Без поддержки

      Нико.       Стокгольм, Швеция. Отель «Sky», номер Яна.       После концерта.       Полумрак в номере отеля рассеивается только слабым, матовым светом настенного светильника над кроватью. Портьеры задёрнуты, и понятие времени смещается напрочь. Мы сейчас в другой реальности, не имеющей ничего общего с обычной жизнью.       — Ты в курсе, что ты очень красивый, Нико? — голос Яна звучит неторопливо-задумчиво, и поэтому его слова воспринимаются не как вопрос, а как констатация факта: «ты красивый», и точка. — Даже слишком красивый. Я смотрел на тебя весь концерт. Завораживающее зрелище.       Я не знаю, что на это ответить. Сказать спасибо? Глупо.       Как вообще полагается отвечать на комплименты? Без понятия. Поэтому просто молчу. Да он, кажется, и не ждёт ответа, просто лениво рассуждает вслух.       В Стокгольме снова идёт дождь, и насыщенный влагой ночной воздух, проникающий сквозь портьеры из приоткрытой рамы окна, холодит обнаженную кожу.       Дорогой костюм, который я в начале вечера так боялся помять или испачкать, валяется скомканный где-то на полу. Безжалостные руки Яна не оставили ему и мне никаких шансов. И это лучшее, что могло быть. Лучшее продолжение невероятного дня.       Мы нормально не занимались сексом… сколько? Три, четыре дня? А кажется — год.       И вообще… Раньше это был просто секс, а сейчас… Я догадываюсь, что сегодня всё будет совсем по-другому. Теперь между нами появилось что-то ещё. Что-то, чему трудно подобрать определение.       Искренность? Доверие? Или… любовь?       Возбуждающие пошлости сменились романтическими признаниями.       Непривычно нежная прелюдия с поцелуями, поглаживаниями, разговорами в этот раз длится долго. Очень долго.       Ян гладит, прикасается губами, шепчет о том, какой я красивый, как он скучал, как он сходит по мне с ума. И я расслабляюсь, растекаясь подтаявшим мороженым, наслаждаясь ласками тёплых уверенных ладоней.       Он запускает руку мне в волосы, пальцы поглаживают затылок, медленно, чувственно перебирают кудрявые тёмные пряди. А потом вдруг, неожиданно грубо, оттягивает мою голову назад. Разворачивает к себе, целует напористо, жадно.       Серые прозрачные глаза, такие красивые, бесконечно красивые, глядят голодным, обжигающим взглядом. Наверное, и у меня сейчас — такой же.       — Ян… Хочу тебя… Очень… — И так понятно, но мне почему-то важно сказать это ему вслух.       Ян смотрит внимательно. И серьёзно предупреждает:       — Нико, я не уверен, что смогу сейчас быть с тобой нежным. Понимаешь о чём я?       Выдаю в ответ так же серьёзно, глядя ему в глаза:       — Вообще-то, я и не хочу нежностей.       Усмехается, и я вижу, что ему нравится мой ответ, и что мы, кажется, поняли друг друга.       Согласие получено, и он решительно притягивает меня к себе, целует в шею, уже не легко, а дерзко, короткими жалящими поцелуями. А потом внезапно прикусывает тонкую кожу, и я не могу сдержать громкий вздох.       — Тебя всё так же это возбуждает, да? — на ухо мне, жарким насмешливым шёпотом. — Какой испорченный мальчишка…       И снова меняя тактику, ласково скользит губами по коже. Наклоняется ближе, неспешно гладит по щеке. Продолжая тихо шептать слова, от которых меня кидает в жар:       — Нико, Нико… У тебя отлично получается водить окружающих за нос и строить из себя скромняшку. Очень интересно — что сказали бы те, кто тебя знает, если бы увидели таким? А, Нико? Увидели бы, как я трахаю тебя, а ты выгибаешься, смотришь этими своими огромными невинными глазами и просишь засадить тебе посильнее?       Блин…       Облизываю пересохшие губы, выдыхаю восторженно и снова предательски краснею.       Ян отлично знает, как меня заводят такие разговоры. И добившись нужного результата, переходит к действиям.       Забив на церемонии, быстро подтягивает меня выше к изголовью кровати. Уверенно перехватывает запястья, заводит руки за голову. Идеально решётчатая, деревянная спинка огромной кровати, за которую я хватаюсь — именно то, что нужно.       Он придвигается ближе, нависает сверху. Я откровенно любуюсь его телом — золотистой загорелой кожей, тренированной сухощавой фигурой, узкими стройными бедрами, идеально прорисованными мышцами на втянутом плоском животе.       От разглядывания меня отвлекает обманчиво-ленивое:       — Рот открой.       Охотно, даже очень охотно, выполняю. И реально кайфую, обхватывая губами твёрдую возбуждённую плоть. Язык скользит вдоль, жадно касаясь горячей гладкой кожи, слизывая выступившую прозрачную каплю.       — Молодец, — от одного этого одобрительного, низкого, бархатного тона я, кажется, готов уже кончить. — Хороший мальчик. Бери глубже. Да, вот так… Хорошо…       «Как это там называется? Кинк на похвалу? — думаю я, не отрываясь от занятия, которое возбуждает меня не меньше Яна. — Угу… Охрененно работает. Ну, точно, я извращенный извращенец!»       И тут Ян говорит вкрадчиво:       — Попробуем сегодня пожёстче?       Я вздрагиваю. Вскидываю на него ошеломлённый взгляд.       Он смотрит изучающе и неспешно поясняет:       — Ты узкий, и вначале будет… не слишком приятно. Ты будешь пытаться вырваться. Возможно, будешь просить меня остановиться. Только я не остановлюсь.       Он что, серьёзно?! Нет, наверняка это такая часть игры. Ага. Точно.       Но похоже, Ян не шутит.       Снова перемещается вниз. Проводит между ягодиц, касаясь чувствительного места, а потом грубо надавливает пальцами. И это уже не похоже на игру. Мотаю головой, морщусь от резких, болезненных ощущений. Смотрю умоляюще в глаза, как ему нравится. Это срабатывает.       Отстраняется, шарит по тумбочке, потом слышу звук открываемого флакона. Ага, значит всё-таки подготовился и просто пугал?       Прикасается снова, но теперь прикосновения не обжигают болью. Тянущее приятное чувство почти сразу вытесняет все мысли. Пара минут неспешных движений — и я выгибаюсь навстречу, уже сам подставляясь под умелые пальцы.       — Не спеши! — останавливает. — Помнишь, что я говорил? Уверен?       Я рвано выдыхаю и киваю. Лёгкий страх смешивается с предвкушением. Я всё ещё не могу понять, где он играет со мной, а где — нет.       Следующие действия заставляют понять, что всё — всерьез.       Он быстро смещается, закидывает мои ноги себе на плечи, плотно прижимается бёдрами. Надавливает сильнее, и я, давясь стоном, дышу коротко, пытаясь не зажиматься.       Уже безо всяких игр, глухо постанываю от боли. И при этом, у меня снова стои́т так, что кажется, тронь пальцем — и спущу.       Ян, не обращая внимания на мои дёрганья, методично продвигается дальше. Боль усиливается, и мышцы внутри сводит окончательно.       — Разожмись! — говорит негромко. — Иначе будет хуже.       Пытаюсь, действительно пытаюсь, но не выходит.       Ян смотрит на меня испытующе, меняется в лице.       — Стоп?! — спрашивает обеспокоенно.       Мотаю головой отрицательно:       — Нет, просто… Не так… быстро, — шепчу прерывисто.       Он хмурится:       — В следующий раз не молчи, говори сразу, ясно?       Выходит. Снова слышу характерный звук открываемого флакона. Через секунду чувствую прохладную, увлажняющую смазку, и на рефлексе вздрагиваю. Но нет, можно не бояться. Теперь гораздо легче.       — Продолжаю? — спрашивает Ян тихо.       Киваю на выдохе, закрываю глаза, подчиняясь. Жгучая боль постепенно стихает, сменяется на знакомые, возбуждающе-приятные ощущения. Ян давит сильнее и, наконец, входит целиком.       После такого напряжённого начала я ждал, что он будет яростно вбиваться со всей силы. Но он опять нарушает все каноны.       Находит нужный угол, от которого меня ведёт, и теперь двигается размеренно, долго, мучительно медленно, постепенно погружая в какой-то сладкий, завораживающий, накрывающий жаркими волнами круговорот.       А когда я почти расслабляюсь, вдруг отстраняется, выходит и внезапно вгоняет резко, одним сильным движением.       Я вскрикиваю, прогибаясь. Мне невозможно хорошо.       Дёргает меня к себе — и я охотно подаюсь навстречу. Это больно, всё ещё ощутимо больно, но гораздо сильнее боли — желание. Желание отдаться, быть покорным, быть послушным. Желание дать ему то, что он хочет взять — меня.       Он набирает темп, двигается с неистовой быстротой, дышит хрипло, рвано.       — Смотри… на меня! — яростно стонет в ухо. — Тебе же нравится, да? Нравится?       А потом его ладонь скользит по вспотевшей коже, ложится мне на горло. Пара сжатий в такт толчкам — и в глазах темнеет. Ян, видимо, сообразив, хочет убрать руку, но я, как сумасшедший, мотаю головой, сам прижимаясь шеей к горячей ладони. Он видит мой безумный взгляд, понимает правильно — и сдавливает сильнее.       Да-а-а!!! Это просто… просто… нереально кайфово!       Теперь он вбивается без сожалений, ещё жёстче. Ритм становится рваным, резким, и я уже совсем ничего не соображаю. От каждого толчка внутри пульсируют горячие, сладкие волны.       Ян отпускает горло, перемещает руку мне на член. Охватывает, двигает рукой сильно, быстро надрачивая.       Охрененно… Это охрененно!       Слишком охрененно, и я выстанываю его имя: «Ян… Ян… Пожалуйста… Ещё!» Подаюсь навстречу, только бы это продолжалось. Только бы он не останавливался…       С ним всегда — так. Всегда — на грани, всегда — слишком. Слишком ярко, слишком откровенно, слишком… слишком внезапно. Он — как стихия, как налетевший мощный ураган или цунами, которому нельзя противостоять, а можно только покориться.       В такие моменты и в нём, и во мне, исчезает всё цивилизованное. Остаются одни первобытные инстинкты.       Он — сильный, и он берёт. Я — слабый, и я подчиняюсь.       И это сводит с ума ещё больше. Я знаю, что так не должно быть, что это неправильно — наслаждение через боль, слишком сильная зависимость от него, но мне хочется ему подчиняться, хочется быть под ним, чувствуя его тело, его силу, его власть.       Оргазм накатывает сладкой, мучительной, накрывающей от кончиков пальцев на ногах до затылка волной.       Ян кончает следом. Наваливается сверху, вдавливается бёдрами. Откидывает голову назад, стонет глухо: «Нико, Нико!» Вздрагивает, замирает…       И наконец, расслаблено выдыхает.       Сгребает меня в охапку, тянет на себя, падает на сбившиеся простыни. Шепчет: «Теперь просто полежи вот так со мной, да, мой хороший?»       Мы замираем, обнявшись. Взъерошенные, мокрые от пота, липкие.       Ян осторожно гладит меня по спине.       Зверь снова загнан в клетку. Его сменяет ласка, нежность, любовь; бережные, успокаивающие прикосновения; тихие слова, сказанные с особенной, только мне известной, интонацией.       В ответ я молча обхватываю его руками, вжимаюсь всем телом.       Я не знаю, что это вообще такое между нами: любовь, страсть, болезненная зависимость двух ненормальных? Может быть, всё сразу…       Но я знаю, что нигде в мире я не чувствую себя настолько защищённым, настолько счастливым и спокойным, как здесь, сейчас, под его тёплой, жёсткой ладонью.

***

      Ян.       Стокгольм, Швеция. Отель «Sky».       Номер Яна, ночь.       Я говорю ему, какой он красивый, и он смотрит на меня ошеломлённо.       Невозможно поверить, что никто не говорил ему об этом раньше, но, похоже, это так. Да, короткие романы с этими его двумя бывшими, видимо, были совсем короткими, и совсем не романами. Мальчишка абсолютно не осознаёт, какое он редкое, удивительное сокровище.       Ладно там, в его провинциальном городе ещё можно объяснить, что никто не обратил внимания на такую красоту. Но когда он приехал в Питер… Просто поразительно, как его тут же не прикарманил себе какой-нибудь папик с толстым кошельком и слабостью к милым мальчикам.       Стоп. Секундочку…       А ведь ты, Виткевич, похоже, как раз и есть не кто иной, как тот самый «папик»!       Н-да. Такое сложно принять.       Вот так порхал-порхал по жизни «молодым, талантливым, перспективным», ловил на себе жадные взгляды всяких престарелых сатиров… А потом внезапно — раз, и ты вдруг на другой стороне игрового поля. Со своими «сорок плюс» годочками, слегка обрюзгшей физиономией и циничным отношением к миру.       Не самый лестный итог. Но ничего не поделаешь — это естественный ход вещей. Своеобразный «круговорот тел в природе».       Сначала имеют тебя, неважно за что: за деньги ли, за должности, за поддержку в каких-то ключевых моментах. Ну, или за «романтические чувства» (самый бестолковый вариант). А потом ты, добравшись до более-менее ощутимой вершины, имеешь тех, кто только-только начинает карабкаться наверх. И вроде, это обычная практика, но почему-то сейчас думать об этом… мерзко.       Хотя раньше меня вполне себе устраивал такой расклад. А вот теперь, при одной мысли о том, что я для Нико — всего лишь первый из тех, кто поможет ему взобраться на личный Олимп, меня накрывает горечью и гневом.       Поэтому я сильнее прижимаю его к себе, нежнее глажу податливое, такое отзывчивое на мои ласки тело, и хотя бы так пытаюсь заглушить в себе чёткое осознание: время, отпущенное нам, уже начинает обратный отсчет.       Это больно — понимание того, что рано или поздно мне придется его отпустить. Отпустить, чтобы дать ему свободу.       Что ж… Такова судьба каждого, кто соглашается на правила игры, кто бросается, как в омут, в это сражение.       Невинность и опытность. Молодость и зрелость. Ученик и наставник.       Итог известен заранее.       Разница лишь в том, с какими потерями для сердца ты выйдешь из этого поединка.       Тут Нико вздыхает, копошится в ворохе простыней и, отвлекая меня от неприятных мыслей, выплывает из дрёмы в реальность.       — Ян… Я заснул, да?       Киваю, дотягиваюсь до телефона, смотрю на экран. Второй час ночи, и три пропущенных. В беззвучный режим я переключился в театре, да так и позабыл переставить хотя бы на вибро. Хм. Все пропущенные — ещё до десяти вечера. Значит, ничего срочного.       Один звонок от Паши, один от админа Гриши и один — от надоедливой занозы Лахтинена. А этому-то что от меня нужно?       А, наплевать. Утром разберусь.       В номере стало совсем прохладно. Встаю, чтобы закрыть окно и заодно принести воды себе и Нико. Тот сидит в постели, как встрёпанный, нахохлившийся птенец, глаза сонные, но усиленно моргает, пытаясь проснуться.       — Держи! — сую ему в руку стакан с водой. — И давай, спи дальше.       Сам надеваю халат, нашариваю на прикроватной тумбочке очки для чтения и собираюсь выйти в гостиную.       — Ты куда? — спрашивает Нико встревоженно.       Подхожу, забираю у него пустой стакан, треплю по встрёпанной кудрявой голове:       — Мне нужно поработать. Просмотреть почту, план мероприятий на завтра, точнее, уже на сегодня, и так далее. А ты ложись, отсыпайся.       — Я подожду тебя! — заявляет он твердо.       Пожимаю плечами:       — Ждать придется долго. Пару часов.       — Неважно, — Нико подтягивает повыше подушку, садится. — Почекаю «телегу» и «инсту». Или что-нибудь на Нетфликсе посмотрю. Я тихо, не буду тебе мешать, не беспокойся!       Что сделает? «Почекает»? Снова этот птичий язык.       Ладно… Хозяин-барин.       Выхожу в гостиную, прикрывая за собой дверь в смутной надежде, что Нико всё же уснёт.       Надежда не оправдалась.       Работа отняла больше двух часов, но, когда я, зевая, зашёл в спальню, Нико, в наушниках, пялился в экран своего потрёпанного «Самсунга». Сколько лет этому раритету, интересно? Я думал, у молодёжи уже давно — одни айфоны. А этот — со старьём.       Любопытствуя, заглядываю через плечо. Вместо ожидаемого сериала, на экране открыт блокнот для заметок. Нико, быстро бегая пальцами по кнопкам, набирает текст. Хм…       «Адреналин по венам, не заметно.       (glisser, pirouettes, 3 раза)       Влюбляюсь в тебя слепо, беспросветно.       (Pas de bourrée, повтор)       По кругу вновь и вновь,       (glisser, pirouettes, 2 раза)       Запуталась любовь.       (Pas couru)»       Это что ещё за самодеятельность? Неужели…       — Мсье Дадиани! — вытаскиваю правый наушник у него из уха, и Нико вздрагивает. — Пойман на месте преступления. Твоя вариация, сам сочинил? Что, подсидеть меня решил, а?       Шутки он, как обычно, не понял. В глазах паника, и тут же начинает оправдываться:       — Ян, это я так, просто… Набросал, вот… Ничего серьёзного!       — Да что ты дёрганый-то такой! Я же пошутил. А вообще, интересно. Давай, покажи! — тяну у него из рук телефон.       Он неожиданно упирается:       — Не надо, там просто наброски! Ну, Ян…       Сдаюсь:       — Ладно, упрямец. Храни свой секрет. Но учти — я за тобой слежу… коллега! — усмехаюсь, и он, наконец, улыбается в ответ. — И вообще… Убери ты этот телефон уже…       Мягко опрокидываю его на спину, стаскиваю ниже, целую в тёплые, отзывчивые губы, и он тут же подаётся навстречу, забывая про свои заметки.       Так-то лучше. Приходится отбросить притворство и признать — мне чертовски приятно, что он меня дождался.       После размеренного, спокойного, лениво-неспешного секса, утягиваю Нико к себе под бок. И говорю, подкалывая:       — Кстати, признавайся — не передумал насчет смены гардероба? Ты в «классике» — ходячий афродизиак, между прочим. Я еле дотерпел до конца вечера.       Он смеётся:       — Я подумаю, Ян, честно! Костюм, правда, топ. И в нём легко, удобно, как будто я в обычной, ну, своей, одежде. Не знал, что так бывает. Ты наверное, привык к таким вещам, а я себя чувствовал Золушкой на балу!       — Когда познакомишься с моей мамой, — бросаю я, как бы между прочим, — она тебе прочитает двухчасовую лекцию на тему «Ян и одежда». Поверь, в твоём возрасте у меня тоже не пылились в шкафу смокинги от кутюрье. В 90-е с этим было сложновато, знаешь ли. Мне повезло, мама работала тогда костюмером при «Мариинском». Поэтому мои первые «выходные» костюмы были перекроены и перешиты из списанных театральных нарядов.       Вижу, что Нико откровенно изумляется, то ли от информации о костюмах, то ли от фразы «познакомишься с мамой». Поясняю:       — Не удивляйся, мама в курсе моей ориентации. Она у меня дама продвинутая, всю жизнь в театральных кругах, среди богемы. Ну, и европейские «корни» дают себя знать. Виткевичи же — обрусевшие поляки. Так что мама ещё и молодёжь обставит в плане свободомыслия и широты взглядов.       — Понятно… — грустный голос. И я вспоминаю, что у Нико в семье всё далеко не так «радужно».       Да, это тоже нужно будет обязательно обсудить.       Вижу, он о чём-то задумался, притих. Вспомнил о семье, родных?       — В чём дело? — спрашиваю ласково.       Вздыхает, мнётся, но в итоге, выдаёт:       — Можно… задать тебе вопрос? Про личное.       Слегка напрягаюсь. Но не отказывать же ему… Да и о чём таком, в конце концов, он может спросить? Вроде, я не Синяя борода, и мёртвые тела бывших жён в кладовке не прячу. Есть одна, конечно, но, тьфу-тьфу-тьфу, жива-здорова, и вот-вот выйдет замуж за принца из Милана.       — Конечно, без проблем. Спрашивай.       Нико отводит взгляд и скороговоркой, видимо, чтобы не передумать, выпаливает: — Ты говорил, что я тебе напоминаю… одного человека. Важного для тебя. Расскажешь, кто это? У вас с ним что-то… было? Или… есть?       Чёрт. Памятливый какой.       Ну, что ж…       Возможно, это честно — рассказать второму человеку в моей жизни, который зацепил моё сердце, о том, кто сделал это первым. И, возможно, это нужно мне самому даже больше, чем Нико.       Прижимаю его к себе и, бережно поглаживая по спине, начинаю говорить.       — Женя… Его звали Женя. Какой он был? Красивый. Очень красивый. Как ты. Такой же утончённой, «нездешней» красотой.       Вы действительно, очень похожи. Фигура, движения, мимика, выражение лица…Помню, меня сразу поразило это сходство, ещё тогда, на просмотре, когда ты танцевал «Корсара»…       Но не во внешности дело… Точнее, не только в ней.       Он был нереально талантлив, фантастически! Знаешь, бывает, когда человек одарён от природы. Наделён гениальностью, которую невозможно не заметить. Про таких говорят: «поцелован Богом».       Так вот, Женя был именно «поцелован».       В искусстве, любом жанре, любом направлении, невозможно достигнуть высот только усердием, стараниями, трудолюбием. Ты можешь жить в танцклассе, положить все силы и время, чтобы добиться успеха, но, если нет искры, нет таланта, нет физических данных, которые тоже, что уж там, даются от природы всем разные, ничто не спасёт. Да, это горько и несправедливо, но это факт. Дар либо есть, либо нет. Творчество и искусство субъективны, Нико. И в этом их главная прелесть, и главная же трагедия.       У Жени на лбу было написано: ГЕНИЙ. Именно так, крупным шрифтом. Позже, когда мы уже начали общаться, а он ещё танцевал в кордебалете, я много раз наблюдал, как после спектаклей к нему подходили абсолютно незнакомые люди, из завсегдатаев, из театральных работников, в том числе даже гардеробщицы, капельдинеры, и говорили: «Вы будете танцевать в Большом театре!» А эти люди разбираются в балете зачастую гораздо лучше известных театральных критиков. Уж поверь мне. У них «чуйка» на талант.       Ладно, вернусь к началу. Мне было пятнадцать лет, когда я впервые его увидел. На сцене «Мариинки», в «Вальсе цветов» из «Спящей». Ты знаешь — учащимся старших курсов и выпускникам, в виде «производственной практики» часто доверяют такие незначительные роли в спектаклях.       Только вот, Женя не был… незначительным.       Странно. Прошло много лет, а я помню…       Он стоял первым в левом ряду. И вроде бы не отличался от других танцовщиков. Одинаковые костюмы, одинаковые «па»… Но… При этом он отличался всем. Это понял даже я, обычный ученик, а что уж говорить о профессионалах!       Потрясающая пластика, музыкальность, точность в каждом движении. И энергетика. Нереальная энергетика. Он притягивал к себе взгляды, как магнитом. Я посмотрел — и уже до конца вальса не мог отвести глаз.       В общем, я увидел, и пропал. А между нами-то — пропасть, размером с океан! Он — старшекурсник, сейчас это называется «бакалавр», будущий выпускник, и я — подросток, мальчишка.       Но я, как типичные подростки, был наглый, н-да… Развил бурную деятельность, узнал имя, фамилию, с какого он курса. И понеслось. У меня тогда реально тормоза сорвало. Первая любовь, наложившаяся, как сказали бы сейчас, на «кризис ориентации». Моя ориентация впала в глубокий кризис.       Усмехаюсь, но Нико не поддерживает шутку. Наоборот, сидит серьёзный, почти пожирает меня глазами. Поджал губы с таким выражением… Ревнует? Уязвлён?       Решаю уточнить:       — Ты точно хочешь это знать? Не самая приятная для тебя информация. А, Нико?       Морщит лоб и упрямо говорит:       — Нормально. Да, хочу знать. Мне это важно.       Ну, важно так важно. Мазохист ты мой. И всё-таки чувствую — переживает.       Я совсем не хочу расстраивать моего мальчика своими «старпёрскими» воспоминаниями. Поэтому снижаю градус эмоций в рассказе, стараюсь говорить больше фактами:       — Я ходил на все спектакли в «Мариинке», где он танцевал. Сторожил у выхода из танцкласса. Якобы случайно сталкивался в коридорах Вагановки. Не заметить мою влюбленность было невозможно.       Конечно, Женя быстро просёк, что происходит. Но надо отдать должное, не начал стебать. Наоборот, взял под крылышко и опекал весь последний год, что он учился. Никакой «дружбы с привилегиями», в стиле «18+», тогда между нами не было. Он держал дистанцию чётко и упорно. А я так же упорно пытался её сократить, но безрезультатно.       В итоге, в 1996 году он выпустился из Академии, с блеском выступив в выпускных спектаклях, которые по традиции, проходят на сцене Мариинского театра. И пришёл в «Малый», конечно, сначала танцовщиком кордебалета.       Общаться мы продолжали, часто созванивались, я приходил к нему домой. Его семья, родители, старший брат, ко мне хорошо относились. Женя тогда воспринимал меня, скорее, как младшего братишку, которого у него не было. Он вообще был такой… открытый к людям, к детям, к животным. Всех любил, всех опекал.       А потом что-то поменялось. Я знал, что он… бисексуален. Встречался и с девушками, и с парнями. Это не казалось странным, не в нашей тусовке. Двадцать лет, творческая богема, в этом возрасте и статусе все «экспериментируют».       Я ревновал, конечно, но уже скорее по привычке. Так как, чем дальше, тем меньше надеялся, что мне что-то обломится. Но неожиданно… обломилось.       Уже потом, позже, я узнал, что в тот момент у Жени началась полоса серьёзных перемен, скорее даже, сложностей. Его наконец-то перевели в «корифеи», нагрузка в театре существенно возросла, и плюс к этому, возникли какие-то большие проблемы в личных отношениях.       Ему нужен был близкий человек, поговорить, высказаться… Но таких тогда рядом с ним не оказалось, кроме… меня.       В итоге, в один из вечеров, когда я был у него в гостях, всё и закрутилось.       Вижу ужас на лице Нико и быстро поясняю:       — Не смотри ты так, никакого «растления несовершеннолетних», мне к тому времени уже исполнилось семнадцать. Вполне себе взрослый парень.       — Семнадцать тоже не такой уж взрослый! — бурчит под нос мой кудрявый моралист. — И плюс, этот твой Женя был тебя старше! Взял и воспользовался!       Смотрю — покраснел весь, и даже кулаки сжал. С трудом сдерживаю улыбку. Ах ты, ревнивый какой…       — Что ж, не спорю, Женя был старше на шесть лет. А у нас с тобой сколько лет разница, не напомнишь?       Пыхтит, молчит и отворачивается. Дитя, сущее дитя!       Приобнимаю, улыбаясь. Нико на это сначала осторожно, но упрямо вырывается, дёргает плечами. Но через пару минут поглаживаний и несколько настойчивых поцелуев сдаётся и позволяет себя обнять, прижать теснее.       И требует:       — Давай уже, договаривай, про своего «гения»…       — Да, по сути, осталось немного… — дурашливое настроение резко отступает. К горлу подкатывает комок, и слова даются мне с трудом. Прошло больше двадцати лет, но мне всё ещё тяжело говорить об этом вслух. — Наша связь длилась недолго: у Жени появился другой человек, более подходящий ему по статусу и возрасту, чем мальчишка из балетного училища.       Я переживал, очень. Но злости или обиды не испытывал, всё-таки дураком я не был, изначально понимал, что мне до него — как до луны.       Мы отдалились, я больше не приходил к нему домой. Так, изредка созванивались, иногда встречались, всё реже. Я знал, что его карьера в «Малом» складывается успешно, он перешёл уже в статус «солиста». А потом, спустя год…       Была весна, начало мая. Я возвращался домой из Академии, шёл через «Катькин сад», когда меня по пути перехватил мой близкий приятель из «балетных» и сказал, что накануне вечером Женя покончил с собой.

***

      Александр Лахтинен.       Стокгольм, Швеция.       Утро следующего дня.       — Алекс, как ты? — неторопливый голос в трубке заглушается звонким собачьим лаем. — Hiljaa, Laky, Hiljaa!       — У меня всё хорошо, Вильё. Возвращаюсь сегодня, к ужину буду.       — Hyviä uutisia! Возьму тогда пива, посидим, поговорим. Расскажешь мне всё.       — Sopia!       Александр вешает трубку, улыбается и только сейчас понимает, как он, оказывается, скучал по дому. По отцу. По спокойному, размеренному, неспешному, так соответствующему его характеру и образу жизни Хельсинки. Тихие чистые улочки, редкие автомобили, уютные скверы, зелёно-жёлтые трамваи…       Несмотря на старания матери, её восторженные рассказы о любимой «Северной столице», Алекс так и не смог полюбить Питер. А вот Хельсинки навсегда стал для него домом. Здесь он вырос, здесь у него появились первые друзья, здесь он нашёл своё призвание, работу, к которой лежала душа… Вся жизнь Алекса связана с этим городом. В парадном, «королевском» Стокгольме, чем-то напоминающем Лахтинену Санкт-Петербург, ему так же неуютно. Поэтому даже простое наличие обратного электронного билета, с вылетом сегодня, уже греет душу.       И правильно. Хватит, пора завязывать с этим делом. Все материалы переданы в управление, новых данных не появилось. Значит, он, Алекс, с чистой совестью может возвращаться домой.       Остался лишь один гештальт, и тот сейчас будет закрыт.

***

      Утром в холле отеля «Sky» — суетливо и шумно.       Прибывшая группа вездесущих китайских туристов заполонила пространство, и Лахтинен, пришедший пораньше, чтобы перехватить интересующего его человека сразу после завтрака, благоразумно сместился в лобби-бар. Заказал чай и уселся, лениво рассматривая болтливых громких китайцев.       Что ж, гостям из Поднебесной повезло! За прошедшую ночь погода в столице Швеции кардинально поменялась. Тучи разбежались, ветер стих, и на смену серой мелкой мороси в девять утра в Стокгольм пришло яркое летнее солнце.       Постоялец, которого ждал Алекс, несмотря на договорённость, задерживался, и прилично.       Зато внезапно объявился тот, с кем встреча совсем не планировалась.       — Алекс?! — Голос звучал весело и немного удивлённо.       Mitä helvettiä?!       Алекс быстро обернулся.       За его спиной стоял Нико Дадиани и радостно улыбался всем своим красивым, прямо-таки противозаконно красивым лицом. Рядом с ним пристроился какой-то рыжий высокий парень.       Запретив себе трактовать радость в улыбке Нико приятным для самолюбия образом, Алекс усмехнулся промелькнувшим мыслям. И тут же переключившись на привычный стиль поведения, бодро отозвался:       — Нико! Вот не думал, что наша встреча состоится так скоро.       — И я! — подхватил Нико. — У тебя же сегодня вылет, да?       — Сегодня вечером. Забежал напоследок, нужно переговорить с вашим руководством: оставить контакты в Хельсинки и в Питере, сверить данные, ну и прочее по мелочи.       — А, понятно! — отозвался Нико. И, неожиданно вспомнив, кивнул в сторону парня рядом: — Это Кирилл, мой друг. Танцует в кордебалете. Кира, это Алекс, он…       — Я вдупляю, видел на собрании, — энергично отозвался рыжий танцовщик. — Ну как, Лекс, нашли чела, что помог нашему душниле Славику выпилиться? Пруфы есть? Ник втирал, типа, овердофига народа на Главного агрилось?       А забавный парень, однако!       Разговор начал принимать интересный оборот. Лахтинен задумался, что с молодёжного языка ему явно нужен переводчик на нормальный, но тут им помешали.       — Господин Лахтинен, доброе утро.       Само собой, как всегда «вовремя». Опоздал на пятнадцать минут, и даже не извинился, kusipää!       Увидев Виткевича, парни сразу стушевались. У одного улыбка съёжилась, у другого рыжие кудряхи поникли. Чем он вас запугал-то так, страдальцы в колготках?       — Дадиани, подожди меня возле ресепшн, нужно обговорить кое-какие моменты по завтрашним занятиям. Скворцов, ты свободен. — Не успел прийти, а уже начал командовать.       «Терпения тебе, Бэмби! — философски подумал Лахтинен. — Я бы его и дня не выдержал!»       «Свободный раб» Кирилл нехотя свалил в лифт, на прощание одарив следователя любопытным взглядом зелёных глаз. Хм…       Ладно, нечего тут заглядываться на балетных юнцов! Пора заняться делом.       Разговор с единственным, оставшимся в Стокгольме, руководителем труппы «Малого театра» много времени не отнял.       Лахтинен вкратце обрисовал ситуацию, уточнил, что новых данных не появилось и оставил главному балетмейстеру контакты отдела расследований в Хельсинки. Предупредил, что по возвращении в Питер на связь с ним, скорее всего, выйдут сотрудники ФСБ Санкт-Петербурга.       Собственно, всё это можно было сделать по телефону, но…       Лахтинену хотелось встретиться с этим, крайне раздражающим его человеком, лично. На то имелись свои причины. Причины, в которых непросто было признаться даже себе самому.       Поэтому Лахтинен мужественно вытерпел и самодовольную физиономию главного балетмейстера, и высокомерный тон, и его демонстративно долгие взгляды в сторону зависающего в телефоне кудрявого «амурчика».       И всё-таки напоследок, обменявшись с Виткевичем сухим «Всего наилучшего!», Алекс не сдержался.       Уже уходя, замедлился, остановился рядом с послушно «пасущемся» невдалеке от лобби-бара, большеглазым Бэмби-Нико. И достаточно громко, чтобы кое-кто с надменной рожей стопроцентно услышал, сказал:       — Ну, Нико, теперь уже точно, прощай! Был рад знакомству. Ты отличный парень, надеюсь, всё у тебя сложится, как надо. А если нет… Не забывай, что всегда можешь ко мне обратиться. По ЛЮБОМУ поводу. Жизнь штука непредсказуемая. И бывает так, что те, кто сегодня клянутся в дружбе… или в любви, завтра не захотят и пальцем пошевелить, чтобы реально тебе помочь. Поэтому — сохрани мои контакты… на всякий случай. И береги себя, Нико. Удачи!       С искренним чувством пожал худенькую изящную ладонь, посмотрел на внезапно помрачневшего Виткевича, удовлетворился произведённым эффектом и ушёл.       Укол, мелкий и незначительный, по факту ничего не изменил. Зато по ощущениям — поставил своеобразную точку.       Будь Главный балетмейстер другим человеком — как знать… Возможно их общение сложилось бы совсем по-иному… Но…       Алекс поморщился и, решительно выбросив из головы мысли об оставшихся в отеле людях, направился в сторону набережной, к сувенирным магазинчикам.       Интересно, что там Вильё, болельщика, кулинара, шутника и лучшего отца на свете, порадует больше: шлем викинга, кухонный фартук «ABBA» или футболка с жизнерадостно ухмыляющимся шведским оленем?

***

      Голодное море, шипя, проглотило,       осеннее солнце и за облаками       Вы больше не вспомните то, что здесь было,       и пыльной травы не коснетесь руками.       Уходят в последнюю осень поэты,       и их не вернуть — заколочены ставни.       Остались дожди и замерзшее лето,       осталась любовь и ожившие камни...       Группа ДДТ - "В последнюю осень".       Стокгольм, Швеция.       Тот же день.       «Женька!       Я никогда не писал тебе писем и точно не планировал начинать.       Только вот жизнь решила по-другому.       Когда я закончу это бестолковое послание, то схожу на ближайшее почтовое отделение. Куплю конверт за 13 крон. Вложу в него свои неровные каракули. И отправлю письмо по нашему старому адресу, где никто его не получит. Знаешь, это будет символично, и это будет правильно. Как знак того, что всё закончилось, и возмездие всё-таки свершилось.       Женька, мы слишком много молчали раньше и слишком мало говорили о том, что действительно важно. Так давай исправим это хотя бы сейчас.       Знаешь, что было самым горьким, самым страшным? Даже не твоя смерть. А то, что, как оказалось, я не знал тебя НАСТОЯЩЕГО. И не узнал бы никогда, если бы случайно, три года назад, когда решил выставить наконец на продажу нашу старую «трёшку» на Лиговке, не стал разбирать в кладовке коробки со сложенными, ещё мамой, твоими вещами.       Вот тогда я и узнал то, что ты скрывал. Настоящую причину твоего решения. Всё было так очевидно, так прозрачно! Правда лежала на поверхности, но нам же было удобнее и проще поверить в другую причину…       Я разбирал фото в жёлто-красных «Кодаковских» конвертах, читал твои подписи на обороте, твои заметки на листочках блокнота. И картинка медленно, по крупицам, складывалась в единое целое.       Я не узнал в тот день лишь одного: кто был этот человек? Человек, по вине которого мы потеряли тебя — молодого, талантливого, красивого, любимого. Кто он был, тот, из-за кого ты сгорел меньше, чем за несколько месяцев?       Почему ты молчал, Женька?! Почему не сказал мне?! Я нашёл бы и деньги, и связи, я бы землю грыз, чтобы тебя спасти. Или хотя бы сделать так, чтобы ты ушёл не в одиночестве, на больничной койке, с разбросанными по полу пустыми упаковками из-под таблеток. Я бы держал тебя за руку, я был бы рядом с тобой до самого конца. Но ты решил взять всю боль на себя. Избавить нас от медленного умирания с тобой вместе, от страшного чувства беспомощности, отчаяния, безнадёжности. Ты открылся только одному человеку, которому я буду благодарен всю жизнь.       Именно в тяжёлые времена мы понимаем, как важна семья. Именно в такие моменты мы бежим не к друзьям, не к любовникам. Мы бежим к тем, с кем нас связывают самые кровные узы — к родителям, детям, мужьям, жёнам. Ты сделал свой выбор, и я его понимаю и принимаю, но… Почему ты не сказал МНЕ?!       О том, кто на самом деле виновен в твоей смерти, я узнал только три месяца назад, в марте этого года.       Он сам проболтался, и этим вынес себе смертный приговор.       В тот вечер проходил очередной скучный фуршет, по поводу очередной успешной премьеры. Он тогда неожиданно быстро захмелел, и его вдруг потянуло на воспоминания. Даже пьяный, он не называл имён, но сложно было не понять, не сложить «два и два». Он был настолько нагл, настолько уверен в себе, в том, что я не в курсе твоей личной жизни, что практически всё выложил мне в тот вечер. И про ту самую ссору, ревнивый мудак. И про драку. И про травму. И про то, как отказал в помощи. Про всё, про всё…       Как я сдержался и не задушил его там же, в его кабинете, я и сам не знаю. Видимо, сработал какой-то глубинный инстинкт.       Я, как в бреду, добрался тогда домой, пережил страшную ночь, и наутро начал своё собственное расследование.       За эти месяцы я узнал больше, чем за предыдущие двадцать четыре года, прошедших с твоей смерти. Я нашёл косвенных свидетелей, переговорил с твоими бывшими коллегами, прошёлся по старым адресам. И именно тогда у меня и появился этот план. План очистить мир от недочеловека. Отнять у него то, что он отнял у тебя.       Но трагедия в том, что его пустая, гнилая, грязная жизнь не вернула к жизни тебя — тебя, который нёс в этот мир свет, тепло, радость, любовь, талант.       Тебя, которого мне будет не хватать всегда.       Моего брата. Моего Женьки.