. Сам давным-давно переехал из Шувалово с его озёрами, парками и прочим, на Литейный. Безо всего перечисленного, зато до Малого — десять минут на машине.       Киваю.       Ну да, он прав. Если честно, мне и самому было неуютно возвращаться в отдалённый район после вечерних спектаклей, с двумя пересадками.       Плюс, как бы я не дружил с Юркой, по натуре я жуткий интроверт, и идея с отдельной квартирой теперь, когда Ян прояснил ситуацию, стала очень даже привлекательной.       — Ага, можно поискать вариант поближе к театру. Только не квартиру, а маленькую студию. И платить за неё я буду сам, — говорю твердо. Видя, как он нахмурился, улыбаюсь: — Думаю, смогу себе это позволить. Мне ведь грозит повышение?       Под «повышением» я, конечно, подразумеваю не только гарантированного «второго солиста», с окладом в два раза больше, чем у танцовщика кордебалета. Но и переход из статуса «мальчика для приятных встреч» в кого-то гораздо, гораздо более важного в жизни Яна.       Он, видимо, тоже улавливает этот подтекст. Потому что усмехается и небрежно целует меня куда-то во встрёпанные вихры.       — К слову, Нико… — продолжает монолог. — Бежать впереди паровоза и что-то глобально менять я не предлагаю. Всему своё время. Сейчас и тебе, и мне лучше сохранять личное пространство.       Но когда Лиза переедет в Милан — приглашу в гости. Устроит такая расстановка?       Решительно киваю.       Пока ничего из того что, Ян мне сообщил, как бы сухо из его уст это ни звучало, не оттолкнуло. Скорее напротив.       — И главное.       Он поворачивается ко мне. Взгляд пытливый, прямой, абсолютно открытый. Непривычно открытый. Это прошибает насквозь.       Я понимаю, что предыдущий монолог был всего лишь прелюдией, и весь превращаюсь в слух.       — Нико. Я давно не был ни с кем… в отношениях. Очень давно, если не считать Лизу. По молодости — да, попытки были. И не самые удачные. Это отрезвило. Последние лет десять меня вполне устраивал формат «без обязательств». Тут ты и так в курсе, ммм?       Я киваю. А можно… без подробностей? Вот совсем мне сейчас не хотелось знать об этих его… свободных отношениях. С меня хватит и… как его там… Саши?       — Я к тому, что перестроиться мне будет… непросто. Сложно. Понимаешь?       Притягивает мою голову себе на грудь, запускает пальцы мне в шевелюру. Что, неужели Яну и правда нравится вот это кудрявое безобразие?       Наклоняется, зарывается носом. Чувствую его горячее дыхание, и мурашки снова вприпрыжку бегут по коже.       — Был один человек. Давно. Тебя ещё тогда и на свете не было, наверное… Странно, но вы очень похожи… Иногда…       Замолкает. Выпрямляется, касается моих губ пальцами, проводит, лаская.       — Неважно. Тогда всё закончилось плохо. Он был старше, на шесть лет. Мне казалось…       Резкое жужжание телефона на тумбочке, куда его положил Ян, выдёргивает нас обоих в реальность. Ян смотрит на экран.       — Это Лиза. Наши уже вернулись из театра, сейчас в холле отеля. Мне пора.       Нехотя вытаскивает из-под меня левую руку. Перед тем, как встать с кровати, замедляется.       — Ну, так что? Что скажешь, Нико? Попробуем ещё раз? Всерьёз. Как ты там говорил? «По-взрослому». — В голосе нетерпение? Волнение? А во взгляде…       Наверное, я дурак.       Наверное, мне сейчас нужно поиграть в гордость и независимость. Изобразить из себя что-то.       Но я не умею так. И не хочу.       Я слишком его люблю, чтобы опускаться до манипуляций.       Я слишком счастлив, чтобы играть в неприступность, требовать гарантий. Мне хватает и этого его: «всерьёз, по-взрослому».       И я отвечаю ему как умею.       Его губы охотно отзываются, и я знаю — он понял, что я хотел ему сказать.

***

      Александр Лахтинен.       Стокгольм, Швеция.       Тот же день.       Всю первую половину дня Алекс отлавливал тех участников труппы, кого не успел «зацепить» до отъезда на утреннюю репетицию. В итоге, к двум часам осталась всего пара неподписанных протоколов: протоколы допроса акционера «Малого театра» Павла Левицкого и его жены. После обеда удалось-таки застать обоих в номере.       Целью Лахтинена были не только пресловутые подписи. Следователю очень хотелось переговорить с Левицким в свете полученной утром от «псевдо-худрука» Самойлова информации.       Начал издалека:       — Павел Николаевич, напомните, в каком году вы приобрели пакет акций «Малого театра»?       Левицкий пожал плечами. Сидя в кресле гостиной просторного элегантного номера, бизнесмен не спеша изучал листы протокола допроса, которые должен был подписать.       — Порядка восьми лет назад, в 2015, насколько помню. А в чём дело?       — Собираю общую информацию, для понимания структуры работы театра. Каким процентом акций вы владеете?       — 24-мя процентами, ровно столько же, сколько и у третьего акционера. У Филонова, как основного акционера — 52%.       — Угу. — Лахтинен, расположившийся с вечным своим ноутом на низком диване, внёс информацию в заметки. — Насколько часто вы контактируете с другими акционерами? Как решаете спорные вопросы, какие-либо рабочие моменты?       — Лично — практически никак. Для этого есть мой зам. И у господина Филонова, и у господина Стрельцова аналогичная схема. Вместо них все вопросы решают их доверенные лица.       — Стрельцов — это третий акционер?       — Да.       Лахтинен поднял взгляд от ноута и уставился на собеседника непроницаемым взглядом:       — Если допустить, что один из акционеров внезапно решит продать акции, право выкупа сначала предоставляется оставшимся двум?       — Да, — слегка раздражённо подтвердил Левицкий. — Это азы законодательства. Почему вы спрашиваете?       — Просто уточняю мелкие детали в интересах следствия, только и всего, — Лахтинен улыбнулся холодно-безупречной, официальной улыбкой. И, игнорируя вопросительный взгляд бизнесмена, демонстративно повернувшись к супруге Левицкого, увлечённо смотрящей по одному из каналов телевизора программу о живописи на английском языке, спросил:       — Екатерина Сергеевна, вы прочитали протокол? У вас есть вопросы или замечания по содержанию?       — Нет, вопросов нет! — прима посмотрела на мужа. — Паша, взгляни ещё ты, пожалуйста.       Павел Левицкий молча взял второй протокол, пробежал глазами.       — Да, всё в порядке. Можешь подписывать, Кать.       Когда на протоколах стояли долгожданные подписи, Александр собрался уходить.       Уже находясь на пороге, задержался и небрежным тоном спросил:       — Обратно с гастролей труппа возвращается так же, морем? Или уже самолётом?       — Нет, мы снова поплывём на пароме, — заверила следователя Левицкая. — Всё тем же маршрутом. Кстати! — тут она повернулась к мужу, — Паша, может хоть на обратном пути удастся встретиться с теми твоими дальними родственниками? Не помню, как их зовут…       — Боюсь, вряд ли получится, Кать, — отозвался Левицкий, бросив достаточно красноречивый взгляд на Лахтинена, явно намекающий, что тому пора уходить. — Наверняка, они слишком загружены работой, делами. Да и ты же знаешь этих неконтактных, замкнутых скандинавов. Сомневаюсь, что они в принципе согласятся на встречу. Для поддержания семейных связей, поздравления раз в год на Рождество и их, и меня вполне устраивают.       Поняв, что разговор принял исключительно личный оборот, Алекс шагнул за дверь. Напоследок обернулся и, пряча усмешку, проговорил:       — Надеюсь, обратный путь у вашей труппы пройдёт безо всяких трагических эксцессов. А пока, если вдруг вспомните что-то важное — я в Стокгольме ещё два дня. Мой телефон у вас есть.       Закрывая дверь номера за Лахтиненом, Левицкий задумчиво смотрел ему вслед.

***

      Отправив вымученные и выстраданные сканы протоколов, Алекс облегченно выдохнул. Осталось сделать пару звонков по работе и ждать вердикт руководства.       Дальнейшие действия зависели от того, как распорядится начальство. Судя по опыту Алекса, оно тупо завязнет в количестве косвенных улик и придёт в негодование от полного отсутствия улик прямых.       Ну, тут следователь мало на что мог повлиять. Свою непосредственную работу он выполнил тщательно, ответственно и практически в срок.       И казалось бы — можно расслабиться. Но привычка анализировать и строить версии не давала покоя.       За несколько дней, что Алекс вёл это безумно сложное, запутанное дело, где не было ни трупа, ни чётко обозначенного подозреваемого, он так тесно включился в расследование, что не мог вот так просто отодвинуть его в сторону.       Снова и снова перечитывая показания свидетелей, Лахтинен пытался взглянуть на дело со стороны, глазами своих коллег и руководства. Отбросить все личные симпатии и антипатии, которые невольно, за столько дней общения с участниками труппы «Малого театра», у него появились.       Итог всех попыток был один: в этом деле реально чёрт ногу сломит.       С десяток мотивов, сотня возможностей для совершения преступления практически у каждого из опрошенных. А по факту — ни одной реальной зацепки.       Что ж… Преступник, как говорят в Финляндии: «Paasi kun koira verajasta» — «пролез, как собака между досками забора». По-русски — вышел сухим из воды.       Осталось узнать, решит ли руководство нужным бросить новые силы на раскрытие сложного дела. Или махнет рукой, сочтя, что преступления-то могло и не быть. Несчастный случай тоже нельзя отметать.       Наиболее вероятным представлялся вариант, что дело ляжет «на дальнюю полку», в ожидании новых улик, и благополучно там и пролежит ещё лет десять-двадцать, пока окончательно не порастёт мхом.       Что ж…       Алекс честно сделал всё, что мог. Дальнейшее — в воле Провидения!

***

      Остаток дня был свободен.       Решив всё-таки отвлечься от расследования и прогуляться по городу, Алекс выбрал любимый маршрут — по набережной, мимо старинной Ратуши, и отправился нарезать круги по Стокгольму.       Он любил длительные пешие прогулки. В детстве они с матерью часами бродили по центру Питера, периодически углубляясь в сплетение улочек Лиговки, или забредая в лабиринты дворов на Петроградке.       Даже после переезда в Хельсинки мама не изменила этой привычке. Приучила к пешим походами и Вильё, своего финского мужа, второго… нет, первого и самого настоящего Сашиного отца. Лучшего отца, о котором он мог бы мечтать.       Сейчас Алекс шёл и шёл по знакомым улочкам исторического центра Гамла-Стан, а мысли кружили там, в Питере времён их отъезда в Финляндию.       В детстве у Саши был заяц. Игрушечный, конечно. Такой смешной, мягкий, по имени Стёпа. Больше ни у кого во дворе и в детском садике такого не было.       Саша очень любил этого Стёпу. Может, потому, что это была одна из тех немногих вещей, что остались ему от неведомого папы? Он привёз его специально для Саши из гастролей по Прибалтике. Это говорила мама, и смотрела на зайца Стёпу так, что маленький Саша сильно подозревал, что если Стёпу он случайно порвёт или потеряет — трагедия будет побольше, чем когда он однажды разрисовал фломастерами мамин паспорт.       В Финляндию они уехали в 2003 году. Саше тогда исполнилось восемь, а заяц Стёпа всё ещё был жив и здоров. Правда, года два уже он занимал почётное место на книжном стеллаже.       Сам переезд Саша запомнил плохо. В машине, на которой приехал Вильё, будущий мамин муж, Сашу сильно укачало. Его мутило почти всю дорогу. Поэтому, кроме долгого ожидания на погранпосту «Торфяновка», мало что отложилось в памяти.       Зато отлично запомнились сборы.       В их тесной хрущёвке-однушке посреди комнаты стояли большие клетчатые сумки, с какими торговцы-«челноки» ездили на рынок. В эти сумки мама заталкивала сложенные на диване и на полу вещи. Одежда, обувь, книги, дорогие сердцу безделушки, посуда, игрушки.       Вот этого зайца Стёпу мама тоже хотела упаковать в одну из огромных клетчатых сумок. Но Саша, восьмилетний уже, взрослый пацан, вцепился в него мёртвой хваткой.       — Мам, не надо Стёпку… туда!       И положил в собственный небольшой тканевый синий рюкзачок.       А мама… Мама стояла, чуть не плача.       На книжных полках в ряд выстроились собрания сочинений Пушкина, Лермонтова, Чарльза Диккенса, Конан Дойля… Огромные, широкоформатные альбомы по искусству — Рембрандт, Модильяни, Гойя… И конечно, самое ценное — серии книг: «Ленинградский балет сегодня», «Солисты балета». Было ясно, что всё это взять с собой просто невозможно.       И вот, скрепя сердце, надо было решить — что из сокровищ отправится на букинистический «развал», а что — упакуется в одну из «клетчатых».       А ещё ведь были книги по истории Ленинграда, и пластинки, и толстые пухлые конверты с фотографиями…

***

      Спустя много лет, Александр Лахтинен приехал по их старому питерскому адресу.       Он стоял там, смотрел на серый мрачный двор, на побитую временем хрущёвку. И понимал, что воспоминаниям лучше навсегда остаться погребёнными в прошлом. За потрёпанными кирпичными стенами этой, давно чужой ему, пятиэтажки.

***

      Стокгольм, Швеция.       Поздний вечер того же дня.       Человек вытянулся на кровати, закрыл глаза.       Вот и ещё один день пролетел. Чем больше времени проходит с момента исчезновения Главного в холодных водах Балтики, тем лучше, тем спокойнее.       Хоть Человек и адски устал, итоги прошедшего дня радовали.       Столько новостей, столько внезапно открывшихся фактов, и все — ему на руку.       Да, по возвращении в Петербург Малый театр явно ждут большие перемены.       Новые солисты, новый худрук…       Спорим, обсуждая грядущие увольнения, о Главном забудут быстрее, чем они приедут в Питер.       The Show Must Go On. Шоу должно продолжаться.       Предстоящий сезон в сентябре откроется совсем другими именами на афишах. Но этого большинство зрителей даже не заметит.       Всё-таки удивительно, как зыбко и непрочно положение артиста.       Сегодня ты «на коне», окутан сиянием софитов, обласкан любовью публики. А завтра ты уже никому не нужный, выброшенный на обочину яркой жизни фантик.       Лишь потому, что один-единственный человек своим вмешательством разрушил всё то, к чему ты стремился годами.       И забрал твою жизнь.