Без поддержки

      Нико.       Стокгольм, Швеция.       За день до концерта.       — Если я ещё раз увижу в автобусе этого… Дадиани…!!! Григорий, я за себя не отвечаю, понял?! — рык в сторону админа Гриши.       И мне:       — А ты — шагом марш отсюда, ясно?! Возвращайся в номер. Сейчас Федотов тебя осмотрит. Чё-е-ерт! Как знал, как знал!       И уже Озерову:       — Сергей, ты-то куда смотрел? Как он мимо тебя пролез?       Вот так из вчерашней сказки, где некую кудрявую принцессу поцелуем (весьма специфическим, правда, хм-м-м!) разбудил прекрасный принц, а точнее — дракон, кое-кого и выбросило в сегодняшнюю суровую реальность.       Ян отловил меня в самый последний момент, когда я, закинувшись двойной порцией обезбола, уже залезал в сине-белый туристический автобус, отвозящий труппу на утренний класс в Оперу.       Вот что значит — не везёт!       Ещё бы минута — я бы уже сидел внутри, и фиг бы кто меня тогда оттуда выволок!       А всё Кира виноват, долбоёб! Завис в номере, искал зарядку от телефона, и мы едва не опоздали, оказались последними. Хотя теперь — какая, нафиг, разница…       Автобус уехал в театр, а я остался на тротуаре один на один со злым Гришей, которому влетело ни за что.       Ян тоже уехал со всеми, напоследок бросив:       — Григорий, свяжись с Федотовым. Пусть глянет, как у этого ненормального с ногой.       Посмотрел на меня и припечатал:       — Дадиани, я тебя насквозь вижу. Даже не пытайся его обмануть. Андрей опытный врач, больше десяти лет в «Малом». И не таких раскусывал.       И конечно, Ян оказался прав.       — Потяни носочек на себя. Сильнее. Боль чувствуешь?       — Нет! — стискиваю зубы и смотрю на Андрея Валерьевича честными-пречестными глазами.       — Дадиани, железного человека изображать передо мной бесполезно. Вот здесь больно?       — Нееет! — задерживаю дыхание, когда он надавливает сильнее.       — Угу, угу… — рассеяно кивает врач. А потом неожиданно хватает меня за лодыжку.       — Блядь!!! Ой, бл...!       Федотов удовлетворённо кивает:       — Ну, как я и думал. Так… Ладно. Обезбол отменяем, бинт эластичный тоже. Мажь вот этим, и ещё три дня никаких нагрузок. Дальше посмотрим.       У меня всё падает ниже плинтуса.       — Андрей Валерьевич! Вы что! Мне завтра вечером адажио танцевать!       — Танцевать ты, разумеется, не будешь, — спокойно заявляет Федотов.       — Андрей Валерьевич, ну пожалуйста! Андрей Валерьевич, это мой единственный шанс!!! Единственный, понимаете?! Ну, можно же «блокаду» проколоть! Я знаю, так делают!       Федотов смотрит на меня с сочувствием, но абсолютно непреклонно. И добивает моментально и без возможности отбиться:       — Дадиани, ты не вытянешь поддержки. Я не выпущу на сцену артиста, который может уронить свою партнёршу. Одно дело, если бы ты танцевал соло. Это было бы глупо и безответственно, но это был бы лично твой риск. Но ты танцуешь в дуэте. Про свою партнёршу ты хоть немного подумал?       Я молчу. На это мне ответить нечего.       Когда врач уходит, и я остаюсь один в пустом номере, тут-то меня и накрывает по полной.       Всё пропало. Я не смог.       Я завалил свой единственный драгоценный шанс. Завалил выступление на сцене Королевской оперы! Целиком по собственной вине. Распсиховался из-за личного, не совладал с эмоциями и заработал травму буквально на пустом месте, да ещё и Татьяну чуть не покалечил!       Я ничтожество, тупица и безответственный идиот! Ян разочаруется во мне, и откажется от идеи сделать вторым солистом.       Я снова вернусь в кордебалет, и так мне и надо!       И тут же — бросок в противоположную сторону: нет, ну я же знаю, что у меня есть талант! Зря мне об этом твердят все с детства, что ли? Да я и сам вижу!       Когда парни из кордебалета еле-еле могут накрутить десяток фуэте, а ecarte для них, как казнь египетская, я кручу тридцать, не сходя с одной точки, и есarte у меня, как у Рудольфа Нуреева!       Они пыхтят, как паровозы, чтобы сделать простейшие пируэты, а у меня это получается так же легко и естественно, как дышать!       И вот, зная всё это, меня — и не выпускать на сцену! Да как Ян, Озеров и прочие могут во мне сомневаться!       Да я и под гипнозом станцую эту партию так, что им и не снилось! Я знаю, что я могу, а они — просто трусы и перестраховщики!       И опять, по следующему кругу…       От составления безумных планов, как вынудить руководство, хоть мольбами, хоть шантажом, выпустить меня на сцену, отвлекает звонок телефона.       Я смотрю на экран, длинно выдыхаю, и нажимаю на «зелёную трубку».       — Нико, сынок! Как ты? Давно не писал, не звонил. Мы уже тут волнуемся. Вдруг что-то случилось…       — Всё отлично, мам! Не переживай, всё хорошо!       — Точно? Что-то мне твой голос не нравится…       — Точно всё хорошо! Ну, как может быть плохо? Я же в Стокгольме, на гастролях. Это же мечта!       — Конечно, конечно! Не обращай внимания. Вечно мне кажется… А когда у тебя выступление, сынок? Завтра, я правильно запомнила?       Я снова набираю воздух, выключаю динамик, шумно выдыхаю в сторону. Считаю до трёх.       А потом включаю звук обратно и начинаю врать.       Потому что я не могу, физически не могу сказать маме, что никакого выступления… не будет.

***

      В час дня с репетиции возвращается Кира и застаёт меня за тем, что я, стоя на здоровой ноге и отведя в сторону травмированную, держась за подоконник, методично делаю стандартную разминку для плечевого пояса.       Кира крутит пальцем у виска:       — Никитос, ты совсем крейзи? Тадеушевич что сказал — сиди и не дёргайся!       — Сам не дергайся! — огрызаюсь я. — А я не собираюсь форму терять. Хочу ещё раз поговорить с Озеровым и Виткевичем. Они обязаны дать мне шанс. Я с них не слезу, Кир, веришь?       — Ок, верю, верю… — видимо, решив что с психом спорить — себе дороже, умиротворяюще поддакнул мой приятель. И пошел в душ, бормоча под нос:       — Его что, Виткевич, как вампир, укусил? Такой же злющий стал и упёртый…       Сделать упражнения в полную силу так и не удалось. Отсутствие упора на вторую ногу дало себя знать. И я сначала снова впал в отчаяние, а потом предпринял последнюю попытку всё изменить.       Во-первых, подстерёг Озерова у его номера, когда он собирался ехать вечером на репетицию, и попытался поговорить по поводу завтрашнего адажио. Во-вторых, написал Яну. Хотя я никогда, вот правда — никогда, не писал и не звонил ему первым. Но всё оказалось бесполезно.       Озеров меня отфутболил, сказав, чтобы я не занимался ерундой, а соблюдал рекомендации врача. Ян вообще ничего не ответил, хотя было видно, что сообщение прочитано.       Сегодня спектаклей «Малого театра» в программе фестиваля не было. Только на следующий день, в 12:00 — премьера «Спящей красавицы», а в 19 — тот самый «Вечер балета», где я должен был танцевать своё единственное адажио из «Легенды».       И чем тогда таким, интересно, занят Ян, что даже не может ответить?       Сообщение в «телегу» прилетело только в седьмом часу вечера, когда большинство участников труппы, в том числе и Кира, уехали на предпремьерный прогон «Спящей». Ян, как всегда, был краток: «Зайду через десять минут».       И правда, зашёл. О чём сам же, наверное, и пожалел.       Если Ян рассчитывал на романтический вечер, то в этот раз обломался уже он. Настроение у меня было — на «поебать» исключительно морально, а не физически.       Полчаса мой наставник+любовник (два в одном, как кофе в пакетиках) терпеливо слушал моё нытье. Потом ещё полчаса энергично пытался вправить мне мозги. А потом разозлился и, поставив обидный диагноз, что я больной не на ногу, а на голову, уехал на репетицию.       На том мои попытки победить жестокие обстоятельства бесславно закончились. Попсиховав ещё немного, я устал и в девять вечера завалился спать, чем наверняка, очень порадовал Киру, вернувшегося из театра. Его я за последние дни задолбал уже вкрай.

***

      День премьеры концерта «Вечер балета».       Просыпаться в день премьеры, зная, что если бы не полученная по собственной глупости травма, сегодня было бы самое волнительное, желанное и долгожданное выступление в моей балетной карьере, не хотелось вообще.       Поэтому в семь утра я лежал отстойной, тухлой, депрессивной тушкой на кровати, неумытый и растрепанный, и старательно жалел себя. Кира метался по номеру, собираясь на утренний класс, сразу после которого он танцевал в массовке в дневном спектакле «Спящей», когда в дверь вдруг настойчиво постучали.       Ян?!       Но это был не Ян, а Настя.       — Ник, ну ты как?       Я пожал плечами:       — Паршиво, Насть.       — Ага, валяется и ноет! Заебал! — встрял Кира, высунув рыжую голову из ванной, и снова прячась.       — Насть, слушай… — сказал я убито, — Может, правда — нафиг это всё? Вот вы с Савельевым уходите из «Малого». Наверно, и мне пора валить из Питера домой. Всё равно ничего не получается. И смысл пытаться? Ясно уже, что так и буду, из года в год, одних «мышей» и «крестьян» танцевать. До пенсии.       Настя посмотрела на меня как на дебила. Но ничего не сказала, а почему-то постучала Кире в ванную. И когда он снова высунулся, велела: «чат ему покажи!».       И убежала.       Какой чат? Это тот, кордебалетный, что ли? Я туда дня четыре не залезал, не до этого было. А что там?       Открыл, и через секунду пофигистическое настроение улетело далеко и надолго.       Народ активно «сочувствовал» моему «горю»:              «Ну что, наш «танцор из аула» — слился?»;       «Да обделался он от страха. Растяжение, с фига ли?»;       «Ага. Просто зассал на сцену с сольником выйти»;       «Да как же, зассал! Этот бы и трупом на сцену вылез. Без мыла пролезет везде. Только его ещё три дня назад отстранили!»;       «Ну да. Говорят, у Эдика, Тадеушевича и Серёги было совещание. И они решили не выпускать Дадиани в «Легенде», потому что он завалит номер. Вот тот себе травму и организовал. Будто это не его выкинули, а травма виновата»;       «Охереть! Да, прошаренный парень»;       «А чё, норм! Скатался в Швецию на халяву. Командировочные получил, в постельке отдохнул, пока мы тут в танцклассе корячимся. Кто бы отказался?»;       «Зато теперь наш «танцор с гор» про «второго солиста» может забыть. Виткевич точно его уволит. А в дуэт поставит Вадика или Колесникова из второго состава»;       «Ха-ха, ну да, те хоть правую ногу с левой не путают!»;       «Короче: чемодан, вокзал, аул! Будет там с баранами фуэте крутить!».       Вот сссуки!       С баранами, говорите?! Ещё посмотрим, кто тут у нас бараны!       Мою «тоску-печаль» как рукой сняло. Злость и желание утереть нос завистникам вытеснили все идиотские сомнения в себе.       Настёна, ты — гений!

***

      Александр Лахтинен.       Стокгольм, Швеция.       День премьеры концерта «Вечер балета».       У Алекса день проходил абсолютно тускло и неэффективно.       Проснулся в шесть утра. Несмотря на противную дождливую морось, всё-таки вышел на пробежку (пора возвращаться к привычному ритму жизни!), позавтракал и плотно засел в номере отеля.       Известий или распоряжений от руководства из Хельсинки или из Питера не поступало.       Чтобы хоть как-то убить время, Алекс в сотый раз просмотрел записи на ноуте. Удалил устаревшие и ненужные файлы. Заархивировал нужные.       Потом ещё раз сверил между собой по времени показания свидетелей о вечере, предшествующем исчезновению Вячеслава Молчанова. Восстановил картину поминутно. Глухо. Ничего, что он не проверил бы раньше. Подозревать можно было одновременно всех, и никого. Ни одной новой зацепки.       День тянулся отвратительно медленно. Чем заняться?       Рядом с отелем Лахтинен видел вывеску парикмахерской. Может, сходить постричься?       Алекс скептически уставился в зеркало на своё отражение. Нет, вроде со стрижкой всё норм. В отличие от округлившихся щёк.       Н-да, пора переходить в режим интенсивных тренировок. Спокойно-сидячий темп работы до добра не доведёт. Выйти бы на более длительную пробежку в ближайший парк… Но пока рабочий день в разгаре, от отеля далеко не отойдешь. Бегать с ноутом подмышкой — не слишком хорошая идея.       С другой стороны — отель «Sky» совсем рядом. А завтра, если ничего внезапно не изменится, Алекс возвращается в Хельсинки… Так почему бы не прогуляться и заодно не заглянуть на прощание к кое-кому?       Занесённый в телефон контакт ответил моментально:       — Доброе… То есть, привет.       — Привет. Не отвлекаю?       Короткая заминка, и потом:       — Нет. Я в отеле.       — Ясно. — Лахтинен сделал паузу и продолжил: — Я завтра возвращаюсь в Финляндию. Хотел перед отъездом заглянуть, уточнить кое-что.       — Конечно, Алекс. Заходи.       Н-да, хромающего Нико Дадиани, спускающегося по лестнице в холле отеля, было видеть непривычно и как-то даже грустно.       Алекс сочувственно покачал головой:       — Что случилось?       — Упал, — скривился парень, осторожно опускаясь в кресло в холле. И Лахтинен нахмурился.       При слове «упал» в голове всегда срабатывал сигнал опасности. Триггер из личного.       Подсознание моментально подбросило кадры давнего прошлого: мрачные, тёмно-зелёные стены больничной проходной, где маленького Сашу, под присмотром вахтерши, оставляла мама: детей на территорию не пускали; специфический запах; угнетающая атмосфера, которую он, ребенок, запомнил навсегда. Как и металлическую табличку на сером здании. Уже потом он узнал, что на ней было написано: «НИИ онкологии им. Н.Н. Петрова».       Ну, и рефлекс полицейского на случайные «падения» тоже никто не отменял. Слишком часто за этим безликим «упал», и особенно «упала», скрывался болезненный подтекст.       Алекс почему-то вспомнил жёстко-холодный взгляд главного балетмейстера Виткевича. Его диктаторские замашки. А кудрявый Бэмби явно не из тех, кто способен постоять за себя.       — Упал? Нико, это печально. Расскажешь, как всё произошло?       Бэмби вздохнул:       — Алекс, если честно, даже позорно рассказывать. Глупо вышло… Отвлёкся на репетиции, не удержал равновесие и приземлился на правую ногу. Растяжение, ничего серьёзного. Но из-за этого не смогу выступать. Не будет никакого адажио. Зря только надеялся, ехал…       Лахтинен расслабился, но не до конца. Вроде версия звучала складно. Но, кто знает… Виктимо-агрессорские отношения ловко маскируются подо что угодно.       — Сочувствую, Нико. Правда. Слушай… Я полицейский, всё-таки. Если вдруг эта травма как-то связана не только с профессиональной стороной… можешь мне сказать.       Нико посмотрел с удивлением, и Александр понял, что видимо, зря нервничает. И всё же…       — Я сейчас говорю, как загоняющийся правами европеец, но… Нико! Эта травма никак не связана с дискриминацией в коллективе? Национальной? Гендерной? Или в личных отношениях?       Глаза Бэмби округляются.       Ну точно оленёнок, а не парень. Так и хочется прикормить с руки. Погладить по загривку. По узкой изящной спине…       Тьфу… Так, Лахтинен, не увлекаемся. Что за мысли!       — Нико, я о том, что если есть какие-то проблемы особого характера, помни — ты находишься сейчас на территории Евросоюза. И можешь обратиться с жалобой в специальные службы. Уверен, там отнесутся к этому очень серьёзно.       Бэмби поспешно замотал кудрявой головой:       — Нет, нет, ты что, Алекс! Ничего такого! Обычная рабочая травма, никакой дискриминации и притеснения! Правда!       Алекс, с лёгким сомнением, кивнул:       — Ну смотри! Хорошо, если так. Я просто хотел удостовериться. Тема щекотливая, сам понимаешь. Особенно в нынешних реалиях. У меня… сложные отношения с принятием иной сексуальности, скажем так. На это есть личные причины. Видимо, генетика все же играет большую роль.       Парень выглядел озадаченно, и Лахтинен уточнил:       — Понимаешь, многие из-за внутреннего отрицания и внешней гомофобии слишком поздно осознают свою нетрадиционную ориентацию. Осознают тогда, когда зачастую, уже созданы семьи, рождены дети. И вот это — настоящая травма и трагедия для всех. Именно это, а даже не сам факт, что человек — гей. Это я знаю на собственном нерадостном опыте. Поэтому я — за отсутствие замалчивания. За свободу самоопределения. За ответственное отношение к тому, что ты делаешь со своей жизнью. И за отстаивание своих гражданских прав.       Нико вздохнул:       — Алекс, ну, ты же понимаешь, что всё это не относится к нашей стране? У нас до последнего будут скрывать. Потому что…       — Потому что риск насилия слишком высок, знаю, — быстро перебил Александр.       — Да, и ещё «не такая» ориентация может быть поводом, чтобы… Ну, навредить, подсидеть… Убрать с должности. Сломать карьеру.       — Это ты сейчас о Виткевиче? — поморщился Лахтинен.       — Вообще, я о многих… Что раньше, что сейчас. И о Яне тоже, да…       Лахтинен скептически поджал губы:       — Нико, я лезу не в свое дело, но ты уверен в этом человеке? То, что я о нём выяснил… Когда собирал информацию по исчезновению Молчанова…       Бэмби, вспыхнув, моментально перебил:       — Ты извини, Алекс, но это действительно наше с ним личное дело! И да, конечно, я в Яне уверен!       Лахтинен посмотрел на юное упрямое лицо, на раскрасневшиеся щёки и возмущенно сверкающие глаза. Мысленно пожал плечами и отступил.       Для него как раз всё в этой парочке было более чем очевидно. Но… Каждый имеет право набить собственные шишки.       — Ок, закрыли тему! Одно скажу только, хорошо? Не стоит слишком уж его превозносить. Поверь, ты тоже много чего стоишь. Иначе он бы на тебя и не посмотрел, Ник, правда. У таких, как Виткевич, стоит именно на талантливых и перспективных. Так что, хоть с ним, хоть без него — так или иначе, ты пробьёшься. А если гайки в РФ начнут закручивать совсем жёстко… — Алекс вытащил визитницу, достал карточку. Попросил ручку на стойке ресепшн. И рядом с рабочим номером написал личный.       — Хельсинки от Питера недалеко, ну и связи у меня кое-какие имеются. Если что — думаю, организовать тебе выезд смогу без особых трудностей. Я серьёзно. Кто знает, как всё обернется. А я буду рад помочь… надежде русского балета.       — Алекс… — Нико покраснел. Очаровашка.       «Блин, сволочь ты, Виткевич. Козёл…» — подумал Лахтинен и засмеялся собственным мыслям. Отбить бы у тебя любовника. Это было бы забавно! И в какой-то степени — справедливо.       — Да ладно, Дадиани Николай Ираклиевич. Я не просто так стараюсь. Пообещай, что через 50 лет упомянешь моё имя в своих мемуарах!

***

      Когда вернувшийся в свой отель и одуревший от безделья Алекс уже на стену лез от скуки, почти в шесть вечера телефон подал признаки жизни.       Звонили из Хельсинки, коллега Алекса, курирующий загадочное дело о пропавшем балетмейстере Молчанове совместно с Лахтиненом.       Олег помогал Алексу со сбором сведений о вероятной жертве и о подозреваемых, запрашивал данные в различных инстанциях. Одним словом, занимался кропотливой и неблагодарной работой информатора и «перепроверяльщика».       Сейчас голос коллеги звучал нервно:       — Алекс, у нас тут проблема. Нужно срочно связаться с капитаном парома «Мария» и с их службой безопасности. У тебя наверняка есть контакты, так?       — Это ещё зачем? — Лахтинен моментально подобрался. Мысли о личном, которые не отпускали после визита в «Sky», тут же вылетели из головы. — Что происходит?       — Диски с камер видеонаблюдения, которые команда передала следствию, не читаются. Макаров вышел из спячки, решил просмотреть записи и сверить с показаниями, но не вышло. Диски повреждены.       — Что за бред, Олег?! Я сам лично смотрел их перед отправкой. Никаких проблем, кроме отвратительного качества записи, не было.       — Не сомневаюсь. Повреждения механические. Скорее всего, произошли в результате неосторожной транспортировки. А ведь сколько на мозг капали отделу закупок, что экономия на расходниках и упаковке до добра не доведёт! Но пока жареный петух в жопу не клюнет… Короче, мы уже направили жалобу в наши службы, но это ничего не изменит. Выясни, делали ли копии с этих записей, и как быстро можно их получить. Ясно, что Макарову они нужны «для галочки», и на дисках инфы — ноль, но по отчётности записи должны быть в наличии.       Увы, через пятнадцать минут стало ясно, что отчётность придется корректировать. Макаров снова будет орать, как потерпевший, а что поделать?       Потому что на срочный звонок и запрос Лахтинена капитану и СБшнику парома «Мария» ответ был получен категоричный: оригиналы записей передали вам, копии не снимали. А уж если доблестные службы ФСБ похерили важные улики из-за экономии на надёжной таре для транспортировки — это их личные проблемы. Ничем помочь не можем.

***

      Ян.       Стокгольм, Швеция.       День премьеры концерта «Вечер балета».       Несмотря на то, что этот день расписан буквально по минутам: 8:00 — утренний класс и репетиция, 12:00 — «Спящая красавица», 16.00 — деловой бранч с директором «Deutsche Oper Berlin», 19:00 — «Вечер балета», я встаю ни свет ни заря. Сегодня Лиза улетает в Питер, и проводить её в аэропорт — дело чести.       За ночь погода резко испортилась. Капризное северное лето, мать его… Тучи, дождь накрапывает, пейзаж за окном такси — минорно-депрессивный.       Лиза тоже не весела. Моей совести было бы легче, если бы можно было списать это на погоду, только вот не выходит.       Мы оба понимали, на этом — всё. Точка поставлена, и назад пути нет.       Да, мы давным-давно реально — не вместе. Да, у Лизы есть Стефано, а у меня теперь — Нико. И вроде ситуация разрешилась отлично, но…       Невозможно вот так, разом, взять и перечеркнуть прожитые годы.       Как бы то ни было, больше пятнадцати лет мы были… семьёй. Странной, неправильной, но семьёй. А теперь этой семьи нет.       Посадку на рейс «Стокгольм-СПб» объявляют быстро. Лиза вешает на плечо дамскую сумочку, плотнее запахивает тонкий светлый плащ.       — Позвонишь, когда приземлишься в Питере? — спрашиваю я, когда она уже делает шаг к выходу. Почему-то эта стандартно-вежливая фраза сейчас звучит до отвращения фальшиво.       Лиза не улыбается, как обычно. Только отвечает мне долгим, усталым взглядом.       И внезапно, поддавшись импульсу, я делаю шаг и осторожно сжимаю её в объятиях. Худенькие плечи, знакомый приятный аромат духов…       — Спасибо, что выручила, Лиз.       Мне вдруг кажется, что она меня сейчас оттолкнёт. Но через секунду ожидания меня обнимают в ответ.       А потом Лиза резко отстраняется, поворачивается спиной и, не прощаясь, быстро уходит за ограждение ни разу не обернувшись.

***

      Настроение по дороге от аэропорта до Оперы у меня было препаршивое. И новости, которыми огорошивает Озеров, когда я сталкиваюсь с ним при входе в танцкласс, это отвратное настроение точно не улучшают.       Оказывается, Эдик Самойлов, никого не поставив в известность заранее, вчера поздно вечером улетел в Питер. А заявление на увольнение бывший худрук написал одним днём, без отработки.       Итого, в сухом остатке: впереди ещё неделя гастролей, а из всего руководства остался я один. Тут хочешь не хочешь — взвоешь. Однако выть времени не было. Надо было закатывать рукава и нырять в работу.       День пронёсся с бешеной скоростью, в репетициях, звонках, переговорах, встречах. Кажется, я так и не успел ни позавтракать, ни пообедать. Перехватил на бранче пару чашек кофе, да конфету с мерзким привкусом лакрицы (у скандинавов тотальная мания какая-то, пихать эту лакрицу куда надо и не надо!).       В результате в начале шестого вечера я неожиданно обнаружил себя лежащим в верхней одежде в позе морской звезды на кровати собственного номера и бездумно уставившимся в потолок. В то время как телефон снова и снова жужжал сообщениями в рабочей группе.       И само собой, из «состояния нестояния» меня вывел единственный человек, которому это было под силу.       — Ян, ты у себя? Зайду на пару минут?       Что за вопрос!       Я так первого свидания не ждал, как Пашу сейчас.       Свидания… Твою мать!!!       Нико!!!       Я же ещё утром собирался ему позвонить…       Учитывая, в каком взвинченном состоянии мой несостоявшийся премьер находился вчера вечером, с ним надо было связаться обязательно.       Так… Сейчас, сейчас… Вот только на пару писем отвечу и …       Очнулся я от стука в дверь. Паша.       — Паш, хорошо, что зашёл, правда. Но времени реально в обрез. Через полчаса выезжаю в театр.       — Не дёргайся, трудоголик. Я ненадолго, — улыбается, и я понимаю вдруг, как давно не видел Пашу весёлым. Последние пару месяцев он ходил мрачнее тучи. А тут просто сияет. — Я по делу вообще-то. С подарком к тебе.       — С подарком? — недоумённо поднимаю брови. — Паш, ты о чём?       — Вот об этом! — И Паша быстро набирает что-то в телефоне, а потом говорит мне: — Посмотри входящие от меня.       Что за тайны? Пожимаю плечами, заинтригованный, быстро лезу в телефон.       От Паши — скрин переписки.       Вижу имя второго адресата, читаю текст и сначала не могу поверить глазам. А когда всё-таки верю…       — ПАША! Как… Как ты смог?! Как у тебя получилось?!       — Как, как… — смеётся. По лицу вижу — приятно, что сюрприз удался. — Есть ещё порох… На самом деле, даже уговаривать не пришлось. У Вовы как раз в июне истекает срок контракта с Новосибирским театром. Он смертельно устал от тамошнего климата и будет неподдельно рад вернутся в наш тёплый, можно сказать, южный, Санкт-Петербург.       — Я точно не сплю, нет?! Лехман вернется в «Малый»?! Работать с ним, как с худруком, в качестве главного балетмейстера — это же была моя мечта с 2013-го! Паша! Ты грёбаный волшебник, Паша!       — Нет, — усмехается Левицкий, — я не волшебник. Я акционер, который очень хочет, чтобы его акции росли в цене. А, и ещё я — любящий муж, который сделает всё, что бы его супруга работала с лучшим худруком и лучшим балетмейстером Санкт-Петербурга, а точнее — страны.       — Ну, тут ты уже перегибаешь, конечно…       — Давай без ложной скромности, Ян. «Большой» и «Мариинку» в расчёт не берём, там схема ясна. Мохнатые лапы подмяли под себя всё и всех давным-давно. А если брать остальные театры, то «Малый» я ставлю на первое место. И тебя, как балетмейстера и руководителя — тоже. Ну, а Вова Лехман — тот уже легенда.       — Паша! — стискиваю его руку. — Спасибо! Реально — спасибо от души! Это царский подарок!       — Обращайтесь! — снова смеётся Павел.       Потом смотрит на время и качает головой:       — Пора. Обещал с Катериной в театр поехать. Она — за кулисы, я — в зрительный зал.       И исчезает.       А мне ведь тоже пора. Но в этот раз я поеду не с труппой.       На самом деле, план появился ещё вчера. Когда Нико расстроился так, что даже меня вывел из равновесия.       Поэтому вместо обеда я заехал в пару мест, и сейчас был готов продолжить вечер сюрпризов, так успешно начатый Пашей.

***

      Зная, что Рыжий со всей труппой уехал в Оперу, не маскируясь, стучусь в дверь номера.       Нико открывает почти моментально, и по его лицу сразу замечаю — он уже не унылый, а злой. Хороший признак!       А судя по румянцу и брошенному на пол коврику для йоги — мальчишка только что делал упражнения. Вот настырный!       Когда Нико видит меня, эти его невозможные чёрные глазищи становятся ещё более огромными. Что первым делом вызывает во мне лишь один рефлекс…       Захлопываю дверь, легонько пихаю к стене, кладу руку на кудрявый затылок, и жадно целую. Он охотно отвечает, прижимается теснее. На Нико только тонкое трико и футболка, влажные от пота, и я чересчур хорошо ощущаю гибкое, юное тело.       Уууу… Так, потише надо…       Иначе сказка закончится, не начавшись. Точнее — перейдёт в горизонтальную плоскость.       А я сегодня планировал быть принцем, между прочим. Чтобы компенсировать моей глазастой Золушке кое-какие неприятные моменты.       Пакет, который я бесцеремонно бросил, когда целовал дразняще-горячие, отзывчивые губы, укоризненно валяется на полу. Поднимаю, вручаю адресату:       — У тебя ровно пятнадцать минут.       Нико заглядывает внутрь…       Что ж — мучительный для меня визит в магазин мужской одежды того стоил!       Лицо у моего мальчишки… Это надо было видеть.       — Это… что?       — Это то, что ты сейчас наденешь. Мы с тобой почти одного роста, прикидывал на себя, надеюсь, размер подойдет. Напоминаю — уже осталось 14 минут.       — Ян, я правда не понимаю… Что происходит?!       — Происходит то, что ты сейчас едешь на премьеру «Вечера балета» в Королевскую оперу Стокгольма.       А вот теперь он бледнеет и сникает.       Эту реакцию я тоже ожидал.       — Ян. Прости, пожалуйста, но… Можно, я не поеду? Я… Я не смогу. Правда.       — Сможешь и поедешь. Пафосные фразы о том, что трудности нужно встречать с высоко поднятой головой, опустим. Просто прояви элементарное уважение к своим коллегам, это раз. И два — когда ещё в ближайшее время тебе представится шанс посмотреть отличный концерт из ложи Королевской оперы Стокгольма?       Последний аргумент срабатывает или первый — сложно сказать. Но после секундного замешательства, он берёт пакет и исчезает с ним в ванной.       Скромняга.       Сажусь на единственный стул и от нечего делать бегло окидываю взглядом номер. Замечаю на тумбочке, рядом с кроватью Нико, раскрытый блокнот. Там какие-то записи корявым почерком, балетные термины и достаточно неплохие зарисовки танцевальных «па».       Хм-м-м… Любопытно! Нужно будет поинтересоваться, то ли это, о чем я подумал…       Нико долго шумит водой в ванной, гудит феном, потом шуршит пакетом…       Но когда он, наконец, появляется, дыхание перехватывает уже у меня.       Он не просто красив — что я, красивых мальчиков не видел?       Нет, здесь иное.       Он весь — воплощение стиля, изящества и какой-то удивительной, врождённой утончённости. Того, что знатоки называют «порода».       Надо, надо попытать моего ботичеллевского грузинского ангелочка про его родословную! Там явно что-то есть.       Я никогда не был, упаси господи, романтиком. Но сейчас мне хочется цитировать Омара Хаяма, Шекспира, Блока, Федерико Гарсиа Лорку — да всех, чёрт побери, воспевавших прекрасное!       Потому что он действительно прекрасен.       Изысканная простота покроя вечернего костюма подчеркивает гибкую юношескую фигуру. Белый натуральный шёлк рубашки оттеняет нежный румянец на щеках. Узкий тёмный галстук в тонкую светлую полоску завершает идеальный образ.       Чёрные волосы вьются блестящими, влажными после душа, завитками; агатовые глаза сверкают; губы чуть подрагивают от волнения…       Реально, ангел в современном обличье. И это ещё более соблазнительно.       Конечно, если присмотреться, костюм слегка великоват Нико в плечах. И брюки длиннее на пару сантиметров, чем положено. Но в целом — почти безупречно. Кроме одного.       Про ботинки-то я, тупица, и забыл!       Уже начинаю прикидывать, как спасти ситуацию, но проблема решается проще.       Нико, пока я соображаю, ныряет в шкаф:       — Ботинки…       И выныривает оттуда с парой вполне себе приличных, чёрных классических штиблет.       — Ого! Золушка во всеоружии? — смеюсь.       — Ага! — улыбается в ответ. — Нужно маме спасибо сказать. Это она настояла, чтобы я с собой обязательно взял «приличную одежду». У меня и костюм есть, кстати. С выпускного. Ты мог не тратиться, правда! — и тут же, увидев моё лицо, поспешно добавляет: — Конечно, с этим не сравнить! Он такой…       И осторожно, с благоговением проводит рукой по дорогой ткани рукава.       Однако, время не ждёт. На часах уже начало седьмого вечера, так что лирику в сторону.       Такси мчит по старинным узким улицам исторического центра Стокгольма. И вот перед нами — великолепное здание Королевской оперы. Фасад ярко освещён, у входа толпятся нарядные, воодушевленные зрители.       Нико всё ещё беспокоит травма, поэтому вылезаем мы из машины медленно и осторожно. Он опирается на мой локоть, и короткими переходами, чтобы сильно не нагружать ногу, мы перемещаемся ко входу в театр.       Фойе, шумное, весёлое, гудящее — минуем быстро, и проходим в маленькую боковую ложу второго яруса. Худрука Самойлова больше нет, и мы с Нико тут только вдвоем.       Времени до начала концерта — предостаточно. Зрители не спеша рассаживаются по местам, оркестр настраивается в оркестровой яме.       Нико перевешивается через бархатный барьер и с любопытством пытается рассмотреть изысканные интерьеры театрального зала, великолепную люстру, нарядных зрителей, наших музыкантов внизу.       От былой тоски нет и следа. Отлично!       Наклоняюсь к нему:       — Мне нужно за кулисы. А ты сиди, наслаждайся представлением. Я ещё загляну попозже.       Пользуясь полумраком в ложе, быстро провожу ладонью по красивой щеке, ныряю пальцами в ворох чёрных кудрей.       — Всё, я ушёл. Увидимся.

***

      За тех, кто выступает сегодня, я спокоен. Все солисты — и премьеры, и второй состав — опытные, номера — отработаны давным-давно до идеального состояния. Даже Сергей Озеров, в отличие от первого дня фестиваля, держится уверенно, свободно, и эта уверенность передаётся артистам. Настроение за кулисами — позитивное, воодушевлённое.       В середине первого акта тихонько пробираюсь обратно в боковую ложу, где в одиночестве сидит Нико. Первую минуту он меня даже не замечает, увлечённый происходящим на сцене.       Всё его внимание — там, а я не свожу глаз с него.       И дело даже не в том, что он — красивый и непривычно, возбуждающе элегантный. Мой интерес гораздо сложнее.       Я хочу знать, как он поведёт себя в ситуации, крайне болезненной для любого артиста. Ситуации, когда ты мечтал оказаться не в зрительном зале, а там — на легендарной сцене, и танцевать, танцевать, танцевать… А вместо этого становишься свидетелем чужого успеха.       Нико сдаёт нравственный экзамен на «отлично».       Хоть я и улавливаю на его выразительном лице отголоски огорчения и разочарования от того, что он — здесь, а не среди выступающих, во взгляде нет ни зависти, ни злобы. Только восхищение мастерством более опытных коллег и искренний, неподдельный восторг.       И ещё — упёртость и азарт. На лбу у мальчишки словно бегущая строка: «Я обязательно буду там, на этой сцене! Рано или поздно, но буду!».       И это мне нравится в Нико гораздо больше унылого смирения.       Без упорства, фанатичной веры в себя, граничащей с самоуверенностью, нет настоящего артиста. Если ты не уверен в собственной гениальности — никто другой тоже не поверит. Простейший закон обмена энергией.       Но именно сейчас восхищенный зритель в душе Нико побеждает внутреннего артиста. И я его понимаю, как никто другой.       После последних безумных дней, когда, кажется, случилось всё, что только могло случиться, чтобы помешать нам достойно представить «Малый театр» на престижном европейском фестивале — мы с честью заявили о себе, ещё раз подтвердив высочайший уровень балетного искусства нашей школы, нашего города, нашей страны.       Осознание, что в этом есть и моя заслуга, и мой труд, компенсирует все потраченные нервы и силы.       Премьеры Екатерина Левицкая и Сергей Дятлов — безупречны.       Во время их исполнения адажио из «Лебединого озера» я абсолютно забываю, что Дятлов — невыносимый скандалист и сплетник, а Катерина терпит его с трудом, только благодаря своей выдержке и воспитанию. Всё личное, бытовое отступает перед силой искусства.       Исключительные антагонисты в жизни, как танцовщики Сергей и Екатерина будто специально созданы друг для друга, чтобы дополнять и оттенять партнера по дуэту. На сцене между ними царит полная гармония, синхронность и согласие.       Сейчас перед зрителями — двое юных влюблённых, каждый жест, каждое движение которых говорит лишь о нежности, страсти и очарованности. И это — главный признак истинного профессионализма, вдохновения и таланта.       Первое отделение концерта заканчивается шквалом аплодисментов, и наступает антракт.       Я притаскиваю своему «ограниченному в передвижениях» спутнику из буфета бокал шампанского и какой-то труднопроизносимый десерт.       Наверное, впервые в жизни мне действительно нравится ухаживать за кем-то. Видеть, как искренне Нико радуется любому, даже самому малейшему проявлению заботы и ласки, неожиданно приятно. Это поглаживает какие-то мои тайные фетиши, и вечер становится ещё более воодушевляющим.       Когда снова гаснет свет, рука Нико ложится на подлокотник кресла рядом с моей. Пальцы искательно и осторожно касаются моих пальцев.       Я накрываю его ладонь сверху, сжимаю, и думаю, что веду себя не как взрослый, побитый жизнью сорокалетний мужчина, а как влюблённый мальчишка. И ещё: как бы, чёрт возьми, дожить до конца спектакля.       Мне сейчас глубоко безразлично, что там подумают знакомые из балетной тусовки, если увидят нас вместе, или сосед Нико по гостиничному номеру, когда тот сегодня не придёт ночевать. В этот вечер и эту ночь он будет со мной — в этой ложе, в моей постели, в моей жизни.       Я смотрю на Нико, на его тонкий изящный профиль, и в деталях представляю, как отношу его на кровать, стаскиваю с него этот элегантный пиджак, развязываю галстук и нетерпеливо расстегиваю крохотные пуговицы на белой шёлковой рубашке…       От таких мыслей сидеть становится ощутимо неудобно.       Я же говорил — моему мальчику очень пойдет классический стиль!       Но вот концерт подходит к концу. Оркестр смолкает.       Секундная пауза — и нас накрывает какая-то безумная атмосфера всеобщего ликования и восторга.       Выступление «Малого театра» в этот вечер получилось великолепным.       Успех, безусловный успех!       Тяжелый, расшитый золотом занавес поднимался и опускался несколько раз, а крики: «браво!», «брависсимо!» всё не смолкают.       Нико, привстав и опираясь о кресло, увлечённо аплодирует вместе со всеми. Не хочется его отвлекать, но у меня есть кое-какие планы.       — Поехали, Нико, я уже вызвал такси. Помочь тебе спуститься?       Машина ждёт на парковке. Ехать минут десять, и время в пути потрачено не зря. Целоваться на заднем сиденье жёлто-чёрного стокгольмского такси, как озабоченные юнцы? Мммм… Виткевич, да ты определённо не в себе!       По приезде в отель, заявляю:       — Зайдём ко мне, надо отметить сегодняшний успех.       Нико, вижу, снова взгрустнул, хоть и пытается это скрывать. Вероятно, эйфория отступила, и он осознал, что по факту, его участие в гастролях окончилось ничем.       Заходим в номер, киваю на диван в гостиной:       — Располагайся.       В мини-баре, насколько помню, есть белое сухое вино. То, что нужно.       Наливаю себе, Нико. Протягиваю ему бокал.       Мой мальчишка сидит на диване с прямой спиной, нервно теребит манжет рубашки. Мордаха печально-растерянная. Опять занялся самоедством?       — Как тебе выступление? — спрашиваю небрежно и сканирую взглядом.       — Отлично, — грустно говорит он. И я мысленно договариваю за него: «Но я должен был быть на сцене, а не в зале».       — Да, думаю, отзывы критиков и профессионалов будут положительными. Мы прекрасно себя показали. Кстати, возможно, тебе будет любопытно… Сегодня в дирекции оперы утверждали состав танцовщиков на заключительный Гала-концерт. Он пройдёт в день закрытия Фестиваля. Участвуют все представленные театры, от каждого — пара-тройка номеров.       — Угу… — ещё более грустно кивает Нико. — Ясно…       На его лице чётко читается: это конечно, прекрасно, но мне что с этого?       Растягивая удовольствие, не спеша смакую вино. Потом, словно нехотя, беру папку с журнального столика. Перебираю бумаги, достаю из вороха документов один из листов формата А4.       Протягиваю Нико:       — Это программа Гала-концерта. Взгляни, если интересно. Может, найдёшь знакомые имена.       — Зачем? — удивляется он.       — Не спрашивай. Просто разверни и прочитай вслух! — приказываю я, пытаясь сохранять равнодушный вид. А сам уже предвкушаю эффект.       Нико берёт лист и послушно читает напечатанный текст:       — Заключительный «Гала-концерт». 20 июня, день закрытия фестиваля. Список участников. Так… Согласовано… Тут какие-то фамилии… Берлинский театр… Парижский…       — Этих пропускай! — говорю я уже нетерпеливо. — Ниже смотри, ищи наш «Малый».       — «Малый»? Ну вот… Савельев, Бахтина — pas de deux из «Дон Кихота». Дятлов, Левицкая — адажио из «Спящей красавицы». Дадиани, Михайлова — адажио из «Легенды о…»… Что-о-о?!       — Тш-ш-ш! — я аккуратно накрываю его рот ладонью. — Спокойно.       — Ян, ты серьёзно? Серьёзно?! Мы будем танцевать в заключительном «Гала-концерте»?! Рядом с лучшими танцовщиками?!       — Более, чем серьёзно. У вас с Татьяной есть ровно семь дней. Для твоего восстановления и вашей подготовки — более, чем достаточно.       Он смотрит на меня, как на волшебника, и чёрт побери — моё самолюбие поглажено вдоль и поперёк.       — Федотов сказал, что с завтрашнего дня тебе можно вернуться к лёгким нагрузкам. Вот по этому адресу… — быстро пишу на обороте программы «Гала-концерта» улицу, номер дома, — находится частная студия балета. Это недалеко отсюда, десять минут пешком. Владелица — моя бывшая ученица, пару лет назад перебралась в Стокгольм. Будешь приходить туда по утрам, потихоньку заниматься самостоятельно. Список упражнений тебе набросаю. А через три дня включу вас с Михайловой в общий график репетиций. Озерову и так подопечных хватает, поэтому вести вас буду я лично. И не надейся, что это даст тебе какую-то скидку. Наоборот. Ещё обратно к Сергею запросишься.       Он яростно мотает головой. Глаза сияют счастьем, щёки раскраснелись.       Как мало ему нужно для радости!       Эх, если бы и мои проблемы можно было разрешить так же легко…

***

      Стокгольм, Швеция.       Наутро после премьеры концерта «Вечер балета».       «Когда идёт дождь,       Когда в глаза свет       Проходящих мимо машин,       И никого нет.       На дорожных столбах венки,       Как маяки прожитых лет,       Что ты в пути.       Третью жизнь за рулём,       Три века без сна.       Заливает наши сердца       Серым дождём.       И кажется, всё -       По нулям кислород и бензин,       И с кем-то она.                   Но всё-таки знай -       Ты не один!»       (Группа «ДДТ» — «Ты не один»)       Ранним утром, по улицам Старого города, по направлению к Финской церкви, быстрым шагом шёл Человек. Но целью его была не сама церковь, а «Järnpojken» — «Железный мальчик», или по-другому — «Мальчик, смотрящий на Луну».       Каждый раз, приезжая в Стокгольм, Человек обязательно приходил к этому маленькому памятнику, спрятавшемуся в тихом дворе.       Небольшая, всего лишь 15 сантиметров в высоту, скульптура мальчика, обняв колени, сидящего на кровати и задумчиво смотрящего в небо, стала для Человека символом. Символом одиночества, символом печали, и конечно — символом веры, мечты и надежды. И ещё — этот изящный, хрупкий силуэт так напоминал ему того, о ком нельзя, невозможно забыть…       В семь утра других посетителей во дворике не было.       Человек пару минут молча постоял рядом с мокрой от ночного дождя фигуркой.       Кто-то обернул вокруг шеи мальчика разноцветный вязаный шарфик. Человек тоже всегда приносил что-то на память — открытку, крошечную статуэтку балерины, программку спектакля.       В этот раз он достал из кармана миниатюрную брошь из серебра и цветной эмали, на которой танцовщик на вытянутых руках держал балерину в пышной белоснежной пачке.       Бережно проведя пальцами по эмалированным фигуркам танцовщиков, Человек осторожно прикрепил брошь к пёстрому шарфику. Смахнул капли дождя со сложенных металлических палочек-рук скульптуры.       «Прости меня. За то, что не успел».       Он вернулся, вернулся! Но было уже слишком поздно.       А ведь были признаки, ещё раньше, за год до случившегося.       В последний приезд Человек заметил, что Другой изменился. Стал нервный, рассеянный. Вёл себя странно. Тогда Человек был слишком занят бытовыми вопросами: отпуск всего месяц, а успеть надо было много. И списал поведение Другого на простую усталость. Того как раз перевели в основной состав, поставили на сольные партии, и он днями и ночами пропадал в театре.       Да и личные любовные проблемы, вроде, присутствовали. По крайней мере, Другой мельком упоминал что-то такое. Человек особо не вникал. То ли девушка попалась с непростым характером, то ли вообще их было несколько… Вроде, пару раз проскальзывало в разговоре и про существенную разницу в возрасте… Правда, Человек так и не понял — в большую или меньшую сторону.       Человека в то время интересовали практические моменты: есть ли деньги на квартплату, всё ли хорошо с продуктами у родителей. Суровые 90-е не особо располагали к сантиментам.       Тогда он уехал на Камчатку с чистой совестью.       И вернулся раньше срока, через десять месяцев. Резко потемневший лицом, с запавшими глазами, дрожащими руками. Вызванный той самой, срочной телеграммой, по которой только и можно было купить авиабилет на всегда переполненный командированными рейс «Петропавловск-Камчатск — Санкт-Петербург».       Вернулся, уже зная, что опоздал навсегда.