Стадии принятия 2

Полыхнула вспышка молнии, просто феноменальная и раскат грома раздался, казалось, сотрясая каждое здание в округе. Энтони резко открыл глаза. Резко и крайне шокировано. Ему что-то снилось, кажется, что-то, что-то снилось. Снова полыхнуло, он поднялся с постели в абсолютной темноте, но не то, чтобы это смущало хоть как-то змия, он видел всё и больше. Каждую шальную деталь, видел даже лучше, чем когда сиял на полную свет. Он вдохнул, резко выдохнул, от чего-то его аж всего потряхивало. Дождь за окном барабанил до неприличия громко и. Снова грянула вспышка. Короткая резкая, ослепляющая. Здесь аж Энтони зажмурился, светило так, будто ангел опять решил осветить всё и вся своей коронной фразой «да будет свет!». От чего-то аж нутро всё скрутило. В голову посыпались мысли. Они всё текли и текли, как текут ручьи от капель дождя, собираясь в огромные лужи в парке. Кроули нахмурился. Так было похоже на Эдем в тот день. От чего-то скользнула у него шальная мысль. Он задумался дальше, стискивая одеяло меж пальцев, и в голову как вспышкой ударило воспоминание о том, что было после Его Суда. Энтони на мгновение аж задержал дыхание от нахлынувшей на него информации. Горло его сдавило, лёгкие, казалось, сжались до какого-то обугленного состояния и всё тело всего на секунду полыхнуло такой сильной болью, что он совсем перестал видеть свет. «Ах так вот что ему снилось…» В ушах загудело, он сжался очень и очень сильно. Комната снова обрела свои прежние очертания, снова всё было понятно, видно, чётко и ровно. Привычно. Не так темно как «в самом начале» Он осторожно выдохнул и голыми ступнями встал на ледяной пол. Сердце его колотило от ужаса, но Энтони старался этому не поддаваться. Он уже такое видел. Ну снится всякое иногда. Бывает. Нервно он сглотнул сам своим мыслям. И ещё минут пятнадцать змий тупо стоял и всматривался в небо, что полыхало время от времени. В тот день оно тоже кажется полыхало. Демон хмурился. Стоял смотрел на всё это и хмурился. Нет. Безусловно. В Падении не было ничего страшного, кроме разве что. Самого Падения. Ощущения будто бы тебя отвергает сама Его Любовь от Себя раз и навсегда. Ты будто бы умираешь, но почему-то до сих пор продолжаешь дышать. Тебя вроде бы больше нет, но. По какой-то причине ты. Есть. А если ты есть, то. Странно. Как ты Есть. Если. Любви Его в тебе больше нет?.. И как она вообще теперь может быть у Кроули в виде ангела Божиего Азирафаэля, если изначальный Исток их всех отверг? Если они не прощенные? Если им больше по праву никогда не полагается эта самая любовь? А если не полагается, то: что тогда было у них с Азирафаэлем? И было ли вообще? Не выдумали ли они то, что чувствовали по отношению друг к другу? И почему эта самая любовь так с лёгкостью выскальзывала из их рук, стоило им задеть друг друга за самые глубинные раны, что только существовали в них двоих? Куда она делалась? Что с ней происходило в этот самый момент? Почему эта точка равновесия так легко исчезала из-под ног? Разделяла их? Заставляла точить ножи друг против друга? Ненавидеть? Желать друг друга убить? Что происходило в этот самый момент с любовью? Если это действительно являлось когда-либо ей? Энтони стоял и ощущал внутри себя только лишь пустоту. В этот самый момент ему почему-то казалось, что он никогда ангела и не любил. Не было такого. Что он всё придумал по отношению к нему. Что змия никогда к нему не манило, не завлекало. И эти руки не были так теплы по отношению к демону. Он это выдумал, наигрался и в общем-то всё: больше в нём не нуждался. Снова полыхнула молния. Кроули от чего-то вздрогнул. Спать хотелось и не хотелось одновременно. Хотелось, потому что он всё ещё ощущал себя ужасно затраханным внешними обстоятельствами и не хотелось, потому что он не хотел оставаться с «этим» чувством на едине. Чувством свободного ПАДЕНИЯ. Когда не за что зацепиться. Не на что опереться. И всё чего касаешься: рушится, рушится, рушится. Вытекает из твоих рук Сыпется дымом, пеплом от искарёжанных световых тел. Мерцает и гаснет Мерцает и гаснет А затем Больше никогда-никогда не горит И. Тишина. Темнота и. Любой приступ света теперь уже тебя обжигает. Любой признак, любое воспоминание, любое… И ты прячешься в самой-самой темноте, там где никто и никогда больше не сможет тебя найти. Прикрываешь свои глаза, потому что теперь свет твой враг, а темнота друг. Теперь только в темноте можно найти утешение, покой и умиротворение. Не любовь. Нет. Только лишь понимание от её отсутствия внутри тебя и во всех. Только лишь принятие того, что больше не загоришь, а если и случится такое, когда-нибудь, то это будет твой последний дебют, перед собственным концом света. Замерцаешь на последний раз и. Будешь раздавлен собственным же весом, сложишься во внутрь, продавишься и. Станешь той самый злосчастной чёрной дырой, пожирающей чужие души. Потому что свет от тебя отказался, тогда. Да и ты больше не желаешь его никогда касаться и видеть. Только бы спрятаться в темноте, да переждать. Развидеть. Закрыть глаза. И бежать, бежать, бежать… Бесконечно бежать от всех и вся, от проблем, от самого себя, от любых решений и выборов, от собственных чувств и… От жажды своей любви, от невозможности выразить её к тому и тем, кто смачно тебе однажды треснул за это полбу. Просто за то, какой ты есть. За то, каким тебя создали. Словно картина нарисованная художником, которая виновата во всех его смертных грехах, потому что она, по его мнению, получилась не достаточно хороша и потому. Будет сожжена. Принесена в жертву, чтобы творец так сильно себя не ненавидел, глядя на своё весьма неудачное произведение искусства. И потом бесконечно-бесконечно его переделывал, пытаясь найти тот самый идеал для самого себя. Обманывая как себя так и окружающих. Выискивая ошибки. В чужой грамматике, в чужих текстах, в чужих глазах, коже, лице, мерцании душ, языке, чувствах, количестве пальцев на руке, вкусе любимого чая. Выискивая изъяны в том, какой ты есть и пытаясь тебя исправить. Исправить и довести до идеала. Сделать из тебя не шар, а вагонетку, не балерину, а хорошего такого хирурга-профессионала. Вырвать лишние шесть крыльев, потому что у всех должно быть по два. Ровных. А ты видимо. Родился каким-то не таким. С тобой просто изначально было что-то не так. Давай тебя просто подкорректируем, чтобы. Ты всем нам нравился намного-намного больше. А. Не таким ущербным уродом, что ты был до этого самого момента. А то. Кажется. Богу. Просто. (стыдно) Что. Ты. Такой. Какой ты. (есть) Энтони сжал зубы. Захотелось что-нибудь хорошенько так пнуть, разбить. Растерзать. Вырезать. Хорошенько так поругаться. Сделать хоть что-нибудь! И он не придумал ничего лучше, кроме как весьма злым отправиться в сторону гостиной. Он метнулся тотчас к растениям и захотел их всех раскромсать голыми мать его руками, но. Мысль о том, что он мечтает сделать примерно тоже самое, что с ним когда-то сделал (бог) — его резко остановила. Точнее не просто остановила. Скрутила, выела, вывернула и. Захотелось всю ту злость и агрессию, всё то негодование, что его охватило выместить хотя бы на самом себе. Хотя бы свои руки вывернуть, хотя бы додавить самого себя. Но как это сделать без посторонней помощи он не знал. Как эту боль выместить на себе не через Дьявола, не через Вельзевула, не через заебавший его по самое нихачу Ад. Как это сделать не через. (бога) Как как как как КАК Энтони резко зажмурился. Сжал кулаки и. Видимо ещё что-то внутри себя сжал: от чего треснуло пару горшков у растений. Чётко и звонко. А затем раздался глухой удар нескольких отколовшийся керамических кусочков о пол. Полыхнула молния. Вспыхнул свет и Кроули тотчас прикрылся руками от этого сука ярчайше ослепительного света. Невыносимого. Выжигаемого. Испепеляющего… — Энтони?.. — удивлённо раздался ангельский возглас. Кроули кажется забился в какой-то угол отчаянно пытаясь спрятаться от всех и вся. Хуже места встречи их двоих придумать просто было невозможно ещё и. В такой жалком состоянии. И потому демон не придумал ничего лучше, чем просто промолчать и. Прикрываясь руками от всех и вся, сполз на пол в своём углу очень и очень тихо окончательно. Азирафаэль аж опешил. Ему казалось, что он спит. Что это всё сон. Долгий бесконечно тянущийся. Начиная от навязчивой грозы за окном и заканчивая такой лютейшей паникой и чувством тревоги, что его вдруг так внезапно окатили с головы до пят, что он тотчас отложил свою книгу в сторону и на каком-то только импульсе решил наведаться зачем-то в гостиную. Так не бывает наверное. Подумал, ангел. Чтобы он чувствовал его сейчас аж вот настолько. Чтобы ощущал так весомо чужой страх, что даже Кроули не осознавал в том разговоре, что начали они пару дней тому назад. И. Ангел тогда закрылся, когда слушал, что говорит ему демон. Закрылся. Перестал чувствовать. Но сейчас. День ото дня. Когда они в достаточной мере с ним помолчали: ангел будто стал чувствовать змия намного и намного яснее. Словно знание ударило ему в голову и. Казалось наконец, что ангел действительно понял. Он понял всё. Может поэтому он. Больше ничего не спрашивал сейчас, а. Очень и очень тихо подошёл к своему демону и присел с ним рядом. И. Слов больше как будто между ними двоими не находилось. Они будто бы в них больше не нуждались сейчас. Энтони по крайней мере. А. Ангел просто прикрыл глаза и. Вслушивался в удары молнии. И в чужой стук распалённого подлинным страхом и ужасом сердца. Здесь в темноте какое-то время было спокойно. Неосязаемо тихо до. Следующего удара. И. То всполыхнёт то. Снова успокоится, а затем раздалась долгая долгая тишина и. После. Хлынул невероятной силы ливень. Прямо-таки затарабанил по крышам, окнам, по ушным перепонкам, по… Тук-тук-тук… В бесконечности этого естества. Энтони съежился только лишь больше. Тихо выдохнул, затем задержал дыхание. И. Вся его необузданная, не проходимая, не вмещаемая злость сменилась огромной как вселенная непомерной печалью. Скорбью самого себя. Того каким он был, того каким он стал и того каким он являлся сейчас. Просто тупой сука ничем не поддающейся скорбью. Чувством абсолютной неисправимости того, что он наворотил, того что с ним наворотили и этого бесконечного вопроса: «А что если бы я тогда… а чтобы тогда случилось?» «А если бы я не… то чтобы было тогда?» «А если бы и Он не…» «А если бы я по другому…» «А быть может это было лишним…» «А может быть всё-таки не следовало…» «А быть может я весь просто та самая одна сплошная неисправимая ошибка, потому что сам по себе был создан уже не правильным и потому единственное, что придумал БОГ это попробовать меня видоизменить хотя бы так? Хотя бы через Падение сделать меня нормальным, но я настолько сломан, что даже такое не способно вправить меня обратно, чтобы и я как все был снова достоин этого чёртовой сука света?!» Энтони покачал головой сам себе. Медленно-медленно. Неимоверно медленно. И застыл в этой вечности с каким-то абсолютно иступлённым выражением лица. — Ненавижу этот блядский сука свет. — выговорил он чётко. — И мне нахуй не стыдно больше, что. Я никогда его больше не получу. Потому что… — дрожали его губы, — я в нём блядь. Больше. Не. Нуждаюсь. — Наконец-то закончил он отчётливо свою мысль. И зажмурился. Азирафаэль молчал. Он пытался воспринимать это не головой, он пытался прочувствовать смысл чужого изречения. После чего устало прислонился головой к стене и изрёк: — Ну значит… будешь моим проводником по самым тёмным углам, — выдал он осторожно, — куда ни один ангел света в жизни не сунется. Энтони замер. В голове не было ни одной сука мысли. Всё клубилось, плыло, металось. Билось. — И тебя устраивает такое положение дел?.. — Какое именно? — Что я навсегда останусь таким. Что. Никогда не буду тянутся к свету. Что. Не будет никаких у нас с тобой на самом деле Божественных союзов. И любви такой не будет. Потому что я навсегда останусь там. Внизу. В Аду. Там где и подобает быть демону. Азирафаэль поджал губы. — Ну и я в общем-то буду постоянно отвергать тьму. Как и. Подобает ангелу. Там. Наверху. На Небесах. — Тогда зачем тебе вообще всё вот это вот, Азирафаэль? Зачем оно тебе вообще? Просто блядь, зачем? Ангел облизал свои иссохшие губы. — Не знаю, — честно ответил он ему, — просто нравится. — Что именно? — Твоя тьма, — аккуратно ответил он, — сам бы я в такое ни за что не полез, но. На твою мне очень и очень сильно нравится смотреть. Она. Такая знаешь. Очень… естественная, такая какой и подобает быть тьме. Ни прибавить ни убавить. Идеальная. — Не ты ли говорил что только и делаешь что пытаешься её исцелить?! — Я пытался исцелить не её, — печально улыбнулся сам себе Азирафаэль, — а. Скорее. То что заставляло тебя отвергать самого себя. Я. Думал проблема в ней, но. Оказывается это просто была твоя… душа. А болело у тебя не это, болело то, что ты думал, что будто бы с тобой что-то не так. Наверное. Изначально. Я не знаю как это объяснить. Я просто хотел облегчить или даже не так. Нет. Я хотел тебя лучше понять. И. Когда спросил про… — ангел аж сглотнул, — Падение, я лишь хотел понять, что у тебя болит. Что есть у тебя, чего нет у меня. Я хотел понять нашу разницу глубинную, я хотел понять ту точку, где я постоянно и неосознанно раню тебя, просто потому что не могу увидеть эту разницу между нами двумя. Какую-то фундаментальную разницу. Потому что есть место, где ты мне не доверяешь, а не доверяешь, потому что такие как я постоянно делают тебе больно, и я просто пытался понять: чем именно я делаю тебе больно, Энтони. Чем. Потому что я всё никак не мог понять как свет может причинять боль. Почему тебя ранит любовь? Почему тебе больно от радости, от прикосновений любимых рук? И я думал быть может, что-то в тебе сломалось, думал может я смогу это починить, а потом я просто осознал. Не ты сломан, нет. Просто. Боль тебе причинила сама Любовь. Поэтому ты так сильно её боишься. Просто до какого-то неимоверного ужаса, потому что именно она тебя разрушила однажды. Его Любовь. Закончил наконец-то Азирафаэль. — Я просто был глупцом, Азирафаэль, имеет ли это хоть какое-либо значение? — криво улыбнулся сам себе Кроули, — просто глупым маленьким наивным тупым ангелом. — Который думал, что доверия и любви между вами достаточно, чтобы просто задать вопрос. Просто спросить. Просто поинтересоваться. Который думал, что всё мире проще и радужнее, светлее и надёжнее, легче и проще, чем придумал сам Господь Бог? Кроули покачал головой. — Я не хочу больше лезть в это ангел. Не хочу. Просто не хочу. Я не… — Ты ведь поэтому столько молчал со мной? Ты думал я буду таким же? — Зачем ты обсуждаешь это со мной? Зачем вообще сейчас говоришь об этом? Ты. Ангел Божий. Азирафаэль. Тебе вообще о таком не положено говорить и уж тем более. Рассуждать. — Я говорю с тобой сейчас. Не как. Ангел Божий. Энтони. Я. Говорю с тобой сейчас как. Азирафаэль. Твой. Возлюблюбленый. Твоя Любовь. Я говорю с тобой как тот, кто близок больше всех к тебе и душе твоей. Как твой друг. Без Ада, без Рая. Как. Тот кому не наплевать на твои чувства, и. Не имеет значения по какому поводу ты их испытываешь и с кем они связаны, если тебе от этого… очень и очень больно. Гораздо больнее в особенности от того, если я снова встану на сторону Господа Бога. Я. Не на работе. И. Мы не обсуждаем мой взгляд на мир сейчас. Мы говорим о том, что делает тебе больно и. Здесь я. Впредь хотел бы оставаться на твоей стороне, мой милый, как бы противоречиво это не звучало с моей стороны. Меня мучает то, как ты мучаешься. И то, что я никак не могу найти способ как тебя поддержать, как показать тебе, что ты с этим всем не один. Больше. Понимаешь, Кроули? Ты не один. — взволновано сжал руку ангел, но трогать демона не смел. Без разрешения не лез, даже не пытался. Кроули открыл рот, шестерёнки в его голове медленно-медленно зашевелилось и казалось будто бы что-то сдвинулось, но он тот час попытался всё отрезать своей излюбленной фразой: — Тебя это разрушит, ангел. Изничтожит. Ты и половины не выдерживаешь, что я говорю. И половины. Азирафаэль. — Ты тоже. Не выдерживаешь и половины того, что. Я чувствую. И половины. Кроули. Моей любви. Света. Который ты так яро и люто отрицаешь. И. Я не заставляю это брать. Не заставляю, мой милый, но. И ты хорошенько подумай: нужен ли и тебе действительно такой как я? Энтони снова завис, свет что полыхал из окна его больше так не тревожил, но и всё ещё раздражал, просто до какого-то ужаса раздражал. Время от времени он. Просто просачивался в него сквозь всё и что-то в нём якобы зажигал. Что-то давно похороненное и закопанное глубоко-глубоко. Спрятанное от всех, даже от самого себя. И. Каждый раз когда кто-то подкрадывался к этому слишком и слишком близко, Энтони внезапно вспоминал, почему однажды вообще похоронил эту часть самого себя. Вспомнил ту самую причину, почему он больше не хотел и не желал её видеть. Никогда больше нет. Эту тупую косую наивную блядскую ангельскую веру во всеобъемлющую любовь на абсолютном доверии с миром и самим собой. Тупую, потому что именно за неё демон однажды и отхватил по самое не балуйся. Отхватил со всеми за компанию, и от злости на самого себя возненавидел эту часть, что думала, будто бы бог это Бесконечное всепрощение будто бы бог это Бесконечная блаженная любовь до самого самого естества будто бы бог это Бесконечное понимание, Бесконечное принятие, доверие, это такая точка где ты нужен таким, какой ты есть и с тобой всё в… порядке? Но на деле: не было там абсолютно никакой любви. Не было ни принятия, ни единства, ни гармонии, ни тем более сука равенства, там не было ничего, кроме разве что света, этого блядского бесконечного блаженного, который ранил одним только своим существованием Энтони ежесекундно. И. Когда он хоть на мгновение вспоминал, что. Внутри и него всё ещё сохранился этот самый злополучный свет, то. Он хотел его из себя вырезать, погасить, сделать что угодно, чтобы больше его ничто и никогда не связывало с этим блядским сука богом, который обидел его блядь до самого-самого естества, которого он сердечно сука ненавидел, и ещё больше всего он ненавидел то, что тоже из него состоял. Он ненавидел эту часть себя. Эту часть, что заговорила тогда с Азирафаэлем, эту часть что постоянно искала из ангельских рук давно позабытой любви, эту часть что перечила Аду, что искала иное решение. Он ненавидел эту часть, которой было не похуй на Армагеддон, которая никак не желала заканчивать так всеми известный конфликт с самого Начала Начал. Которая постоянно бунтовала внутри Кроули, протестовала каждому его противоречивому действию против неё. Ненавидел её всю до. Самого-самого основания. Ненавидел за то, что она просто была. Как и Бог когда-то видимо возненавидел его просто за то, что он по ему мнению сделал что-то там не так. Вот и он теперь по образу и подобию точно так же ненавидел себя самого и постоянно искал эти чёртовы мать его изъяны. Чтобы такое изменить? Чтобы в себе наконец уже вырезать, чтобы она заткнулась? Чтобы она не верещала эта старая сутулая сука тварь? Падаль этого мира? Энтони давно не ангел, нет, но вот эта часть в нём постоянно сука верещит, и он уже не знает как ему извернуться, чтобы объяснить ей, что. Они давно уже играют за другую команду. Не будет больше света. Нихера больше не будет. Разве что покой. Некое равновесие и. Сочтёмся на том, что хотя бы не мотает из стороны в сторону каждый день. Но. Ей почему-то всегда было мало этого. Почему-то нужно было больше, чем. Взгляды Азирафаэля, чем его просто слова. Ей зачем-то нужны были все эти блядские касания, поцелуйчики при луне, свидания, ей зачем-то нужно было это глубинное понимание абсолютной брошенности её во мгле, в извечном замалчивании, чего же Кроули хочет на самом деле от всего этого блядского мира. Да. Чего же хочет Энтони Дж Кроули? Чего же он блядь хочет всё это сука время? От чего он так бежит, что аж пятки сверкают? Прячется и всячески отрицает, лишь бы. Снова не обнажить её. Ту часть, что болит, что свербит день ото дня. Кому настолько сильно больно, что её постоянно прячут, что она уже извылась. Чего же она хочет от тебя, Энтони Дж Кроули, чего? Змий покачал головой. Потёр переносицу большим и указательным пальцем, размассировав эту дурацкую блядскую складку. Голова у него гудела. — Я… начал он и. Слова дальше куда-то посыпались. Разбились, разбежались. Взгляд его заметался. Он видел в темноте каждую детальку сейчас своим идеальным змеиным зрением, но одновременно он — не видел абсолютно ни черта там, где пытался «увидеть». Он сощурился, затем резко сморщился. Что я? что я что я хочу ну что что же что же что же чтожечтожечтожечтожечтоже -… просто хочу… — сглотнув произнёс он, — самой обычной… — перешёл он на шёпот. и прикрылся руками как только мог. последнее слово он был вымолвить не в состоянии, и его аж затрясло от того, как тот, кто в нём сидел, захотел в какой-то веки подать голос, но, даже сейчас Кроули его останавливал, даже сейчас нещадно давил на тормоза. затыкал себе рот не давал нормально договорить. слишком боялся, что его поймут сейчас как-то не так, не правильно, не в попад, вроде кричал, что ненавидит свет, а тут смотрите-ка захотел оказывается самой настоящей, сука, высочайшей из всех, той самой злополучной… — Энтони, все мы нуждаемся в любви, это нормально, — осторожно прошептал Азирафаэль. Кроули резко нахмурился, ему захотелось поспорить тотчас и. Ангел это считал от того напряжения, что его накрыло вслед. — В смысле. И тьма тоже в ней. Нуждается. А свет это… не только про любовь, Кроули. Она не принадлежит только лишь ему. Иначе почему мы вообще влюбились друг в друг однажды? — Я ненавижу эту часть себя. Ненавижу, Азирафаэль. — Какую именно? — Ту что любит этот дурацкий мир, ту что постоянно ищет любовь в твоих руках, ту, что постоянно хочет идти на компромиссы и что-либо менять, когда как я не хочу что-либо менять больше в своей жизни вообще. — Ты думаешь любовь это… рабство? Энтони закусил губу. — Насильное притяжение друг к другу как минимум. — Я не заставляю меня любить, Кроули. Более того, я и сам уже измучился от любви к тебе, пытаясь понять как её выразить так, чтобы она не причиняла боль ни тебе, ни мне. — рассмеялся неловко Азирафаэль. — Знаешь, если бы был способ добровольно это всё как-нибудь отключать… — мечтательно произнёс Кроули. — …и тогда бы мы не сидели здесь и не мучились здесь обоюдно. — Почему ты так спокойно говоришь об этом? Разве тебя это совсем не ранит? — Меня ранит молчание, мой милый, а обсуждение своих любых чувств и гипотез в слух: больше нет. Говорить можно о чём угодно. В смысле не значит, что я не воспринимаю тебя в серьёз, я. Просто больше не затыкаю тебе рот. Лучше услышать самое-самое страшное и ужасное, чем жить в страхе высказать что-либо друг другу, притворяясь, что у вас всё просто хорошо, отлично и замечательно. В конце концов, тебе плохо, мне тоже. Разговоры о чём-либо, пусть даже не о самом приятном, дают мне хоть какое-то спокойствие. По крайней мере, можно просто прийти в никуда и здесь и посидеть, зато… вместе. Энтони прошёлся языком по зубам. — Я может в одиночестве хотел побыть. — Ну так скажи прямо об этом и. Я уйду. — просто выдал Азирафаэль. — Но ты обидешься. — Нет, я просто уйду, Кроули. Молча. — Навсегда? Ангел аж сощурился и повернулся в его сторону. — В свою комнату, Энтони, дочитывать Джен Эйр. — В который уже раз? В пятнадцатый? — Я не считал, — пожал он плечами. — имеет ли это хоть какое-либо значение? — Да нет. Не имеет. — сухо ответил Кроули, а затем замолчал. Это молчание длилось по ощущению какую-то бесконечность. — Хотя нет. — начал он вдруг, — имеет. Чисто гипотетически, можно ли сказать, что если ты уйдёшь, то получается, что. Книга намного интереснее меня? Азирафаэль снова нахмурился от поставленного ему вопроса. — Мой дорогой, при всём желании я скорее сравнил бы свою любовь к тебе с моей любимой книгой. Сколько бы я её не перечитывал, мне она до сих пор не надоела, и каждый раз я её читаю как в первый. — просто ответил он. — И что не бесят эти тупые моменты, когда герои абсолютно безбожно тупят, а могли бы уже давно быть счастливыми? Азирафаэль вздохнул. — Нет не бесят. Придают как сказать пикантной… остринки. — «Пикантной остринки», значит? — хмыкнул змий. — Ну или той самой вишенки на торте. — Не все вишенки на торте сладкие. И уж тем более вкусные, Азирафаэль. — Не все, — согласился ангел, — но моя: самая-самая. — Отвратная? — Вкусная! — возмущённо, поджав губки, выдал Азирафаэль. Энтони не выдержал и рассмеялся в конце концов, просто заржал в голос. Этим смехом он будто бы выметал из себя всё оставшееся скопившееся внутри себя напряжение. Что скручивало его до сих пор. — Дьявол и как только ты терпишь такого как я! — Я не терплю, Энтони, уже очень и очень давно. Я пытаюсь понять, где я не прав, а где ты, и что-то предложить. Если не получается: я иду заниматься своими делами. Не всегда у меня это с лёгкостью получается, но я пытаюсь. Иногда я думаю, что всё-таки Армагеддон намного лучшее решение, чем-то как мы друг друга мучаем. Но обоюдное самоубийство можно совершить в любой момент. А вот. Достичь гармонии в доверии наедине друг с другом тут. Нужно захотеть чего-то «большего», чем просто удовольствие на один раз. Энтони вздохнул. — Да. Наверное. Наверное нужно захотеть чего-то большего. — поджал он губы. Азирафаэль молчал. Общего напряжения ангел больше не ощущал, от чего почувствовал немыслимое облегчение. Кроули нервно стал теребить пальцами нижнюю губу. Захотелось как-то вдруг ни с того ни с сего извиниться. Хоть как-нибудь. Хоть немножечко. — Прости. В итоге скользнуло с его губ как-то глухо, взгляд его суетливо уставился вновь в темноту к разбитым об пол черепкам. — И ты меня. Прости. Просто выдал ангел. Энтони вздохнул. — Я. Правда могу ну. Говорить всякое разное время от времени и. Ты меня за это. Ну. Как бы это так сказать… — …не выгоню из твоего дома? — Ну он общий как бы… ещё ты можешь съехать там. Ну. Порвать всяческие связи и… — Как минимум перед таким важным решением я устрою разговор в два этапа. — В два? — ухмыльнулся Кроули. — Почему в два? — Потому что в один с тобой черт ногу сломит, чем придёт хоть какое-либо решение. Всмысле. Тебе нужно время. И. Я люблю рубить с плеча. На. Эмоциях. Как ты… заметил. Но это не всегда справедливо в твою сторону, поэтому если и выгоню, то это не… окончательное решение. Мне просто нужно остыть, а потом, ну… как это у нас бывает. Переговоры. — О перемирии, да? — Вроде того. — поджал губы Азирафаэль. — Ну что. Прощаешь? — Я в процессе. А ты? — Я в принятии твоего процесса. Энтони хмыкнул. — Может нам просто не хватает фразы типа: «Я люблю тебя, милый, всё хорошо»? Азирафаэля аж затрясло. — Я тебе такие теперь боюсь говорить, вдруг не угадаю с настроением. Демон цокнул. — Прости. Ты можешь выражать свою любовь так как тебе хочется, а я буду учится направлять как именно мне нравится, когда её проявляют в мою сторону. Я слишком долго запрещал тебе любить себя, Азирафаэль. Я называл это болью и всячески от тебя защищался, но вроде как ты никогда не преследовал желанием убить меня. Ангел вздохнул. — Что ж, тогда позволь мне сказать тебе, что. Я здесь, только лишь потому что, очень сильно люблю тебя, Кроули. Энтони зажал язык меж зубами, затем подтянул губы. — Хочется сказать типа: и это всё почему ты здесь, но видимо я совсем не правильно понимаю само слово «любовь». — Я могу расшифровать его для тебя, мой дорогой, — спокойно парировал ангел, — если конечно у тебя есть желание меня искренне выслушать. Змий мялся какое-то время. — Только если ты сделаешь это очень и очень аккуратно, очень нежно, Азирафаэль, с учётом моих лимитов на душе. Ангел задумался. — Ну тогда просто останови меня, если это делает тебе слишком больно, договорились? Я могу расшифровывать очень и очень медленно. Змий сглотнул. Ему было страшно услышать что-либо про себя, даже хорошее. Хорошего, честно говоря, он боялся намного больше плохого. Хорошее будто бы к чему-то принуждало и связывало тебе руки, обесценивало твою свободу быть любым, каким угодно, быть не предсказуемым и не всегда тактичным и аккуратным, иногда грубым и жестоким. Но. Зато всё ещё свободным. Таким, каким ему хотелось быть в любой момент времени. Он так боялся этих чёртовых сука клише, что предпочёл всегда оставаться по умолчанию плохим, будто бы вся хорошесть сажала тебя в хрустальную клетку, где больше твой истинный голос не был способен кто-либо расслышать. Где любовь давали за баллы любезности, за сдержанное матное слово, за то, что промолчал вместо того, чтобы со всеми разругаться в пух и прах. И как только ты привыкал к этой псевдонежности, псевдодоверию, псевдоблагополучию и псевдозаботе, стоило хоть раз сделать то, что не нравилось твоему хозяину и. Он забирал основу всех ваших отношений: любовь. И потому Энтони предпочитал кусаться, шипеть, всячески пятиться, но только не дай бог кто-нибудь подумает, что он «хороший», он вам пальцы скорее откусит, чем снова позволит так себя развести. На лоха. Пусть ищут другую игрушку: Кроули уже наигрался в. Исполнение чужих приказов под дудочку. Как только мелодия заканчивается, а ты хочешь двигаться уже под свою — тебя свергают с Небес и объявляют последней мразью. Грязью этого мира. И потому любое доброе слово в сторону «хорошего» на самом деле всё это время делало змию несоизмеримо больно. Он и от любви отплевывался как мог. Пытался придумать другое значение, не то, в которое с ними играл Господь Бог, какое-то более уподобимое, не такое мерзкое как у Всевышнего. Не такое гнилое и ложное. И всё равно пришёл к тому же от чего и бежал. Снова к этому блядскому сука богу. Так сказать, вернулся на круги своя. — Попробуй, но, честно говоря, впервые не хочу искренне знать твоё подлинное отношение ко мне, Азирафаэль. — Не хочешь или боишься услышать? Энтони вздохнул. — Ты меня допытаешь сегодня, ангел. — Я могу не говорить. Точнее я и не буду говорить, если ты не попросишь лично. И то. Я уже и сам не уверен, что хочу делиться. Не знаю как ты это воспримешь, может это я боюсь на самом деле тебе такое показывать. — Свою любовь ко мне? Азирафаэль сделал глубокий вдох, глубокий выдох. — Да вообще всё вот это вот. Близость и прочее. Доверие в конце-то концов, как будто бы я не боюсь, что ты можешь меня очень и очень сильно ранить своей реакцией? В смысле. Раньше у меня были силы как-то относиться к этому понимающе, но сейчас они, честно говоря, Энтони, кончились окончательно. Я не всё принимающий и всё понимающий. Я пытаюсь таким быть, но это не моя Основа. Она никогда такой не была. В большинстве случаев я просто притворялся. Но на самом деле я. Ни хрена не всё принимающий и не всё понимающий. И я никогда таким не был. И если ты тянулся ко мне за этим, то прости, я вообще не такой. В большинстве случаев, я просто хочу тебя придушить, каждый раз, когда ты со мной не согласен. А ты со мной не согласен по ощущению практически всегда! Поэтому я вообще иногда не понимаю, что ты там во мне нашёл. Мне стоит огромных усилий просто не свернуть, в каждом нашем с тобой разговоре, тебе шею. Демон отчего-то аж взбодрился от всех этих чужих речей. — Ну может это и привлекает меня в тебе. Что. Ты умудряешься со всей своей вот этой вот ангельностью иметь своё уникальное мнение и постоянно проезжаться катком этим мнением по мне. Абсолютно не сгибаемый, бескомпромиссный, с тобой легче пристрелиться, чем договориться. Видишь только лишь себя. Но. В какой-то момент я заметил, что ты меня не просто оказывается слышишь, но ещё и слушаешь, пусть в пол уха, но. Меня это отрезвило и я. Тоже стал слышать больше, чем самого себя. Я стал думать: а что если я упёрся в стену и есть другое решение? Другой взгляд на мир? Не такой болезненный, как у меня? Полегче? Ещё проще? Повеселее? И мне больше не было так одиноко, можно было пусть не полностью, но о чём-то по рассуждать. В Аду можно было упиваться только «плохим», в Раю только «хорошим», а я. Будто бы на Небесах постоянно не добирал, а в Преисподней этого всего было слишком много. Я хотел не это пресловутое «не достаточно» и не это дурацкое «перебор». Я хотел идеальное количество. Ни добавить и ни убавить. И это ощущение достаточности я. Испытывал только рядом с тобой, Азирафаэль. С тобой у меня не было ощущения, что я разговариваю сам с собой или как минимум со стенкой, я явно имел дело с чем-то совершенно иным и. Это вдвойне было интересным лишь ещё и потому, что и тебе я был интересен больше, чем просто рядовой «демон». Или. Не знаю. Как бывший ангел, например. Я был интересен тебе, как пожалуй. Интересен Энтони Дж Кроули. Которого, честно говоря, я сам не знаю до конца, но. С твоим желанием до всего доебаться, кажется, наконец-то познакомился с собой намного ближе и лучше, чем знал себя до тебя. И это не знаю. Подстёгивает меня что-ли. Открывать рот рядом с тобой, что-то тебе заново предлагать. Испытывать некую радость. Искреннюю такую, когда я тебя вижу. Просто радость от того, что, дьявол, я не один в этом мире такой замороченный, есть с кем поговорить, есть от кого получить это утешение и есть тот, кто готов меня слушать. Не всегда. Да и я не всегда готов тебя слушать. В большинстве своём я часто невыносим, я сам с трудом себя, честно говоря, сука выдерживаю, но наверное, знаешь, мне приятно, что не смотря ни на что, пусть не всё гладко, но ты стараешься учитывать мои границы и мой комфорт, это подстёгивает попробовать доверить тебе намного больше, чем я когда-либо и кому-либо доверял и посмотреть: что же будет дальше. Что? Получу ли я по лицу снова или же нет? Но в некоторых местах мне невыносимо и больно, даже если ты скажешь что любишь их, просто потому что им больно лишь от того, что ты в принципе их оказывается видел всё это время, а они были убеждены, что они. Мертвы. Похоронены. Их больше нет. Чтобы. Не поднимать то, что я за ними спрятал. А спрятал, потому что не выдерживаю наедине сам с собой. — Когда будто бы мне, Энтони, нравится, когда ты смотришь на те части меня, что я не просто отрицаю, а считаю, что им в этом мире вообще существовать нельзя, — очень резко нахмурился ангел, — знаешь как мне больно, когда ты постоянно не просто их видишь, а ещё и пытаешься по ощущением насильно выскребсти их из меня и поклоняться им так, будто бы это и есть я, обесценивая и игнорируя мою остальную часть, ту, которую ты ненавидишь в себе больше всех. Ангельскую. Кроули чуть нахмурился, вслушиваясь в речь ангела. — Ну так и ты делаешь тоже самое. Превозносишь эту чёртову мою тупую часть до размеров бога и ей всячески поклоняешься, ей и молишься, ей и в любви признаёшься, стихи читаешь, поёшь дифирамбы. А демонскую. Ну знаешь так. Покричит и замолкнет, может однажды «у него это пройдёт». — Да, — признался ему честно Азирафаэль, — да я иногда так делаю. Да. Она меня злит. Ужаснейше. Эта твоя часть. Что в общем-то ты демонстрируешь мне регулярно, ведь ты. Всё-таки, — сжав зубы, произнёс это Азирафаэль: — демон. И. — он сделал вдох, сделал выдох, — постоянно мне светишь тем, что я эту свою часть вроде как тоже хотел бы проявить, но. НЕ могу. Потому что презираю её в сам себе и хочу её уже выдавить. Сделать с ней хоть что-нибудь чтобы она так не смердела, хотя казалось бы. Откуда она во мне, если я, даже не падший? — с трудом всё это выговорил Азирафаэль, — мне даже мерзко вслух признаваться, что у меня такая есть, Энтони. Что это всё во мне тоже существует. Так же мерзко, как тебе тяжело признать, что в тебе существует свет. — То есть ты на самом деле… — Энтони замолк на начале фразе, он не был уверен, что дальнейший вывод следовало выговаривать вслух и потому замешкал. — Договаривай. — смиренно произнёс Азирафаэль. — Мне кажется ты не хочешь это слышать сейчас, ангел. — Я много чего не хочу слышать, но я же слушаю, — отчаянно выдал Азирафаэль. Энтони вздохнул. — Да. Много чего, но. Я не хочу сейчас тебя этим ранить. Тебе не станет от этого легче, это лишь. Заденет тебя только больше. Я не хочу это рушить, если это твоя опора сейчас. — Даже если это самообман? — зло выдал ангел. — Если ты от него чувствуешь себя капельку увереннее в себе и это даёт тебе силы двигаться дальше, то. Скорее временное решение. Знаешь на поле битвы не всегда есть врач, чтобы вправить правильно кости, а выйти из-под обстрела как-то надо, чтобы. Дойти в достаточно безопасное место и уже наконец-то перевязать свои раны правильно, — очень осторожно одним лишь мизинцем коснулся Энтони чужой руки. — Прости, Азирафаэль, — повернул в его сторону голову змий, — но кто-то из нас должен уже прекратить это безумие и перестать лезть туда, куда мать его не просили. Если так больно, не надо туда бить, нужно помочь хотя бы дойти до временного медпункта, или места, где выдают обезболивающее и таблетки. Не всё нужно решать сразу в один момент. Наверное. Я понял, что у тебя болит. Прости, что я постоянно пытался тебя там добить. Я не понимал этого всё это блядско-божественное время. Не понимал, — тихо прошептал он. Азирафаэль аж рот приоткрыл от шока, что сказать на это он не ведал. Как и не понял действительно ли демон осознал то, что даже ангел не был способен воспринять в себе до конца. Но почему-то. Почему-то. Почувствовал себя настолько защищённым в конкретно этот момент и настолько глубинно понятым, как никто и никогда его не понимал. И захотелось разрыдаться. Искренне так, и одновременно было до ужаса страшно даже дышать, чтобы не спугнуть это тёплое сладкое чувство очень и очень похожее на… …доверие. На проблески этого самого доверия между ними, коего кажется до этого между ними не существовало никогда. Была лишь сплошная нестабильность и непонятость, были лишь слова, какие-то действия, импульсы, но язык. Язык друг другу был не понятен. А здесь вдруг появился тот самый Розеттский камень и все эти настенные каракули и рисунки в голове обоих стали наконец-то читаемы. Хотя бы примерно читаемы. Тут уже можно было хоть как-то договариваться, хоть как-то обходить чужие острые углы и, оказавшись в самых излишне мягких местах, больше не давить. Не зажигать свет, где не просят, не кидать камни в лампочки, уважая чужую тишину и страх. Страх быть поглошённым этой самой злополучной тьмой. С этим всем уже можно было работать. С тем до чего они вдвоём наконец-то дошли можно было не боятся, что тебе вонзят нож из-за спины свои же. То, чего Азирафаэль боялся больше всего после Падения. Быть преданным Господом Богом, стоит хоть как-то там не угодить своему Начальству или ещё кому-то. Что собственно говоря ему и продемонстрировали сука ангелы перед Апокалипсисом. Просто набросились на него с угрозами, и примерно чего-то такого он неосознанно постоянно ожидал со стороны Энтони. Что. Стоит отпустить хватку и всё, тот тут же прижмёт его к стенке и задушит этой самой злополучной правдой, которую Азирафаэль избегал как только мог, потому что она постоянно его сука ранила. Постоянно блядь била по голове, что живёт он как-то не так, чувствует он как-то не так, что он должен быть каким-то другим, иначе все от него тотчас вот прямо сейчас откажутся. Если он не будет тем самым всё принимающим и прощающим, и каким он там ещё должен быть? То. Энтони возможно от него откажется. Возможно он просто не будет достоин его любви, если он не хочет видеть эту самую правду о себе самом. Если он не будет постоянно об неё раниться и заниматься самоистязанием за свою наивность. Если он её не вылечит и не откроет глаза на мир. То. Он больше не будет никому нужен таким. Наивным дураком. Вот чего всегда боялся, Азирафаэль. И постоянно, постоянно старался себя переделывать, подстраивать под этот мир, но. Никогда не успевал, никогда за ним не успевал. Сколько бы не менял в себе частей, не резал себя этой самой правдой, не менял мышление, не жрал всё вот это вот, что в него уже просто блядь не вмешалось. ОН НЕ ВЫДЕРЖИВАЛ ТЬМУ ЭТОГО МИРА. НЕ ВЫДЕРЖИВАЛ. ГОСПОДИ БОЖЕ БЛЯДЬ ОН НЕ ВЫДЕРЖИВАЛ СТОЛЬКО ПРАВДЫ ОБ ЭТОМ МИРЕ. ОН НЕ ХОТЕЛ ВЕРИТЬ, ЧТО НЕБО ТАКОЕ. ЧТО БОГ ТАКОЙ. ЧТО АНГЕЛЫ ТАКИЕ. ЧТО КРОУЛИ ТОЖЕ В КАКОЙ-ТО СТЕПЕНИ ТАКОЙ. А ЕСЛИ И ВСЕ ТАКИЕ ЗНАЧИТ И ОН… НЕ ВЫДЕРЖИВАЛ НЕТ НЕ МОГ ЭТО БЫЛО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БОЛЬНО БЕСКОНЕЧНО СУКА БОЛЬНО И ХОТЕЛОСЬ ПРОСТО НАКРИЧАТЬ УЖЕ НА ВСЕХ И ВСЯ И СКАЗАТЬ: СУКА ХВАТИТ! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ВСЁ ЭТО СЛУШАТЬ! НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ! МОЙ МИР РАДУЖНЫЙ, СВЕТЛЫЙ, ГДЕ ВСЕ ЛЮБЯТ И УВАЖАЮТ ДРУГ ДРУГА И Я ВЕРЮ ТОЛЬКО В ЭТО, Я НЕ ХОЧУ ВИДЕТЬ ВСЁ ЭТО ДЕРЬМО, ЧТО ВЫ ВЫДУМАЛИ МЕЖ ДРУГ ДРУГОМ И НАСЛАЖДАЕТЕСЬ ПО СЕЙ ДЕНЬ, Я НЕ ТАКОЙ, Я НЕ МОГУ В ТАКОМ ЖИТЬ, Я НЕ ЖЕЛЕЗНЫЙ, Я НЕ СТАЛЬНОЙ, Я ОЧЕНЬ И ОЧЕНЬ МЯГКИЙ, МНЕ НЕ ИНТЕРЕСНЫ ВАШИ РАСПРИ, МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ВЫМЕЩАТЬ СВОЙ ГНЕВ НА ДРУГИХ И ОПРАВДЫВАТЬ СВОЁ ПОВЕДЕНИИ ТЕМ, ЧТО ЭТО ВИНА ДРУГИХ! Я НЕ ТАКОЙ, Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ТАКИМ, МНЕ БОЛЬНО БЫТЬ ТАКИМ, Я ХОЧУ БЫТЬ МЯГКИМ, НЕЖНЫМ, ЛЁГКИЙ, РАДОСТНЫМ, Я ХОЧУ ПРОСТО БЛЯДЬ ЦВЕСТИ, ОТЪЕБИТЕСЬ ОТ МЕНЯ УЖЕ ВСЕ СО СВОЕЙ СУКА ПРАВДОЙ! У МЕНЯ ОНА ДРУГАЯ, Я ВИЖУ ЭТОТ МИР ДРУГИМ БЛЯДЬ! ДРУГИМ! — Я так устал от всего этого дерьма, Кроули, — в сердцах произнёс шёпотом Азирафаэль, — невероятнейше устал, просто… просто… до какого умопомрачения, — покачал он головой и устало упёрся лбом о руку. — Я ведь глупый, да? Из-за всего этого? Я уверен даже ангелы смеются с такого как я. Дурочка. И ты наверное… наверное тоже. — он хмыкнул, — дурость, да? Так верить в бескорыстную любовь и принятие друг друга до самого-самого естества со всех в мире сторон? И каждый раз попадаться на это, правда? — выдал ангел весьма затравленно и. Энтони наконец-то за все эти тысячелетия увидел того себя, кого постоянно мечтал в себе изничтожить и уже наконец-то задавить. Увидел в настолько обнаженном виде, настолько израненном состоянии, будто бы дотронься ещё хоть разочек до этой части, и она тотчас распадёться. Превратиться в пыль, словно крылья у бабочки, что портятся от малейшего прикосновения. И он впервые не понимал, за что столько лет он мечтал этого себя извести, изничтожить и уже наконец убить. Что в ней было такого плохого? Что? Если всё о чём сейчас подумал Энтони было: «Господи как же тебя наконец-то уже защитить от всех этих ублюдков, чтобы никто тебе не мешал цвести, порхать и просто радоваться тому миру, что ты выдумал, потому что только на этой непостижимой вере, пожалуй только и держится весь этот проклятый сука мир. Только на этой абсолютно сумасшедшей не поддающейся никакой логике вере — он до сих пор стоит, а я тебя до сих пор люблю, ангел, и этот чёртов мир, кажется блядь тоже, и бога твоего блядского видимо…» Энтони сглотнул. Что ж. — Знаешь, быть может что. — демон замолк на мгновение он думал. Думал, чтобы такого сказать, что не порезало бы и его самого, — мы тоже все. Обманщики. Кто. Твердит, что мир не наивен, что нужно быть ко всему готовым, что. Он жесток. Быть может и я заблуждаюсь, Азирафаэль. Занимаюсь самообманом в тот самый момент, когда думаю «как же он может быть настолько наивным?», а потом я думаю, и. Хорошо, что настолько. Потому что иногда. Иногда рядом с тобой я тоже начинаю видеть мир таким. Чуть теплее и доверчивей, чем напридумывал в своей голове. И. Мне хочется как-то ради этого мира постараться, или по крайней мере успокоиться. Не тревожиться, не бежать от него без оглядки. И. Любовь от тебя такого в корне больше не кажется такой убийственной, когда я понимаю, что ты действительно не подразумеваешь ничего плохого, а я выдумал за тебя будто бы да. Но. Ты ведь даже так не мыслишь и. Никогда не мыслил. И. Слава богу никогда не мыслил. Азирафаэль. — Энтони хмыкнул. — как хорошо, что ты всё-таки ангел. Наивный просто до ужаса, честный, открытый, любящий. Как это хорошо, и. Как бы я хотел, честно говоря, чтобы больше никто в тебе это не трогал, особенно я, потому что только в твоих руках я наконец-то начал ощущать что. Любовь может не только резать и убивать. Не только. Нет. Не отравлять и не отвергать. Она оказывается бывает очень и очень тактичной и перед ней не нужно никак выслуживаться и руки целовать своему Господину. Оказывается с такой Любовью можно даже договориться и расставить границы, можно притормозить, можно ускориться. Можно в конце концов просто быть. Можно попытаться в кой-то веки… довериться. Поменять стратегию, поругаться. Можно ошибиться. Можно попросить прощение. Взять перерывчик на чай. И просто уже наконец выдохнуть. Выдохнуть, что её количество не меняется. Меняется только степень доверия и допуска друг к другу. Которая зависит от бережного отношения и уважения друг к другу в первую очередь. И я бы пожалуй, больше. Не хотел бы становиться против тебя, Азирафаэль, когда тебе и без того сука больно. Я хотел бы как минимум попытаться сбавить градус общего напряжения, когда уже в состоянии это сделать самостоятельно ну и после просто. Поговорить. О твоих чувствах например. Не о том даже, что у тебя там болит и как это исправить или улучшить. А просто о том, что ты чувствуешь, когда тебя туда тыкают. Потому что быть может проблема не в том, ЧТО болит, а в том КАК я с этим обращаюсь. Любая боль достойна уважения как и любая твоя эмоция. Вот что. Наивен не наивен. Я. Не знаю. Находил это скорее увлекательным в тебе, нежели чем-то плохим. Единственное, я всегда волновался насчёт того, что если вдруг меня не окажется рядом, то. Ты не сможешь за себя постоять, но не потому что ты какой-то там слабый или чрезмерно наивный. Я. Просто не хотел бы, чтобы ты себя действительно таким почувствовал. Дураком. Потому что я знаю, какого это. Почувствовать себя дураком за свою наивность. Я знаю как это больно, ангел, когда ты остаёшься с этим чувством наедине на долгие-долгие века после, несоизмеримые века. Это равноценно одиночной камере в голове, где заключённый и надзиратель одновременно ты. Уже вроде бы никто и не стыдит, и не тычет, а ты по привычке всё продолжаешь и продолжаешь, и продолжаешь. По инерции. И. Пожалуй. Я просто не хотел, чтобы и ты получил этот опыт однажды, но. Быть может я просто пытался переписать своё прошлое, что не допрожил? Не доотпустил свой стыд? Не простил самого себя, что однажды просто рассмеялся и над своей наивностью тоже, вместо того, чтобы сказать, что: быть дураком не плохо, а наивным дураком тем более, плохо, пожалуй, так и не разрешить себе ошибиться в виду того, что открылся ты просто не тем, а с твоей наивностью всё было впорядке. Вопрос к тем, кто решил ею в этот момент воспользоваться и кому ты поверил, что быть таким какое-то ужасное преступление, вместо того, чтобы понять, кто действительно был не прав в твою сторону. Я вот теперь слишком подозрительный. Настолько, что даже тебя я не подпускаю к себе. Хорошо ли это? Не знаю, ангел. Просто другая сторона медали. А истина как всегда где-то посередине между твоей чрезмерной наивностью и моей чрезмерной предвзятостью и подозрительностью. Проще говоря. Паранойей. Тихо закончил свою мысль Энтони. Азирафаэль очень внимательно слушал. В его голове всё это время вертелась мысль, которую он так долго боялся озвучить вслух. — Можешь тогда тоже спрашивать меня перед тем, как предпринимать какие-либо действия в мою сторону. Быть может я тоже был в этот момент не настроен, но. Я этого не понял. — в итоге очень осторожно выдал ему ангел. Энтони удивлённо приподнял брови чуть вверх и тотчас одёрнул руку от ангельской. — Да конечно. Прости. Я не хотел причинять тебе этим боль. — И я тоже, Энтони, и я. Так они и молчали после этого ещё какое-то время в темноте. Кроули этой тишиной честно говоря наслаждался. В его голове. Просто балдел. Все его мысли в мгновение наконец-то из него выветрились и стало до неприличия хорошо. Он аж глаза прикрыл, наслаждаясь. Азирафаэль положил свои руки на колени и просто уставился в пустоту. Темнота за это время для него преобразовалась в вполне себе различимую комнату, что освещал небольшой свет с улицы. Гроза в какой-то момент прошла сама собой. Когда она кончилась — ангел не ведал. Просто всё схлопнулось за раз и всё. И вот осталась только бесконечная-бесконечная тишина. И. В этом полумраке можно было увидеть всё. Всё и даже больше. Азирафаэль с искренним любопытством рассматривал черепки на полу, отблески на растениях, чуть подтреснувшие горшки, а затем повернул голову в стороны Кроули. Он рассматривал его ресницы, насколько хватало остроты зрения и пытался понять, что же сейчас выражало его лицо? О чём он думал? Ангел привык, что свет был с ним всегда. А когда тот вдруг внезапно заканчивался, он поджигал новый. Это ведь было так просто. Один щелчок пальцами и всё. Видно. Сразу. Каждый уголочек. Но. Вот он сидел практически в полной темноте и ему казалось будто бы он не просто видит, а ещё и. Чувствует всё пространство целиком и полностью. Ощущает его габариты. Будто бы. Его голова всё силилась достроить картинку в виду нехватки информации связанной со зрением и от того, глубина этой самой картинки ощущалась целостнее и яснее. Это так странно но. Здесь в темноте ты будто бы начинаешь ценить каждую деталь, выдумывать, если информации не хватает и. Выдумать можно как в положительную сторону так и в отрицательную. Со светом было проще. Он. Просто освещал всё и вся. И. Нигде не было возможности от него спрятаться. Нигде. Он будто бы бесконечно тебя преследовал там. На Небесах. А здесь. Здесь как будто бы Азирафаэль наконец-то почувствовал себя хотя бы капельку защищенным. С возможностью спрятать ту часть себя, что он не смог бы никогда выразить Там. Наверху. Тьма его и пугала, и манила одновременно. В собственном сердце и. Наличие Энтони рядом в этой тишине придавало ему некой уверенности, что. Если вдруг он где-то потеряется, по крайней мере змий видит здесь намного и много лучше его самого. Это успокаивало. Да. Успокаивало что, есть кто-то кто хорошо во всем этом ориентируется. Азирафаэль облегчённо выдохнул. Энтони приоткрыл глаз. — Может. По. Какао, ангел? — Мы уже сегодня пили с тобой, мой милый. — А что. Два раза нельзя? Есть какие-то правила или ограничения? Азирафаэль пожал плечами. — Нет. Вроде как нет. Энтони облизал зубы за губами. — Можно взять тебя за руку? Ангел аж отчего-то смутился и неловко подтянул руки к себе. — С какой целью? Кроули снова удивлённо вскинул брови. — Просто хочу. Потрогать тебя. Азирафаэль задумался над этим ответом. — А почему хочешь? Энтони хмыкнул. — Ты ведь не издеваешься надо мной сейчас? Ангел покачал головой. — Нет. Я правда больше этого не понимаю. Почему ты хочешь меня трогать, Энтони. Почему я хочу трогать тебя. Почему мы вообще сидим сейчас в темноте на полу и. Просто о чём-то разговариваем. Я. Больше этого не понимаю. Кроули задумался. — Ну. Потому что. Трогать тебя приятно. Я от этого испытываю какую-то очень глубинную радость. — Но не всегда же? Тебе ведь не всегда меня хочется трогать? — Ну, есть некий лимит, когда. Мне достаточно. Но. Когда совсем долго не могу потрогать, конечно, не очень хорошо. — Что не очень хорошо? — Чувствую себя не очень хорошо. В смысле. Не знаю. Это как со сном. Очень хочется прилечь бывает, хотя ну. Спать нам не очень то нужно. Но вот если лягу: очень приятно. Или не знаю как еда для тебя. — Что-то вроде эмоционального голода? — Для меня это часть жизни: трогать тебя время от времени. Как Бентли часть моей жизни, как квартира, как чай и вино. Не знаю. Как что-то такое своё особенное. Как. Дом. — Как дом? — Ага. Конечно, когда мы в ссоре в такой дом страшно возвращаться, — поджал губки Энтони, — не безопасно. Но в целом. В целом это не так напряжно как возвращаться в Ад после несостоявшегося Армагеддона. Азирафаэль чуть вздёрнул брови. — Покой, да? Место отдыха наверное? — Дом? — Угу, — задумчиво изрёк Азирафаэль, — где никто от тебя ничего не требует и не ожидает. И. Ты просто есть. — Наверное да. Наверное как-то так. — А любовь это… наверное вовремя отстать друг от друга и трогать, только тогда, когда обоюдно друг другу нравится? Энтони снова глубоко задумался. — Наверное больше да, чем нет. — Однако. Я. Всё ещё не понимаю, почему ты хочешь меня потрогать и почему я хочу тебя трогать время от времени. — Скорее «касаться», Азирафаэль, — улыбнулся он слегка. — А в чём разница между этими двумя понятиями? — Ну «касаться» это так знаешь. Очень и очень аккуратно, медленно и осторожно. С обоюдного разрешения, а «трогать», как правило более грубоватое. Ну мне так кажется. Когда вроде и не просил, а тебя уже, не знаю. Облапали без спросу. Касаться для меня что-то вроде подтверждения того, что объект, который я трогаю существует. Раз у нас материальные тела, то. Хочется всё потрогать и. Каждая эмоция будто бы становится после этого намного весомей в этот момент. То есть. Я. Могу не только почувствовать Любовь к тебе. Я. Ещё и. Могу к ней прикоснуться. Посмотреть на неё. Ощутить всеми пятью органами чувств. Понимаешь? А в гневе я могу что-нибудь разбить например и прочувствовать импульс того чувства, что меня перегружает здесь и сейчас. Мы хотим касаться друг друга, потому что нас тянет друг к другу, Азирафаэль. А тянет нас потому что мы. Ну. Как минимум нравимся друг другу, наверное? — выдал он весьма озадаченно. — А почему мы нравимся друг другу? Откуда вообще возникает то или иное чувство любви? Что вообще значит «нравиться»? По каким критериям мы определяем, что вкусное, а что нет. Почему мы выбираем одни цвета и избегаем других? Почему нам интересно друг с другом вообще разговаривать, Кроули? Энтони замолк. Надолго так. Он наверное впервые в жизни попытался подумать чуть больше и дальше, чем рядовой демон. Точнее коим он себя считал. То что он уже давно пытался понять и изучить мышление Бога под разным углом, да ещё и измерить — это он в расчёт не брал, но. Ему так нравилось, когда Азирафаэль задавал ему вопросы и. Что самое интересное. Был готов услышать его ответ. — Может. Всё дело в ассоциации с чем-либо? Ангелам нравится свет, потому что это было первое, что они увидели, когда пришли в этот мир. Понимаешь. Первое впечатление. Нам же демонам в виду «некоторых» обстоятельств он больше не импонирует. И. Тоже самое с цветом. Фигурами. Запахами. Каждая мысль это. Не только звуки в голове. Не только слова. Она с разным оттенком и послевкусием. Одни мысли доставляют удовольствие, другие нас ранят. Определяется это по тому. Насколько я полагаю это совместимо с нашим сиянием или нет. Всмысле. Знаешь. Наверное. Если бы. Мы все были одинаковые-одинаковые. То. Мы бы и не разделились? Не имели бы разные имена? И дело не в том, что, кхм, Богу удобнее, когда есть различие хоть какое-то между нами. Просто. Если бы мы были одинаковыми совсем, тогда бы было только одно подходящее имя для всех и ладно мерцание, но. Мы изначально никогда не были одним и тем же. Может быть материал был один и тот же. Но это. Я не знаю. Как разница между железом, сталью и каким-нибудь другим металлом. Или. Деревьями. Или растениями. Цветами. Вроде всё цветы, но. У каждого свой режим, свой сезон цветения, даже поливать их надо разным количеством воды. И разные условия у всех содержания. И как бы. Ну. Я представляю нас всех такими знаешь пазлами общей картины или фигурами, которые нужно пихнуть в нужное отверстие с дыркой. В смысле. Не смотря на то, что мы пазлы одной картины это не значит что пазл сверху с куском неба подходит пазлу с каким-нибудь глазом лисицы. Соединить ты их может и соединишь, но картинка будет не та. Не полная. Понимаешь? То есть не всё, что соединяется друг с другом: значит подходит друг к другу. Тут. Надо смотреть общую картину, которую создают эти два пазла в соединении. Что они друг другу не знаю. Показывают? Что транслируют друг другу? Не мешает ли их соединение всем остальным или. Быть может весь этот пазл это и есть мы. И мы соединяемся разными частями, и вроде всё классно друг с другом сошлось, а общая картинка ну. Нихрена не понятная. И. На физике и эмоционале это и называется та самая. Боль. И мы с тобой всё сидим и пытаемся собрать из всего этого свою правильную картину Любви. Но. То пазл какой-то важный потерялся, то, знаешь, небо всё никак не состыкуется, потому что там всё одинакового цвета и надо различать мельчайшие отклонения, чтобы понять, что с чем состыкуется. И таких деталей там не знаю. На. Десять тысяч кусочков. — развёл широко руки Кроули разгорячившись. — …или шесть тысяч, — вставил своё слово Азирафаэль. Энтони хмыкнул. — Или один миллиард, — честно ответил он. — и поэтому, Азирафаэль, наверное. Именно это и движет нами двумя. Этот интерес собрать уже наконец этот пазл до конца, чтобы убедится. Мы. Вообще. Один и тот же собираем пазл. Или. Они вообще из разных пачек. — А если из разных, то как думаешь совсем уж не подогнать? — Если всем комфортно то, можно вообще его не собирать, — пожал он плечами. — можно не знаю. Ракету из них склеить. — Почему ракету? — нахмурился ангел. — Не знаю. Первое, что пришло в голову. — Тогда лучше хороший такой космический корабль. — Или просто соединить как соединиться и раскрасить поверх как понравится. Ты свою сторону, я свою. Азирафаэль ничерта не понял, но отчего-то приободрился. Может от осознания, что. Вариантов намного больше, чем один или два? Или от осознания того, что они те, кто возможно сами творят свою судьбу? Но. В последнем он был до конца не уверен и слишком сильно во всём этом сомневался. Слишком боялся узнать правильный ответ. Слишком боялся, что они с Энтони всё-таки противоречат этому самому Непостижимому Плану Божиему. Да. Слишком боялся. Но. Идея раскрасить свой собственный пазл нравилась ему куда намного больше, чем какая-то неизбежность и одновариантность собираемого ими события. Будто бы других вариантов попросту не существовало и быть креативным и изобретательным заранее порицалось. Ну вот действительно, кто сказал, что из пазлов нужно собирать конкретную картинку нарисованную на коробке? Быть может это вариант для тех, кто не любит париться, а Азирафаэль насколько понял: париться они любят оба. Всё до смешного усложнять и обоюдно понимать не правильно. Не так как каждый понял этот чёртов, дурац… кхм непостижимо-божественный план. А может быть они все просто вольный конструктор с тысячей тысяч деталей, который как хочешь так и собирай. Просто ту башню или фигуру или что они там строили с Энтони? Песочные замки? Постоянно смывала новая очередная волна. Прямо-таки набегала и сметала всё к чертям. То эмоциональная, то ментальная, то ещё какая-нибудь и быть может, если они построят его чуть подальше от моря, то и замок будет стоять дольше и станет намного прочнее? А быть может. Весь смысл вообще не в том, что они строят и ни где и ни чем. А. В том. Что им просто вместе интересно и весело что-то строить и. Таких замков будет ещё тысячи тысяч разных, столько сколько ещё они проживут друг с другом лет. Будут искать для них ракушки, украшать разными камешками, укреплять башенки, выводить из палок мосты, лепить оборонительную систему, играться с водичкой, выводить свои имена на песке, выдумывать очередную историю и сюжет этого самого замка, а потом. Соберут вещи, закончат игру и будут смотреть как. Волна постепенно съедает одну оборонительную систему за другой, пока закат очерчивает горизонт и озаряет красным их совместные потуги в виде такого вот творчества на раз. И. На следующий день они снова начнут что-то увлечённо строить. Или. Пойдут в кой-то веки бегать по песку босиком или вообще забредут в какой-нибудь оливковый лес. Или хвойный, или ещё какой. И всё. Это и был весь их сакральный смысл. Создавать просто ради создания. Как люди, сменяя эпоху за эпохой, создают что-то новое, пока время забирает у них старое. И. Наверное. Не так важно что ты создал, как-то, с каким настроением и послевкусием остался после и что чувствовал пока это творил. Поэтому наверное. Подумал Азирафаэль, важно было не то к чему они пришли, а каким путём и. Насколько во всём этом процессе им было друг с другом интересно и весело. Весело грустить, весело ругаться, весело бояться, весело друг друга ненавидеть. Весело играть в эти самые отношения, в эту самую любовь меж друг другом. Ведь по сути любовь — это всего лишь что-то до жути увлекательное. Это процесс, который тебе нравится совершать. И имеет значение с кем ты его совершаешь и как. Одни игры надоедают, другие снова становятся интересными, третьи ты вообще придумываешь сам. Вот и. Они сидели сейчас на полу в темноте и. Играли друг с другом так. Это была их новая абсолютно увлекательная игра под названием «поиски себя» или, пожалуй, той самой новой конгруэнтности друг с другом, которая теперь для их новых игр больше не подходила. Уровень уже был не тот. Они попросту не справлялись. Нужно было начинать новый поход. То ли в горы, то ли ещё куда, а они оба были к этому как будто бы не готовы. Как будто никто из них двоих не понимал, что уже собирать в этот чёртов рюкзак, чтобы они там не потерялись и провели весело время вместе. И вот они стояли у этого рюкзака смотрели на вещи и постоянно ругались, что брать с собой, а что будет излишней тяжестью и пора уже наконец оставить здесь и сейчас, а лучше вообще выбросить, чтобы уже не тащить на такую-то высоту! И. Это тоже была игра. Азирафаэль медленно выдохнул. — Какао, говоришь, хочешь? — Да хочу. Быть может я бы даже немного почудил. Над ним. — Как ты обычно чудишь или как-то по-особенному? — Как пойдёт, — скривил рот в улыбке Кроули, — может пора уже проверить мою теорию со святой водой… — И как ты будешь пробовать? — скептически посмотрел в его змеиные горящие в этой мгле глаза Азирафаэль, — на язычок? — А что? Если спалит, ну значит. Кхм. Я был прав и получается. Это. Весьма и весьма опасное оружие. Ангел закатил глаза. — Только на уровне шутки, мой дорогой, я готов с тобой обсуждать эту тему, но если вдруг я когда-либо замечу твои попытки с этим всем поэкспериментировать… Энтони цокнул. — Ну конечно же это всё шутка, ангел. Но. Капец конечно до ужаса интересно! Вдруг всё-таки сможешь разузнать поподробнее? Типа знаешь в качестве эффективного воздействия против демонов… ну фигню какую-нибудь скажи им, быть может кто-то из ваших реально во всем этом разбирается, а? — Я бы пошутил, Кроули про вопросы, которые нельзя задавать, но мне кажется шутка уже не смешная. Змий облизал зубы за губами. — Нет, Азирафаэль, про какао я у Бога не спрашивал, я тогда даже знать не знал, что это такое. Меня интересовала только моя вселенная. — Она общая, мой дорогой. Змий цокнул. — Ну я не отрицаю, но всё-таки существенный вклад вложил в её создание я… — Ну как видишь она всё ещё стоит. — И я всё ещё считаю, что ответ я на свой вопрос так и не получил. — Ты говорил, что тебе удобно общаться образами и цветами? Ну вот видимо и Всевышний любит отвечать неоднозначно, из разряда «поживём и увидим». -… или Он просто и сам не ведал ответа. -… или знал всё наперёд, но нельзя была раскрывать карты, торопить события и так далее?.. Оба они в очередной раз схлестнулись взглядами. Кроули смотрел во все глаза, а Азирафаэль явно щурился, пытаясь различать во тьме намного сейчас больше, чем два жёлтых фонаря. — Я сейчас… — начал было змий. -… тебя придушу, — закончил за него Азирафаэль. Демон улыбнулся во все тридцать два. — Может. Обсудим лучше какие специи стоит добавить в какао или быть может смешаем его с глинтвейном. Азирафаэль облизал нижнюю губу. — А лучше с коньяком. — Знаешь я уже и согласен на кофе. Или на какой-нибудь очень и очень крепкий чай. Ангел покачал головой. — Мне надо остыть. Проветрится или что там помогает? — Можем вместе. Ну. Под тем-самым твоим зонтом, что ты так нахваливал. — Ночью? В грозу? — А что в этом такого? — Да ничего. Если. Не будешь подливать масла в огонь. — Если ты слишком злой, могу просто сварить нам в это время какао, а ты потом будешь угадывать, что я в него… положил. — предложил альтернативу Энтони. Азирафаэль задумался. Глубоко так. — Второй вариант мне нравится намного больше, — вздохнул он и поднялся с пола, потирая спину. Кроули поджал губы. — Хорошо. Тогда договорились. Встретимся на кухне.

***

Энтони уже минут пятнадцать пританцовывал под какой-то джаз, что фоном поставил себе под заваривание какао. Он умудрился смешать его с апельсиновым соком, какими-то цукатами, добавил кучу специй, и всё это, честно говоря, напоминало какое-то адское варево, нежели какао. Глазами он искал на полках что-то самое несуразное, чтобы хоть как-то выразить своё настроение и не борщануть с тем, что наворотил, потому что кажется ещё капелька чего-то лишнего и это не то, что Азирафаэль не возьмёт в рот, даже демон не станет пробовать. Такой знаете, безопасный аналог святой воды в исполнении Энтони Дж Кроули. Если бы она имела… какой-нибудь весьма и весьма специфический вкус. Дверь в конце коридора щёлкнула, ещё пару мгновений и послышались суетливые шаги. Азирафаэль мелькнул со своим зонтиком-тростью и осторожно его раскрыл, поставив сушиться в гостинной. Кроули снял ковш с плиты. Разлил своё варево по чашкам и, закусив губу, добавил взбитые сливки из баллончика, а сверху накидал маршмеллоу. Он даже где-то отыскал присыпку в виде разноцветных сахарных кружочков, снежинок и палочек, серебристых и красных сердечек. В общем если вкус будет не важный: пусть его хотя бы оценят за подачу. И. Как только он втащил две адские кружки в гостиную, где на кресле устало нежился ангел, Азирафаэль тотчас обратил внимание на его произведение искусства. — Энтони, ну это как-то… слишком по-королевски… — Это плохо или хорошо?.. — не понял атмосферы Кроули, поставив кружки на кофейный столик и после этого тут же плюхнулся на диван. — Это очень… приятно, но мне кажется ты сейчас слишком стараешься, — поджав губы, ответил Азирафаэль. Ему просто было неловко получить такое от демона после их почти недельной ругани. Он уже и забыл, что его могут оказывается любить так, находясь в ужасном напряжении ангелу казалось, что достоин он чего угодно другого и желательно в более скверной форме, и что такое какао могли принести кому угодно другому, но только не Азирафаэлю с его ХАРАКТЕРОМ. — Может я так извиняюсь?.. — закинул удочку Кроули. — надо же начинать хоть с какой-то прелюдии, мой милый, или что мне лучше перед тобой станцевать? Азирафаэль хмыкнул. — Знаешь, мой дорогой, мне кажется твой танец, сейчас не удовлетворит мои запросы и. Гораздо тактичнее всё-таки всё спокойнее обсудить наедине друг с другом. Он взял чашку в руки и принюхался. Пахло крайне необычно, сливки перебивали некоторые цитрусовые нотки, ещё кажется отдавало в корицу, бадьян и… кажется пахло чем-то индийским, Азирафаэль аж сосредоточено сощурился, пытаясь вычислить каждый запах по отдельности. — Но знаешь, — всё же не удержавшись добавил он, — ты вполне потом мог бы для меня и станцевать, — ухмыльнулся он, — правда я уверен, что. Даже если мы станцуем с тобой обоюдно: легче нам двоим от этого больше не станет, Энтони. После чего сделал небольшой глоток. — Отчего же ты так уверен? Раньше работало на раз-два-три. — Конечно работало, ведь только это и убеждало тебя меня наконец-то простить, — сощурился очень и очень резко ангел, он настолько был в душе возмущён, что абсолютно под чистую проигнорировал вкус того варева, что так старательно создавал демон. Энтони цокнул. — Ну не всегда же ты извинялся так передо мной, порой и я… — М-м-м, вот как. И. Насколько больше раз, чем я? Кроули открыл рот, задумался. — Ну так и не я ведь столько раз не был в состоянии признать, что я был не прав. Каждый раз, когда в общем-то вопрос вставал уж совсем ребром, так и быть. Я признавал свои. Ошибки. Азирафаэль лишь покачал головой. — От этого легче, мой милый, не становится. — Я заметил, — поджал губы демон и зажевал ближайшую маршмеллоу на подтаявшей горе из взбитых сливок. — Я вообще заметил, что. Когда не готов просить прощения, то лучше. И не извиняться вовсе. Особенно, когда это извинение скорее режет и унижает тебя, чем даёт что-то весомое. Уж лучше вдоволь позлиться или я не знаю. Не прощать никогда, — Кроули здесь аж оссекся, — ну в смысле. Зачем себя ломать? Раньше конечно это всё было красиво. Знаешь ли. Пересилить свою гордыню, пройти сквозь упрямство, вырвать сердце из груди и вот мол на — да я ради тебя аж. Станцевал. Или. Не знаю. Предал своих. Или. Что мы там частенько любили с тобой делать? Засунул свой Характер куда подальше, чтобы особо сильно не выёбываться и не ругаться друг с другом? Ну знаешь эти… великие подвиги во имя короля Артура… — В его эпоху, мой дорогой, такого разгильдяйства я не припомню. — Разве? А как же всё это рыцарство? Дамы сердце и прочее? Ты больше всех восхвалял это время, тебе казалось эта человеческая часть любви чуть ли не высшим постулатом того, какой должна быть Добродетель. Азирафаэль аж прикусил язык. — Ну было и было. Тебе тоже в Начале времён много что нравилось. Например как люди нам облегчали работу. Но. Что-то я не припомню, чтобы ты в инквизицию особо рукоплескал и радовался. Я тебя вообще практически нигде и не видел в эти времена. А если и видел, то вид у тебя Энтони был больно пристыженный, особенно когда люди стали трактовать и переводить Библию так как им вздумается в виду абсолютной безграмотности. В былые времена ты бы с лёгкостью посмеялся над этим всем, но в те дни, мой милый, я лицезрел на твоём лице искреннее непонимание, куда же катится этот сумасшедший мир? — А ты как будто бы не был возмущён всей этой ситуацией?! — аж в полнейшей негодовании взмахнул руками Энтони, предварительно, слава Дьяволу, поставив чашку на стол. — По-твоему это было благоверно и во имя Господа мать его Бога?! Азирафаэль наконец-то начал чувствовать вкус того варева, что ему так невзначай под шумок подсунул Энтони и резко сморщился. — Ты что добавил красный перец в какао?! Кроули нахмурился тотчас и даже чутка попритих, вернув чашку в руки обратно. Сначала внюхался, затем отпил. — Слегка. Слегка для остринки же самое то?.. — У меня аж губы горят, Энтони!.. — стал причитать Азирафаэль, — ты туда сыпнул неиначе как полбанки! Кроули облизал нижнюю губу. Та и впрямь у него горела, палила так знатно, вот только демона это ни капельки не смущало и он задумчиво отхлебнул ещё. — Извини мой милый, но эта «святая вода» явно не для меня, — отставил он кружку в сторону, губы у него аж слегка опухли от чужого напитка. Энтони вздохнул и придвинул к себе его кружку. — Может я тебе сварю «нормальный»?.. Азирафаэль устало покачал головой придерживая пальцы возле губ. Через глотков пять и Энтони отставил кружку в сторону: кажется и для него это был перебор, а быть может он сделал это только лишь из солидарности к ангелу. Он не ведал, разве что кажется ощутил тот самый злополучный сука стыд. Стыд за всё, что он вытворяет в последние сука дни. — Прости. — Можно без прелюдий, Энтони. — Я искренне. Я… — он замолк, задумался, -… даже станцевать могу. Вот прямо щас. Азирафаэль уставился на него во все глаза, язык всё ещё его полыхал. — Кроули, ну это же всё дурость, ну ей-богу. — Что именно? Мои извинения или танцы? — Танцы конечно же, — вздохнул Азирафаэль. — Отношения так не решаются. — А как решаются? Нам иногда и одной бутылки вина хватало или. Трапезы в Ритц. Или прогулки в парке. Букета цветов, искренних поцелуев в конце-то концов. Можно даже музыку поставить, а? Станцевать что-нибудь… новенькое. — Новенькое? — вздёрнул в недоумении бровь Азирафаэль, — нам бы со стареньким уже разобраться. Одно и тоже каждый раз. — Да нет-нет, — не согласился демон, — не одно и тоже. Тогда у нас был танец горделивых лжецов, а теперь надменных любовников. Ангел покачал головой. — Прямо-таки надменных?.. — До самого-самого естества, любовь моя, — улыбнулся Кроули во все тридцать два. — Ты прямо-таки напрашиваешься. — На что напрашиваюсь? — уточнил Энтони. — Явно на что-то да напрашиваешься, — вздохнул Азирафаэль. — Я вообще-то книгу до этого читал. Думал. Хоть так успокоюсь, а что в итоге?.. — Злишься? — У меня уже и сил нету чтоб злиться, Кроули, все верёвки из меня свил, какие только во мне когда-либо были. — Как думаешь хватит на тёплый плед, чтобы ночью не поддувало со стороны окна? — выдал он весьма многозначительно, пялясь сквозь их кружки. Ангел опустил взгляд в пол. — Если бы только ты за этим пледом искренне ухаживал, холил, лелеял и ценил, мой дорогой. — А я как будто бы не ценю?.. — поднял он свой хищный взгляд в сторону ангельских глаз. Те посмотрели на него всего пару мгновений, после чего задумчиво опустились на руки, возле коленей. Ангел хмыкнул, краешек губы чуть оттянулся, а затем очень медленно и спокойно опустился обратно. — Временами мне кажется будто бы вовсе нет. Будто всё это для тебя своего рода игра и не более. Получится, не получится: не важно. Точнее наверное. Так и нужно жить эту жизнь. Просто. Мне кажется. Ты постоянно держишь руку на какой-нибудь там взрывчатке, как в этих фильмах, где знаешь тот самый последний отчёт. И. Фатально выжидаешь, когда там уже рванёт всё окончательно, и ты со спокойным сердцем уйдёшь, зная, что это изначально всё было обречённо на провал. Не получилось: ну и не очень-то верилось, что получится, скорее, если бы получилось — тогда бы это было явным отклонением от сценария. И. Ты. Будто бы собираешь всё больше и больше фактов и доказательств, почему эту бомбу обезвреживать вовсе не стоит, и вообще она у тебя так сказать для антуража, чтобы было ощущение будто бы есть, что терять. Страсть там какая-то. Эмоции. Я не знаю, что ещё. Мне иногда кажется, что я единственный из нас двоих верю в искреннюю любовь до самого конца между нами двумя. Очень надтреснуто и отчаянно беру эти чёртовы щипцы в руки и пытаюсь подобрать нужны шифр, но зачастую этот шифр приходится этими самыми щипцами выбивать из тебя насильно. — Азирафаэль сделал вдох, сделал выдох, — А я устал так жить, Энтони. За пару секунд до того как рванёт, я устал. Я не хочу больше со всем этим разбираться. У меня нет столько сил. Постоянно бороться с твоими сомнениями, у меня и своих, знаешь ли, по горло. — выдал он ему очень и очень тихо. Сдержано, но. В душе ему искренне хотелось плакать от этой безысходности, от этого извечного противоречия между ними двумя. Не хватало уже на всё это места, нервов, чувств. Только-только успокоишься, присядешь и вот опять. Стрельнет где-нибудь. И. Вроде бы сейчас так сильно не стреляло, право, но то как до этого Азирафаэля хорошенько огрели палкой по самое нихачу очень сильно сказывалось на его состоянии сейчас. Достаточно было всего лишь одного какао, чтобы он разрыдался или как минимум завыл. Отчаянно и надрывно, но. Из благости и уважения к своему собеседнику он всё ещё старался держать лицо. Потому что он специально ходил на улицу гулять под дождём, чтобы остудить свою сука голову и посмотрите: разве это ему хоть чем-нибудь помогло? Он как был ужасно злым так и остался. Если не стал ещё злее. Или раздражительнее? Или печальнее? Что он вообще испытывал в моменте? Азирафаэль не ведал, знал только одно: шаг в сторону и будет взрыв. С его стороны. Самый и самый настоящий. Такой наверное, который Энтони Дж Кроули от него ожидает всю жизнь и с каждый разом всё подначивает и подначивает. Такой взрыв, когда ты уже в слепую берёшь свой огненный меч и машешь из стороны в сторону уже не обращая внимания на всех окружающих, просто в какой-то надрывной и слепой ярости. Или отчаянии или в собственном ли сумасшествии? Лишь бы от тебя уже все отстали и не трепали больше твои нервы просто так. А лучше заткнулись совсем-совсем и навсегда-навсегда. Энтони уже более раслабленно залез на диван с ногами. Настроение его было весьма и весьма шальное, то ли после какао, то ли ещё по какой-то ему неведомой причине, но. Та надломленность ситуации, что он ощущал всё это время — куда-то для него исчезла, растворилась ли или преобразовалась. Он не ведал, что с ней произошло, но от чего-то за последние несколько разговоров с Азирафаэлем — в голове его наконец-то появилась хоть какая-то сука ясность. — Я. Не то чтобы держу руку на взрывчатке. Ангел, — он сглотнул, — всё моё существование это буквально один большой взрыв. Сверхновой как не иначе. Я привык. Что. То что тебе до безумия нравится у тебя через момент забирают. Не оставляют даже маленькой паршивой звёздочки. Кидают то в одно место, то в другое, но в итоге ты с этого никогда и ничего не имеешь. Да и не должен вроде как. Не человек или. Понятия не имею. У нас вообще не должно быть своей собственности? Но душа. Хотя бы душа должна же быть своя? Некая определённость? Хотя бы имя? — взглянул в серо-голубоватый ускользающий от змеиных взгляд демон, — хотя бы имя, Азирафаэль, — прошептал это змий, — и то. Оказывается мне нельзя было оставить себе на века. А то, что дают, вызывает скорее отторжение, чем принятие после всего, что ты потерял, — он замер, дёрнул носом, сомкнул руки в замке на правом колене, что придвинул к себе и продолжил: — поэтому я подумал: почему бы не придумать своё. Такое, чтобы нравилось только и только мне, и которое никто не посмеет у меня больше отобрать. Потому что в общем-то оно слишком для других не значительно и не существенно, в отличие от тех творений, что у меня уже забрали. И нет, тема с тем, что со всеми надо делиться со мной больше не прокатывает, я жадный, Азирафаэль, просто до ужаса. Я и до любви на самом деле очень и очень жадный. Поэтому я постоянно ставлю ва-банк и говорю себе: либо всё, либо ничего. Или заберу полный куш или буду разбит до самого естества. Разбитым мне быть надоело, поэтому я выбрал позицию выжидания. Которая тебя часто ужасно бесит. Что ж. Я не идеален. И никогда не претендовал на твой идеал. Я постоянно боюсь всё разрушить и терплю до последнего, пока не взрываюсь настолько, что уже всё разрушить хочешь ты. И. Честно говоря. Я тоже ужасно устал. Очень и очень сильно. Непомерно устал. Мне кажется я даже терпеть и выжидать тебя не так устал, как от всего вот этого вот, — всплеснул он руками под конец. — И я вижу как тебя это всё во мне бесит. Но я не могу без этого, Азирафаэль. Понимаешь? Я. Не. Могу. Я никогда не получал то, чего я хотел. А если и получал то это была лишь бета-версия, подразнили, поманили вкусной конфеткой, а там оказывается условия с долговыми контрактами. И так сука во всём. Я понятия не имею как это спокойно. Вся моя жизнь это сплошной взрыв с самого Зарождения. Тут пошутил, там пошутил, сделал что-то забавно-безобидное, а Бог уже не знаю. Выгоняет людей из Эдема. Кайф! Азирафаэль вздохнул. Тихонечко так. Обреченно-заёбанно-устало. У него осталось лишь два выбора: сказать мягко и деликатно, как он и делал всегда, или сказать наконец-то уже честно. Так как он думает на самом деле. Азирафаэль хмыкнул, покачал головой. Нервы его были на пределе, на каком-то тонко рвущимся атоме мира, наступишь как-то не так и пойдёт уже отрицательный заряд, а то и отрицательное значение. Антивещество или антиматерия. Чёрная дыра появится. Вот прямо сейчас подле его ног. И затянет их обоих в пропасть из которой выхода уже просто нет. Ни стен нет, ни дна, ни ощущения себя самих. Пустота размером с Бога, если не больше его самого. И всё схлопнется. Раз и не было ничего. Ни всех этих бесконечных блядских разборок, ни ангелов, ни демонов, ни их злополучной какой-то злоебучей проклятой просто во всех местах сука любви. Настолько блядь изматывающей, настолько душащей тебя изнутри, что Азирафаэль открыл в каком-то отчаянии рот и в сердцах наконец произнёс: — Знаешь, Энтони, я больше так не могу. Слушать всё вот это вот. Каждый раз. Слушать какой ты несчастный, как тебя били больше всех. Как тебе плохо просто везде, где не дотронься. Везде. Абсолютно везде. Тут я должен быть внимательным, здесь. Тут выжидать. Годами может. Столетиями. Ли. Выгадывать. Угадывать. Вызнавать. Интуитивно чувствовать. Быть всегда начеку. Быть аккуратным. Осторожным. То не делай, это не говори, так себя не веди, тут слишком, тут мало, тут мне нужно это, тут то, здесь ты плохой, потому что сказал что-то не то, подумал как-то не так, имея абсолютно иную систему ценностей рядом с тобой… Говорил всё это Азирафаэль уже практически сквозь зубы, плотно сжимая обе руки в кулак. — А где же во всём этом я?.. — кинул он на него взгляд, — где место для меня?.. где можно уже сказать как я испугался за тебя, как переживаю? Как тревожусь? Что я чувствую вообще по поводу и без?.. Энтони, я устал постоянно достраивать свою Личность об тебя. Почему я вообще должен что-либо достраивать и менять в себе ради тебя? Слушать тебя, быть внимательным?.. ведь стоит мне отвернуться, потерять хватку как… ты достоин сочувствия во всех местах сразу, а я как будто бы, знаешь. Я выдумал будто бы и мне больно тоже. Я будто бы не достоин об этом даже заикаться, это, будто бы, знаешь. Такое не значительное по сравнению с тем, что испытываешь ты, что. Мне априори лучше бы, не знаю. Заткнуться насовсем. Или помалкивать. Быть может я вообще выдумал, будто бы мне где-то больно? Или слишком придаю этому большое значение?.. быть может я любовь свою выдумал к тебе и всё, за что бьюсь, это какая-то фантазия в моей голове, а вовсе не чувство и не эмоция? Просто мысль, раздутая до сумасшествия. Игра случая. Бессмысленность. Потому что в последнее время, слушая вот это вот всё: Я больше не испытываю ничего кроме страха, бесконечной усталости и полнейшего ступора, Энтони… Выдохнул он напоследок и Захотелось уйти В постель ли к себе или из дома вообще. Или. На небо. Вернуться. С концами. Набросится на какую-нибудь должность и послать к чертям всю эту землю восвояси. Глаза б её Азирафаэля больше не видели. Что б он уже забылся где-нибудь и в чём-нибудь другом подальше от этого злополучного места. Подальше от Кроули с его тараканами в голове и от своих собственных тоже. Стать светом, развоплотиться обратно и. Плевать уже на книги, на музыку, на еду. Плевать уже просто на абсолютное всё. Просто плевать. Потому что конкретно это дурацкое сохранение в его игре не проходимое. Он не знает как на таком уровне хардкора пройти эту игру без больших потерь. Лучше сдаться полностью и целиком. Признать поражение и больше никогда и никогда не воевать с такими как… Энтони Дж Кроули. Потому что мир с такими не заключается никогда. Проще самовыпилиться или застрелиться самому. Нет тут никакого решения. Только разворот-поворот, а дальше как станется. Добровольное сожжение как говорится. Полная аннигиляция. Ну или хотя бы. Капитуляция. И бесконечно проигранные бои. У которых не было никогда ни положительной динамики, ни исхода. Лишь потери. Невероятно огромного и вселенского масштаба. Абсолютно бессмысленные, кровавые, резня друг друга под дых и в самое сука сердце. Азирафаэль подтёр пару слёз рукой. Всё перед его глазами рушилось. Трещало, скрипело, разваливалось. Падало в самый-самый низ. Он больше не видел решения. Он больше не видел ничего. Хорошего или плохого. Был только мрак и тьма. Из которых он так устал вытягивать их двоих, так устал. Так до ужаса ЗАЕБАЛСЯ Не было у этой истории больше хорошего конца. Всё. Сколько он бился-бился, старался-старался. Не было его НЕ БЫЛО НИКОГДА. ЕГО НЕ БЫЛО НИКОГДА, АЗИРАФАЭЛЬ НИКОГДА. Кроули молчал. Он сидел, смотрел на ангела и молчал. В нём тоже по ощущению что-то рушилось, но что: он не имел ни малейшего представления. То ли собственные заблуждения, то ли иллюзии, то ли представление о том, какая должна и обязана быть любовь. Или и не любовь и вовсе. То что они называли когда-то ЕЙ? И куда им вдвоём теперь было идти и что делать, и как двигать дальше? И двигаться ли? И стоит ли вообще? — Ну что. Конец?.. — тихо поинтересовался Азирафаэль сквозь слёзы, что всё подтирал невзначай пальцами, отвернувшись от демона. — Конец «чего»? — на всякий случай уточнил Кроули. — «Нас», — тихо выдохнул ангел, шмыгнув носом. — Только если, — демон поджал губы, — старых. — А тебе нужны какие-то… новые? — рассмеялся устало Азирафаэль. Кроули ковырял пальцами своё колено и очень сосредоточенно туда смотрел, собирая таким образом воедино все свои разрозненные по закоулкам сознания мысли. — Мне нужен ты, Азирафаэль, любой. — У нас с тобой ничего не получится, — покачал головой ангел, очень уверенно покачал головой. Бескомпромиссно. — С чего ты взял? Мы неплохо справлялись до сегодняшнего момента. Очень даже… ну не без потерь, но тем не менее… — За мой счёт. Я так больше: не хочу. Кроули поджал губы. — Ну и не надо за твой, можно вполне себе… — За твой тоже не хочу. — строго перебил его ангел. Энтони попытался найти хоть какой-либо компромисс во всем, что на него навалилось в моменте. Ощущение будто бы целый танк. Проехался. Или каток. Он аж согнулся слегка и тяжело выдохнул. — Ну… — сделал змий вдох. Дальше не думалось, но он попытался, — тогда давай искать… компромисс?.. — Его нет, Кроули. Просто нет. Нет его, понимаешь? — обречённо спокойно выговорил это ангел. С неким смирением на душе всё таким же бескомпромиссным. — Ну не может быть так, что решения нет совсем, — аж нахмурился Кроули. — А вот так, его нет, — запротестовал ангел, — просто нет и все. У нас с тобой всегда будет вот так. А я так устал. Я так больше не хочу. Я настолько так больше не хочу Энтони, что уж лучше, честно говоря, никак, чем вот так. Змий облизал зубы. — Ну вот в чём я был не прав? Что мне нужно изменить? Меньше жаловаться, больше слушать тебя, что, Азирафаэль, просто что? Ангел вздохнул. — Да ни в чём. Просто. Мы слишком разные вот и всё. — Раньше тебя это не очень-то сильно и останавливало, моя любовь. Азирафаэль прикрыл глаза и закачал головой. По щекам снова стекли слёзы. — Нет между нами любви и не было никогда. Мы просто это с тобой выдумали от одиночества. Вот и всё. — он сглотнул и повторил значительно тише: — вот и всё. Энтони аж опешил от чужих умозаключений. — Может просто её форма видоизменилась для тебя, а не сама Любовь исчезла куда-то вдруг в никуда? Азирафаэль посмотрел на него с искренним недоумением. — Я не понимаю тебя, Кроули. Змий поджал зубы. — Раньше. Мне было достаточно только лишь одного твоего взгляда, чтобы я. Испытывал к тебе любовь. Твоего взгляда и. Кучи обидных слов после в мой адрес, за то, что я сделал что-то там не так или сказал то, что тебе не нравится. Но.Один взгляд покрывал и оправдывал всё это. И я называл Любовью всё, что касалось тебя. Не важно плохое или хорошее. Всё, чем ты являлся и любое твоё внимание являлось для меня Любовью, Азирафаэль. А потом. Я. Видоизменил её облик и понимание и. Любви в миг стало ужасно мало. С. Твоей. Стороны. Но. Дело в том, что её сколько было, столько и осталось, поменялось лишь то, что я стал ею называть. Её форма выражения в мой адрес. Как и мои предпочтения восприятия этой самой любви. Что мне нравится, что не нравится. И так далее. Потому что тесная близость, знаешь, это как. Обоюдное трение. Вы. Сбиваете лишние слова и поднастройки, представления друг о друге и вот в моменте вдруг обнаруживаете, что то, что называлось Любовью раньше, внезапно исчезло в никуда. Хотя на самом деле конкретно в этом моменте мне кажется и стоит наконец-то задать обоюдно друг другу вопрос: что же на самом деле такое ЛЮБОВЬ? Азирафаэль открыл было рот. Затем задумался. Глубже. Гораздо глубже чем когда-либо позволял себе раньше. — Так и что же на самом деле такое ЛЮБОВЬ, Кроули?.. Энтони улыбнулся во все тридцать два. — Понятия не имею, Азирафаэль, — покачал он головой рассмеявшись. — но точно не то, что было до этого, но то что было, мне кажется было очень и очень Похожим, но абсолютно сука не тем. Понимаешь, мой сладкий? — Я сойду с тобой с ума, если я уже не… — изнеможенно схватился он руками за голову. Кроули вздохнул. — Я не знаю, что такое любовь, ангел. Но я точно знаю, что если мы всё бросим с тобой сейчас, то там её точно НЕТ. И. Может это полнейшее сумасшествие, но. Я всё ещё хочу поискать её с тобой в этом мире. С тобой и больше ни с кем другим. Потому что мне кажется, что я больше нигде её не найду, кроме нас с тобой, Азирафаэль. Ту Любовь, что ищу конкретно я. Любую другую конечно — пожалуйста. Можно найти где угодно, но. Я хочу не такую. Я хочу… — он задумался, — ну такую знаешь, когда на душе спокойно, чтобы в жизни больше не происходило. Подлинно спокойно, понимаешь? На всех уровнях нашего мироздания, на всех концах нашего существования и истоков наших с тобой миров в обоюдном соприкосновении, в конгруэнтности обоих душ, без слияния высших я и в существовании отдельных личностей друг от друга, но при этом в абсолютном балансе друг с другом… — Зачем тебе такая Любовь, Кроули? Что ты с ней будешь делать? Ради чего?.. Энтони задумался над этим вопросом. — А нужна причина? Просто хочу и всё. Мечта может у меня такая. Вот только что выдумал, пока пытался найти ответ на твой вопрос, — сомкнул он губы. — Просто. Чёрт его знает как правильно, ангел. Но я не вижу ничего критичного между нами двумя, кроме того, что. Не знаю. Я люблю тебя как-то не правильно, выражаю неверно любовь в твою сторону, что. Тебе кажется что. Между нами только какой-то сплошной атомный взрыв. Хотя на самом деле. Я и сам не понимаю как меня нужно правильно там любить. Как выражать свои эмоции так, чтобы тебя это не задавило и как научиться выслушивать тебя так, чтобы я не умер сам. Как не растерять чувство собственного комфорта, не нарушая твой? Вот это конечно та ещё головоломка для меня. Азирафаэль. Ангел покачал головой. — Можешь меня уже никак не любить. Я правда ужасно от этого устал. Мне правда больше ни черта от тебя не нужно, Кроули. Живи как хочешь сам, а я тоже буду жить так, как я хочу сам. Всё. — Может всё-таки перерыв на недельку?.. — попробовал снова демон найти хоть какой-либо компромисс между ними двумя, что гильотиной повис над головами обоих. — Нет. Никаких неделек, Кроули. Всё значит всё. — Две недельки?.. — Я сказал: нет. — Две с половиной?.. — Число, мой милый, никак не повлияет на моё решение. Оно окончательное. И больше не подлежит взысканию или видоизменению. — Ну хорошо. Я согласен на три, — обречённо выдохнул Энтони Дж Кроули. — Ты… дурак? — не выдержал в конце концов Азирафаэль. — Да дурак, Азирафаэль, потому что месяц без тебя я точно не выдержу. Ангел посмотрел на него как на последнего идиота. — Что в моём: «всё кончено» — тебе не ясно, Кроули! — произнёс он с явной претензией. — Я просто не понимаю, что именно из всего, что мы с тобой обсуждали: кончено окончательно? — Можно я просто соберу свои вещи и ты подвезёшь меня до моей лавки и на этом, мой дорогой, мы поставим с тобой окончательно: точку в наших с тобой отношениях. — В том, что я теперь всегда должен тебя до неё подвозить что ли в не зависимости от ситуации или что?.. Ангел закатил глаза. — Да ты издеваешься надо мной! — Я просто не понимаю: чего ты от меня хочешь? Азирафаэль закусил губу. — Я хочу с тобой расстаться, Кроули. Понимаешь? Порвать всё к чертям. Достаточно понятно изъясняюсь, мой милый?! — Это я понял, — вздохнул демон, — но. Насколько? — НАВСЕГДА!!! — в сердцах выкрикнул это Азирафаэль. Энтони слегка прохрустел шеей и сел уже более прямо. — Что я настолько всё-таки для тебя бесячий? — ПРОСТО НЕВЫНОСИМЫЙ!!! Демон чпокнул губами. Почесал нос. — Давай перерыв на Неделю. Полный, а затем встретимся на нейтральной территории и обсудим все детали ещё раз. — Я на это больше не попадусь! Я знаю чем это всё заканчивается, Энтони! Сокрушительным и бесповоротным: НИЧЕМ. — Это осознанный перерыв на подумать, а не. Взаимная обида друг на друга. Просто перерыв. Тайм аут. И если это решение действительно то, в чём ты нуждаешься, я готов конструктивно выслушать его от тебя. — Ты говоришь как робот, будто бы ты совсем ничего не чувствуешь ко мне! Будто бы и тебе это ничерта не нужно тоже, так зачем нам с этим тянуть ещё неделю Кроули! Зачем мучить друг друга и самих себя?! — Ты меня просто хочешь сейчас развести на эмоции, но я не в том состоянии, чтобы кричать о том, как я не могу без тебя жить или как мне не наплевать на тебя. Тот кому было бы на тебя плевать, Азирафаэль, не сидел бы сейчас на диване и не пытался во всём этом разобраться. Для меня любовь, мой милый, это в первую очередь про спокойствие, про конструктивный диалог. Так я проявляю её в твою сторону настолько, насколько вообще могу. Кланяться в ноги и биться в истерике не могу, кончились силы да и. Честно говоря уже. Не тот возраст. — хмыкнул он под конец. — Как будто бы было такое время, когда ты так мог. — Я много как мог, ангел. Много как. Сейчас: предпочитаю проявлять себя так с тобой в критических ситуациях. Я предлагаю тебе компромисс, раз уж мы принимаем обоюдное решение с двух сторон, раз у нас с тобой союз. А в союзе учитывает мнение обоих. Я выслушал все твои аргументы. Я подумаю над твоим решением. Но не забывай. Нас двое, а значит, я имею право потребовать время на реализацию твоего решения в мой адрес. Быть может я найду решение за это время или соглашусь с тобой окончательно, но. Я имею право на этот перерыв, как и ты заявить о своё расставании со мной. Мне нужно время, чтобы подумать об этом. На всё нужно время. Не стоит рубить с горяча, хотя бы из уважения к тому пути, что мы прошли друг с другом, Азирафаэль. — выдал он сдержанно, устало, но ровно. Корабль его больше никуда не шатался, он будто бы уже знал, куда он плыл, видел точку их общего решения, даже различал её очертания, чувствовал, по крайней мере, что есть что-то ещё, что-то, что они оба упускают из вида, но ни у ангела, ни у демона нет сейчас той самой концентрации и внимания, чтобы это огромное препятствие преодолеть и познать подлинную суть. И возможно. Их ждал грандиозный провал. Целая эпопея фатальных необратимых событий. Точка невозврата, что зрела все эти бесконечные тысячелетия. И. Кроули стоял на самом мостике за штурвалом их космического корабля, и только он ведал, куда им следует повернуть, куда прошмыгнуть, куда направить весь этот чёртов разрушительный потенциал, кучу необузданной деструктивной энергии, куда направить ту жажду крови и войны между ними двумя, чтобы наконец-то на их пастбище жизни расцвели вместо кровавых изрезанных тел — цветы. Синие маки, васильки, подсолнухи и розы, бесконечные цветы наконец уже жизни. И смерть больше не калечила их обоих кинжалом в грудь. А трава под ногами наконец-то искрилась и пела, как и соловьи, что улетели уже давным-давно из этих краёв из-за дыма от стрельбища, смрада искорёженных тел и пороха, что не кончался, а всё сыпался, сыпался, сыпался. Кто-то должен был закончить уже наконец всё это. Это невидимую войну между ними двумя в каком-то тайной крае их сердца. В самом истоке обоих душ. Кто-то первый. После исписанных листов в поисках мира, после всех нарушенных авторитетов и обоюдных договоренностей. Потерь со стороны их двоих. Кто-то должен был попробовать поступить абсолютно иначе. По-другому, так как не пробовал ещё никто и никогда доселе из них. И Энтони прекрасно понимал: если в Аду он не имеет ни прав, ни имени, ни достаточного авторитета, чтобы развернуть всё вспять или хоть как-то видоизменить события, то. У него хватает достаточно полномочий, чтобы хотя бы взять ответственность за свою жизнь. Ту. Что. Вне ада. Жизнь, где он. Сам по себе. Вместе или. Без Азирафаэля. Но тем не менее это была. Его собственная жизнь. Ту. Что он столько лет простраивал подальше от бога, подальше о дьявола, подальше от них двоих. Подальше от всех. Даже от Азирафаэля. Его собственную жизнь, за которую он вполне все эти тысячелетия нёс ответственность, но почему-то спихивал её на всех подряд, кроме самого себя. И вот именно по этой причине ему очень и очень сильно нужно было тщательно обдумать эту мысль в самом себе прежде, чем начать рубить с плеча. — Если я дам тебе неделю, ты отвезёшь меня до лавки сейчас? — Даже если не дашь, я всё равно тебя отвезу, — спокойно изрёк это Кроули. — И даже лишнего слова не скажешь?.. Кроули улыбнулся. Он бы с ним сейчас поспорил бы. Выебнулся бы. Нашёл бы какую-нибудь фразочку. Но. Сколько раз он так делал и что, как будто бы что-то от этого сильно видоизменилось? Поменялось? Стало лучше? Он покачал головой. — Не скажу, моя любовь. — Ты меня сейчас этим раздражаешь. — Чем именно? — Этим обращением. Кроули пожал плечами. — Прости?.. Ангел покачал головой. Нужно было уже что-то решать. Поэтому он, вздохнув уже спокойнее, произнёс: — Поехали тогда сейчас, чтобы не тянуть со всем этим. — Хорошо. — точно так же спокойно ответил Энтони. Ангел уставился ему в глаза, демон уставился в ответ. Так они и смотрели друг на друга практически не мигая. — Скажи хоть что-нибудь, — тихо прошептал в какой-то момент ангел. — Относительно чего?.. — Относительно моего ухода. — А что я должен тебе сказать?.. Азирафаэль открыл было рот, посмотрел на него несколько шокировано, рот его чуть дёрнулся в псевдо улыбке. — Ну хотя бы. Хотя бы. Попытаться остановить меня? Неужели тебе настолько сейчас всё равно? Энтони всмотрелся очень внимательно своим выжигающим жёлтым в серо-голубой. — Ну скажу я: не уходи. Как будто бы это что-то изменит сейчас в моменте, моя любовь. — Может и изменит, — тихо прошептал Азирафаэль. Кроули молчал какое-то время, тщательно подбирая слова под следующий вопрос. Здесь было ощущение фатальности той ошибки, что он мог совершить и одновременно не было. Штилем стояли все их корабли. Никто ни в кого больше не палил из пушек. Кажется, даже кто-то их них двоих поднял наконец-то белый флаг, если даже не одновременно оба. — А чтобы ещё изменило твоё решение, моя радость? — очень мягко поинтересовался змий, насколько этой мягкости и нежности ещё хватало в его иссохшем от времени и бесконечных войн сердце. Азирафаэль засуетился. Завис. Забегал взглядом. Тень сомнения проскользнула на мгновение на его лице. — Может если бы… — он сжал пальцы на коленях, — ты меня… — закусал нижнюю губу изнутри ангел, вернул на мгновение взгляд к спокойному жёлтому и слегка надтреснуто и пристыженно произнёс: — просто-напросто обнял, Энтони?.. И сказал, что. Я тебе очень и очень сильно нужен и. Ты не хотел бы, чтобы я от тебя уходил и. Как я для тебя важен. И всё, что я делаю для тебя приносит тебе искреннюю радость и ты правда счастлив просто от того, что я у тебя есть. И больше в общем-то тебе ничего от меня не надо. Этого достаточно просто. Быть. — произнёс он тревожно-печально и размазано. Губы у него аж задрожали от собственных слов. — Я наверное прошу от тебя всегда. Так непомерно много, да? Энтони? Слишком много, чтобы нам двоим наконец-то стало достаточно, да? — спросил он это тихо, спокойно, пока с его глаз упала парочка слёз куда-то в пустоту собственного сердца ли или того раздрая, что был у него на душе. В ожидании какой-то извечной ласки с чужой стороны, каких-то объятий, прикосновений, пальцев рук. Поцелуев. Ответной близости. Теплоты. Что не хватало в общем-то ангелу практически никогда, потому что большую часть жизни он был этим практически всегда обделён, а когда однажды его коснулись: абсолютно и бесповоротно потерял от всего этого свою сука голову. Он просто сошёл от такой любви с ума. И все его лимиты изничтожились в никуда. И больше. Больше пожалуй ему и ничего не приносило этого самого удовольствия, он будто бы зациклился на этих их самых касаниях. Извёлся от невозможности касаться столько, сколько ему хотелось бы самому и в итоге поставил крест на своё желание и на желание того, кто постоянно неосознанно тянулся к нему. Но больше не был способен столько дать, сколько просил Азирафаэль. Сколько постоянно он требовал этой самой любви от Кроули. В виду той постоянной нужды и скудности, что он испытывал всю свою жизнь. Той холодности, что его постоянно окружала среди ангелов на Небесах, среди людей на Земле, которых невозможно было коснуться. Он хотел касаться. Хотел. Инициировал столько раз и постоянно от этого сбегал. А тут в миг такое распробовал, что. Кажется действительно бесповоротно и окончательно сгорел. До самого тла. Любовь их, честно говоря, страстная абсолютно вскружила Азирафаэлю голову, снесла к чертям все запреты, все ограничения, всё хорошее и плохое, вынесла из этой реальности и. Ангел просто не знал, как это урегулировать и как постоянно получать свою положенную дозу, чтобы не сойти с ума от ожидания этой ответной ласки ещё какую-то дрянную тысячу лет. Но Энтони не мог ему дать столько, сколько болело у Азирафаэля за все шесть тысяч лет этого воздержания, этой скупости, этого бесконечного заедания, этой нехватки самого себя, извечно оставленного там позади и недолюбленного самим собой же. Не поддержанного, не обнятого, не зацелованного, не любимого. Того, кого Азирафаэлю не хватило за все эти тысячелетия в бесконечном одиночестве в своей голове, того, кого он постоянно выжидал в этом ледяном Раю. Кто распахнул бы врата его застывшего Рая и выпустил бы его в этот безумный тёплый многострадальный, но такой солнечный мир. Кто всегда бы нашёл эти нужные для него слова поддержки, кто подставил бы плечо, когда он больше не смог бы идти, да-да, именно того, того самого ему не хватило. Того себя, кто любил бы себя достаточно, что бы признаться самому себе уже наконец-то вслух, что он просто устал быть в одиночестве, и что ему на самом деле всегда нравилось быть вдвоём с этим дурацким демоном, со всеми его выкрутасами и подвывертами и кто ужастно всегда мечтал постоянно его касаться, постоянно с ним взаимодействовать, разговаривать и просто быть. В любых его состояниях. Абсолютно любых. Господи боже абсолютно любых только пожалуйста обнимайте его иногда, говорите, что он достаточно хороший, чтобы существовать и в общем-то, в общем-то этого вполне достаточно, чтобы он простил ему абсолютно всё. Всё и даже больше. Если бы просто его обняли и сказали что он молодец. А большего. Большего Азирафаэлю в общем-то никогда было и не нужно. Остальное излишне. Можно, знаете, даже больше и не целовать. Не распалять его лимиты. Можно даже больше никогда сильно и не трогать. Без всяких там прелюдий. Излишних слов. Соитий всяких. Пару ласковых на ухо и в общем-то он готов снова вернуться в строй и попробовать что-то другое, новое. Не суетиться. Не метаться. Не сходить с ума в ожиданиях не понятно чего. Выше головы всё равно не прыгнешь. Ну куда ему ещё выше, просто прости господи блядь куда?.. Он искал не собственного сожжения и не искупления из его рук. Только лишь тепла. Тепла и ответной близости в виде ласки. Остальное излишне. Остальное сводит с ума и терзает душу, остальное Азирафаэль не контролирует и не умел контролировать никогда. Только лишь притворяться, что это не сводит его с ума. Прямо как еда в первый раз на его языке. Первая книга, что подписал ему лично автор. Ах. Всё заканчивалось этой непостижимой для него ОДЕРЖИМОСТЬЮ. Заставляя искать постоянно что-то ЛУЧШЕЕ, что-то БОЛЬШЕЕ, что-то ЧЕГО ОН ЕЩЁ НИКОГДА НЕ ПРОБОВАЛ. Будто бы всё старое тотчас приедалось, и ему нужно было постоянно повышать эту чёртову планку, выискивая что-то необыкновенное, а если этого не было, он погружался в состояние анабиоза и извечного ожидания в постоянной нужде. Ведь как только это что-то появится он тут же на это набросится и сожрёт. Обгладает каждую косточку и с удивлением обнаружит, что. Больше не способен испытывать удовольствия от своей же «еды». — Прости. Я наверное. «Невыносим», — дрогнули иссохшие губы ангела в немом крике от осознания того, насколько болела его душа и насколько была огромна и непомерна та дыра, что он нащупал в себе в моменте и насколько у него не было больше сил от неё постоянно отворачиваться и притворяться что её в нём нет. Но и сил что-то с ней делать у ангела тоже не было. Было лишь отчаяние и мольба в его глазах о прощении ли, сожалении ли. Просьбе в какой-либо помощи ли. Потому что ему искренне хотелось от всего этого сейчас уйти. Сбежать. Притвориться, что между ними с Кроули никогда и ничего не было, лишь бы не видеть эту самую в себе дыру, что мешала ему любить прямо и абсолютно естественно, что мешала ему быть уже наконец-то самим собой. Что мешала ему чувствовать эту самую чужую любовь другого и окружающего мира вокруг, потому что эта дыра постоянно отбирала у ангела так много энергии и сил, что ему самому доставались лишь жалкие крошки, крупицы не способные в такой форме утолить его истерзанное одиночеством в вечности сердце ну просто блядь никогда. И он печально уставился в никуда, просто в пустоту, у которой не было ни вкуса, ни запаха, ни даже места, но при этом какого-то чёрта она была бесконечно-звенящая и везде. Куда бы он не посмотрел, где бы не находился и куда бы ни шёл, она была вездесуща, непомерно огромна, заполняющая всё и вся, и абсолютнейше непостижима точно так же как и… «Сам Господь Бог.» Энтони уставился на него во все глаза, он прекрасно понимал о чём сейчас шла речь. Он понимал всё. И. Столько раз пытался объяснить это ангелу, но у него никогда не хватало ни сил, ни достаточного понимания себя самого, ни подходящего для этого языка. Тексты он для изречения своих мыслей выбирал всегда непомерно сложные, какие-то просто не читаемые и не возможные, труднопроизносимые вслух. Тексты, которые были понятны только лишь ему одному. Но. Для Азирафаэля это всегда было что-то недосягаемое. Точно так же недосягаемое, как и тот язык, на котором ангел ему постоянно пытался объяснить свои эмоции, чувства и мысли. Кроули конечно всегда многозначительно кивал с очень и очень важным видом но. Никогда не осознавал, что когда Азирафаэль говорит, что ему больно, это равнозначно той же самой боли, что испытывает и сам демон. Он просто по какой-то причине постоянно это сравнивал. Он думал: ну если бы я оказался в такой ситуации, я бы не чувствовал боль так, но вот зато чувствую её сейчас, а значит, моя боль сильнее. Ровным счётом, как и Азирафаэль, не задумываясь, постоянно рубил с плеча, не осознавая, что болит у них у обоих одинаково, просто в абсолютно разных местах. И всё чего им двоим не хватает — это умения друг друга вовремя видеть и слушать. Когда стоит наконец-то перестать бить друг друга и колоть в постоянно открытые раны. Которые на самом деле незримы для них обоих, если они оба не откроют вовремя рот и не скажут об этом вслух. Потому что для Энтони потрогать в одном месте это удовольствие, а для ангела в том же месте — необузданная боль. Вот и получается что. Судить по себе бесполезно. Судить по себе, равноценно отрезать половину этого мира, который абсолютно субъективен в той плоскости, что существует меж ними двумя. А их объективное зрение относительно самих себя, не изменчивое, противоречивое — не даёт за этой самой объективностью увидеть объективность другого. Которая тоже постоянна. Энтони почему-то всегда думал, что. Всё, что на них навешано сверху не имеет такого значения, что придают этому ангелы, демоны или даже люди. Кроули воспринимал всё это одним и тем же. И. Возможно изнутри оно таким и казалось. Но внешне. Имело различие. Та обстановка в которой они развивались, окружение, условия, чувствительность. Боль. Разная. И характер у них абсолютно разный. Да им даже музыка нравится разная, что уж говорить о еде и прочем. Кроули это считал случайностью. Совпадения или различия, он всё никак не мог понять, что это самое различие и определяет их основную разность. Что Кроули делает Кроули, а что Азирафаэля делает Азирафаэлем. На самом глубинном уровне он почему-то всё это время не понимал. И. Он сидел, смотрел на своего ангела в первые как-то абсолютно иначе, по-отдельности, совсем по-другому, больше не ощущая себя как часть чего-то единого, цельного, а ощущая себя как отдельность. Которая по внешним признакам и чужому состоянию была наконец-то отдельна, чтобы самоосознать, что другому существу сейчас напротив также плохого как и ему самому, но «по-другому». И это откровение от чего-то поразило Кроули в самую глубину его чёрствого постоянно самоистязающего себя сердца, он отчего-то проникся искренним сочувствием к Азирафаэлю лишь от того, что кажется наконец-то начал понимать его внутреннюю конструкцию. И что именно он в ней задел аж вот настолько, что ангелу было ужасно невыносимо просто сидеть и испытывать всё это. Такое смрадно-терзающее ощущение извечного пристыжения самого себя, просто за то, что хотел чуточку больше, чем тебе бы могли бы дать или позволить, непомерной вины, что даже, когда тебе дают эту самую злополучную любовь, тебе отчего её никогда-никогда не достаточно и ты не знаешь что с этим сделать, чтобы заткнуть в сердцах этот крик из самых низов твоей затхлой скукоженной от извечного ожидания хоть чего-то хорошего: души. Когда стыдно вслух уже просить о том, чтобы обняли, потому что ты знаешь: даже если обнимут — ты больше не почувствуешь ничего, потому что и сам уже не знаешь как тебя там нужно обнять, чтобы тебя это удовлетворило. Чтобы перестало зудеть, болеть, тлеть. Это извечное воздержание. Да. Энтони знает, какова цена за это сумасшедшее напряжение. И как больно, когда снимаешь этот запрет. Настолько больно, что лучше никогда и не касались бы тебя вовсе. Потому что ты словно голодный зверь, больше не чувствуешь наслаждения. А пихаешь в себя побольше, лишь бы заткнуть эту дурацкую боль, что оказывается пряталась всё это время за этой дверью под названием «воздержание». Наслаждением здесь вовсе уже и не пахнет. Тут до наслаждения просто уже не дойти, когда такая на душе… …пропасть. Бездна. Дыра. Пустота. И поэтому, когда ты её наконец-то видишь: хочется сказать, что лучше бы я не любил никогда, чем так. Чем то, что сделал с собой от невозможности выразить и получить эту самую любовь столько непомерно долгих лет. Потому что та цена, что я заплатил за своё молчание на устах, непомерно огромная, невозможная. Настолько не вмещаемая, что лучше расстаться, накричать друг на друга, задушить или убить обоюдно друг друга, чем попросить у себя прощения за всё это блядство, что устроил когда-то давно у себя в голове. Ах, как же обезоруживает любовь, и как же не возможность её получить и выразить заставляет точить тебя ножи против своих же. Поднимать мечи, устраивать войны, резать друг другу глотки, лишь бы не признаться вслух от чего ты бежишь на самом деле. Чего ты боишься получить на самом деле? Зачем исполнение их желаний, если можно просто изрезать те куски себя, что когда-то кричали о том, что не могут без этого жить. А быть может попросту «не хотят» без этого жить? Кроули вздохнул. — Я тоже «невыносим», Азирафаэль, точно так же как и ты. — Я уверен, что я в большей степени. Энтони поджал губы. — Меры не существует, Азирафаэль. Мы невыносимы одинаково по отношению друг к другу просто. По-разному. Вот и всё. — И что, так будет всегда, да? Куда бы мы не пошли — это будет всегда настолько невыносимо по отношению друг к другу?! Кроули замешкал. — Мне не невыносимо сейчас рядом с тобой, я просто пытаюсь понять, что ты чувствуешь, чтобы перестать такому тебе постоянно безпричинно причинять боль, лишь потому что мы в корне с тобой разные. Вот и всё. Спасти я тебя не могу. Чем-то помочь тоже, но. Я могу хотя бы не усугублять. Я могу хотя бы попытаться понять то, что у тебя так зудит там внутри, чтобы из любви к тебе не резать каждый раз это место ножом. Я требую постоянно от тебя быть бережным по отношению к себе, чтобы я смог тебе довериться, но замечаю, что и сам ввиду твоего незнания самого себя и быть может этой самой чрезмерной наивности, пользуюсь твоей открытостью и постоянно тебя раню. Я подумал о том что, возможно, мне не хватает чуть большей аккуратности по отношению к тебе, раз я вижу твои слабости, я бы мог просто перестать постоянно на них давить, и я бы мог проявить к ним уважение и любовь. Быть может тогда бы, ты меньше хотел сбежать от меня в таких критических ситуациях, потому что видимо я постоянно здесь причиняю тебе одну и ту же боль, поэтому тебе хочется всё перечеркнуть и разорвать со мной тотчас, нежели открыться чуть больше, чем ты когда-либо позволял. Потому что я не способствую твоему доверию Азирафаэль, я постоянно эксплуатирую тебя под свои нужды и нарушаю твой комфорт. — изрёк это демон совершенно спокойно, пока ангел молча это всё слушал и его, честно говоря, трясло и колотило от того, что вытаскивал из него демон. Пару слёз стекли по его щекам и. Ангел не мог озвучить то, что застыло у него на губах ему. Просто не мог. Встал в ступор и бесконечно долго смотрел. Кроули попытался понять этот его пронзительный взгляд, эту его немую реакцию. Потому что он и сам столько шифровался от Азирафаэля годами, а затем тот просто брал и начинал наконец-то озвучивать их общие проблемы вслух и. Становилось как-то легче, что не надо лезть через самого себя и выдавливать все эти слова из своей глотки, потому что он скорее удавился бы, чем озвучил то, что испытывал. Слишком страшно было быть пристыженным и осуждённым. Самим собой ли или же Азирафаэлем, которого Кроули выдумал в своей голове. Вот и ангел видимо смотрел на него молча и не мог выдавить ни звука. Не мог доверить то, что его скрутило и выворачивало, потому что это было не так больно, как высказать Энтони реальное положение вещей. — Ты чувствуешь себя обманутым, разве не так? — попытался перевести чужое выражение лица демон, — каждый раз открываешься мне, а я. Вместо поддержки разворачиваю тебя против себя же или перевожу всё внимание на себя и. У тебя пропадает всякое желание даже пытаться высказаться как-либо в мою сторону, разве не так? Азирафаэль хотел бы с ним поспорить или отвести от него взгляд, но вместо этого он тупо и безмолвно продолжал смотреть сквозь всё, и особенно сквозь жёлтые змеиные пронзительные глаза. — И тебе надоело, что всё только и делает, что крутиться вокруг моих чувств, а твои как будто постоянно принижаются, твоим постоянно нет место в нашем с тобой союзе, потому что понимание и осознание есть только преимущественно в мою сторону, потому что я более экспрессивный, а ты сдержанный, но это вовсе не значит, что ты не ощущаешь всё точно так же как и я: резко, глубоко и пронзительно, ты просто не успеваешь это никак выразить, я никогда не даю для этого достаточно времени и места. И на самом деле тот кому почаще следовало бы выходить гулять чтобы остыть это не ты, а я. Разве не так, Азирафаэль? Ангел отвернулся отчего-то на этом самом моменте и подтёр пару своих слёз большим пальцем возле глаз. Говорить он всё ещё не мог. То что ему пытался объяснить Кроули или перевести исходя из общего самочувствия Азирафаэля — ангел всё ещё никак не мог выразить. Для него это было настолько не позволительно, настолько под запретом, настолько неправильным, что даже слышать свои собственные настоящие задавленные мысли из чужого рта было не просто невыносимо, а можно сказать вершиной того стыда, что только мог испытывать когда-либо ангел, после стольких лет замалчивания наедине с этим демоном. Да наедине с кем-либо другим ещё. Даже другие казалось на Небесах были более честны в своих эмоциях, чем Азирафаэль. Он умел только улыбаться пожалуй искренне, пока по его наивности так сильно не настучали, что теперь он и в этой своей эмоции больше не уверен. Он вообще больше не уверен в том, что у него есть какое-либо право требовать что-либо и предъявлять в чужой адрес. Сам сколько раз просил Энтони не гнать, но в итоге что? Разогнался так сильно, что задавил другого. Ему ли теперь жаловаться, что его чувства не берут в расчёт, что ему не дают чуть больше времени на понимание самого себя, когда как он постоянно прокатывается по самому основанию демона и не понимает, от чего тот постоянно так верещит и возмущается. Лучше бы мол подумал о чувствах самого Азирафаэля. Да. Цокнул ангел, сжал зубы. Подумал. Конечно. Всю жизнь с него требовал то, чем сам же в первый момент пренебрег, а затем ещё и надсмехался. Разве это можно вообще было назвать правильным выражением Любви а сторону демона? Вот это вот? Желание утереть ему нос или задушить, почевать на вершине, доминировать над ним, манипулировать его чувствами и слабостями, давить на самое больное, что только в нём есть, чтобы на фоне всего этого почувствовать себя чуточку лучше и достойнее. Прижать к земле, изничтожить, изрезать. Разве это можно было называть правильной Любовью в его сторону, Азирафаэль? — Какой смысл с ними как-либо считаться и учитывать их, если я постоянно делаю тебе больно?! — Так и я делаю тебе больно, Азирафаэль, но ты почему-то с моими считаешься, а я с твоими — нет. — По-моему ты только и делаешь, что с ними считаешься, мой милый, это я недостаточно проницателен в твою сторону, я что-то постоянно делаю не так в твою сторону, из-за чего у нас всё постоянно рушится и рушится, и рушится… и я устал от всего этого, Кроули, я устал постоянно наблюдать как всё рушится прямо на моих глазах, а я… я не в силах больше это никак ни починить, ни склеить, ни сделать в общем-то ни-че-го! Энтони вздёрнул брови. Он конечно привык, что между ними частенько бывали стены, но конкретно эта казалась ему не пробиваемой. Какой-то просто стальной толщиной в пару метров, если не ещё больше. Не обойти, не объехать. Переговоры только по телефону в ограниченное время на ограниченное количество слов, а дальше связь резко обрывается и… — Но разве смысл не в том, насколько нам что-либо было весело строить вместе? — Но хочется, чтобы это стояло как минимум на века! — Ничто не вечно, Азирафаэль. Даже мы в своих изречениях, мыслях и постоянных поисках. — И это по-твоему хорошо?! Куда нас однажды приведут все эти паршивые поиски?! — Не важно куда, — задумался на мгновение Кроули, — важно с кем и как. Разве нам было так ужасно плохо всё это время вместе? Хуже, чем если бы всю оставшуюся вечность по отдельности? Неужели по-твоему всё стало в десять раз хуже, после того как мы наконец-то с тобой сошлись? Неужели было намного проще и легче, когда мы годами молчали? Неужели то, что происходит сейчас между нами хуже, чем то, что мы имели скажем. Пару мгновений назад? Азирафаэль вздохнул. — Не хуже но. Я. Не выношу такого себя. Я терпеть не могу такого себя и я не понимаю, почему ты сейчас поощряешь такое моё поведение. — А я тебя такого люблю, — просто выдал ему Энтони. Ангел покачал головой и ухмыльнулся. — Я не верю тебе, Кроули, — просто выдал он. — Чего ты хочешь, Азирафаэль? Чтобы я тебя признал самым плохим ангелом на земле и оставил уже наконец в покое? Азирафаэль вздохнул. — Нет и да, — он ухмыльнулся, — я не знаю, Энтони я. В тупике. Мне как будто бы хочется, чтобы кто-то меня переубедил. Подсветил мне другую сторону мира, обезоружил, развернул. Против себя же. Чтобы я снова поспорил с собой, назвал себя дураком за то, что думаю про себя так плохо, что всё на самом деле не так. Так хочу знаешь, обесценить ту боль, с которой сталкиваюсь снова и снова, и снова. Что не даёт мне нормально дышать. Я не хочу чтобы эту сторону меня любили. Я хочу чтобы её искренне возненавидели вместе со мной, и мы вместе наконец-то её уже убили. Вместе. И быть может тогда бы мне полегчало. Если бы я уже наконец-то её придушил. Но. В глубине души она бьётся в истерике и постоянно спрашивает меня: «за что ты так сильно ненавидишь меня, Азирафаэль? За то что я просто их всех любила так? За то что и его я люблю точно так же? За то что я просто нуждаюсь в твоей любви? За что ты меня ненавидишь, за что ты мечтаешь меня изничтожить и задушить, Азирафаэль?» И я не нахожу в себе сил и ответов почему. И тогда я начинаю ненавидеть другого себя. А тот другой тоже задаёт мне аналогичные вопросы и. Когда я остаюсь с этим наедине я могу лишь нервно перебирать каталоги книг или расставлять по полкам одни и те-же книги сначала по алфавиту по названиям, потом по авторам, потом я придумываю что-то ещё, чтобы меня в конец отпустило и я задумался о чём-то другом. И так до бесконечности. Замкнутым кругом и выхода из этой комнаты, что я хожу вокруг кругами — его просто нет. В моей голове нет. Сколько бы я не бился и не пытался найти решения. Его просто нет. Пустота, стол, комната: я хожу кругами и одно и тоже, одно и тоже. Были бы может если бы лабиринты, я хотя бы мог себя чем-то там занять, а так. Бесконечная нескончаемая тюрьма в вечности по ощущению на пару миллиардов лет. — уставился он устало в окно, дождь наконец-то уже прекратился и кажется даже начинало потихоньку светать. Но явно не в голове Азирафаэля, там всё было так же непроницаемо, глухо и темно. Последняя лампочка, что ещё горела вдруг резко заморгала и вид его измученный и изнурённый выглядел совсем уж несчастно. Он больше не знал уже как можно себе помочь, как выбраться оттуда, где он застрял, как найти силы увидеть этот чёртов свет в конце тоннеля, и где вообще был этот чёртов туннель? Лично у него была квадратная тусклая квадратная комната без окон и дверей. Какой-то пустой лист на точно таком же квадратном столе и больше в общем-то ничего, кроме дурацкой моргающей лампочки. — Азирафаэль, — попытался поймать змеиным ангельский серо-голубой, — а если этого выхода на самом деле нет, то. Что тогда?.. Ангел засуетился. Забегал глазами. — Ну значит всё. — Что всё? — Значит я не справился. — С чем ты не справился? — Со своей жизнью. — А с ней нужно как-то справляться? Я думал её нужно просто жить, ангел. — Но… не так же, — пренебрежительно взмахнул рукой Азирафаэль. — Так это как? — Бессмысленно. В постоянных ссорах. Напряжении. Непонимании, что делать дальше, в постоянном смятении и страхе совершить нечто абсолютнейше фатальное! — Даже если у тебя больше не осталось сил бороться с самим собой? Ангел сглотнул. — К чему ты клонишь? — К тому, что даже если ты не нашёл этот самый выход, это не повод наказывать себя отказом от нашей с тобой близости. — Я не наказываю себя отказом от нашей с тобой близости. — Если бы это было действительно так, я бы уже давно тебя обнял, Азирафаэль. — Для того, чтобы меня обнять, Кроули, нужно хотя бы встать. Энтони ухмыльнулся и покачал головой. — Ты не понял, Азирафаэль, я буквально не могу тебя обнять, даже на словах ты мне не даёшься. Ты держишь такую огромную дистанцию между нами, что я чувствую будто бы если коснусь тебя, ты того себя в этой злополучной комнате просто прирежешь за то, что он посмел нуждаться в моей любви, когда так и не нашёл этот чёртов сука выход. Которого тот кто его туда поместил, никогда его там и не подразумевал. Ты понимаешь о чём я сейчас говорю тебе, Азирафаэль? Ангел закусил губы. — Ты хочешь чтобы мы опять поругались с тобой, да? — Я хочу, чтобы ты наконец-то уже увидел, что я не считаю дураком в тебе ни того, кто так отчаянно нуждается в моей помощи и поддержке, ни того, кто запер его там и надсмехается над его невозможностью выйти из ситуации, в которой изначально заданы условиях в которых решения нет. И я понимаю их обоих, ангел. Я понимаю, почему ты запер себя там, потому что задача, которую ты придумал не имеет решения, но ты не хочешь слушать ту часть себя, которая говорит тебе о том, что ей нахер не сдался этот тупой выход, она не знает решения, ей оно не интересно, она хочет просто ебучей сука любви из любимых рук и похуй, где её там заперли, похуй уже на каких условиях, дайте хоть немного капельку тепла, хоть самую малость, но. Пока ты не разрешишь ей, не найдя решение, наслаждаться этой грёбанной жизнью ты останешься заперт в этой тупой комнате навсегда! — Я так не могу. Всё всегда должно быть закончено в срок, Энтони. Чётко, строго. Вовремя. Иначе это тогда не жизнь, а какое-то её подобие. — Ангел. Ты постоянно живёшь в какой-то демо-версии того, как всё должно быть. А что если это уже и есть твоя реальность? Что если нет никакой другой? Лучшей? Прямо как Ад и Рай ждали, когда начнётся их жизнь на Земле после Армагеддона. А что по итогу? Жизнь так и прошла, а он так и не наступил. Почему ты не можешь просто наслаждаться тем, что имеешь прямо сейчас? Почему ты не можешь наслаждаться в полной мере, какой ты хотя бы сейчас? Когда на горло больше не давит всё это наше блядское Начальство и когда наконец-то еб твою мать можно реально начать по-настоящему жить! Когда эта самая комната была у нас не в голове, а в реальной жизни, понимаешь? В реальной! А сейчас можно уже наконец-то не знаю. Фонарики по стенам развесить, скатерть на стол нацепить. Попялиться в окно вдоволь. Почему тебе нельзя просто уже наконец остановится на чём-то одном? Перестать постоянно искать этот идеальный вариант того, как должны выглядеть наши отношения? Что если этого идеального варианта не существует вообще нигде, никогда и ни в каком сука виде и можно читать бесконечно книги и смотреть сериалы, а у нас всё равно будут свои тайминги, свои эксцессы, дурацкие ссоры из-за дурацкого какао и на фоне всего этого блядства в сравнении будет казаться что с нами что-то не так, — аж встал Кроули на запале с дивана и активно зажестикулировал, — но смысл то не в том, как мы выглядим со стороны, а в том как мы чувствуем себя вместе друг с другом. В ссоре ли, в радости ли, в ахуительном сексе, или в печали, в том как мы проживаем обоюдно гнев, — ударил он себя кулаком в грудь, — смысл то блядь даже не в том, сколько нам было плохо или хорошо друг с другом, а как мы разговаривали в эти периоды друг с другом, и как себя повели в критической ситуации. Буксуют все, Азирафаэль. Это нормально не знать, где выход. Не нормально запрещать себе из-за этого любить. Потому что в любви мы, ангел, больше всего нуждаемся именно в те моменты, когда нам кажется, что мы её больше всего недостойны, Азирафаэль. Ангел вздохнул и отвёл от него взгляд, прикрыл глаза на мгновенье. Смаргнул пару слёз. Затем посмотрел на него настолько несчастно, что у Энтони аж закололо сердце. Заныло, заболело всё изнутри. — Больше всего нуждаемся, когда мы больше всего её не достойны? — тихо повторил это ангел. Демон осторожно кивнул. — Я конечно же с этим утверждением не согласен… — с трудом сквозь дрожащие губы выговорил это Азирафаэль, — но как знать, быть может только это является моим выходом из задачи в которой нету решения. Энтони протянул ему руку. — Пойдём. — Куда?.. — Будем обниматься. — Я думаю со мной не сработает. — Если не сработает, так и скажешь: не сработало. Мы ведь ещё даже не попробовали. — Смешно это всё конечно, Энтони, — неловко рассмеялся ангел. — Твоя боль не смешная, Азирафаэль, — посмотрел на него Кроули очень внимательно, — она реальная. Как и твоё сопротивление. Разреши себе такому что-то хорошее. Не обязательно всё и сразу. Азирафаэль сглотнул. — Но тогда я буду ужасно слабым и… разве можно себе такое поощрять? — Все чувствуют боль, Азирафаэль, ты ищешь выход, где её нет, и может её действительно где-то нет, но ты пытаешься заставить её перестать чувствовать там, где она будет всегда. — Думаешь это невозможно перестать её чувствовать там? Тогда бы всем нам стало бы легче… — Если ты перестанешь там чувствовать боль, то тогда ты навсегда перестанешь чувствовать какую-либо любовь, Азирафаэль. Боль это ограничитель, куда не надо ходить и где заканчивается Любовь. Зачем ты постоянно пытаешься его сломать, вместо того, чтобы себе честно признаться, что там всегда будет больно и это место нужно не видоизменять и стыдиться, а защищать от тех, кто не способен его в тебе полюбить. Не боль твоя проблема Азирафаэль, не она тебе мешает, а не способность научиться её уважать внутри самого себя. Это место, где уже пора остановится и признать: здесь нет выхода ангел. Выхода здесь нет, понимаешь? Его здесь нет. Он не нужен тебе, потому что с тобой уже всё впорядке. Ангел покачал головой, то и дело всматриваясь в протянутую руку своего демона. — Ты сильно на меня обидишься, если я его всё-таки ещё немного там у себя поищу?.. — Нет, я не обижусь, если тебе так легче: ищи. Я могу быть не прав, может ты всё делаешь правильно, но. Не наказывай себя за это, пожалуйста, не лишай себя любви из-за этого, Азирафаэль. Ангел снова покачал головой. — Не могу, Кроули, пока, я не могу. Можно я остановлюсь пока на том, что я не способен стать лучше, чем ты от меня требуешь? Демон вздохнул и в итоге присел на подлокотник кресла. — Прости. Я тоже иногда пытаюсь вытащить тебя оттуда, откуда ты меня не просил. — Он вздохнул. — Я просто хотел, чтобы ты знал, что я люблю тебя даже, когда у нас всё так сложно. Не подъемно и тяжело. Или мне только так кажется. Извини. Я не хотел на тебя давить. И за какао прости, и за неделю всю вот эту вот. И вообще. Много за что ещё. Я сам сейчас в замешательстве. Мне иногда кажется что лучшая стратегия это реально в какой-то момент просто заткнуться и ничего не выяснять. И оно то вправо, то влево а потом вроде ровно но. Когда шатает: думаешь ну всё. Так будет всегда, может всё нахер бросить, а потом… опять ровно. Он пожал плечами и уставился в пустоту. — И тебя не бесит, что ничего между нами не меняться? Энтони хотел с ним поспорить, но, он только что с ним спорил и неделю назад спорил и когда он сука с ним хоть раз не спорил. — Не бесит, Азирафаэль. Мне в кайф. Ангел поджал губки. — Это плохо если. И. Меня. Тоже… не. Бесит? Но я не уверен в этом теперь. Быть может я на самом деле всё ещё ужасно злюсь… Энтони поджал губы. — Может всё-таки по виски? — с надеждой в голосе спросил демон. — И отложим эту тему на «долго и весело»? — Затолкаем по самое нихачу и не будем вспоминать ещё пару веков точно. — важно закивал демон. — Пока обоюдно не сойдём с тобой, мой милый, с ума? — Всё что угодно вместе с тобой, любовь моя, только не эта ебливая тема снова, давай мусолить какую-то другую, ну… пожалуйста? — в сердцах уже наконец-то взмолился Кроули. Ангел вздохнул. — Доставай тогда лучше тот коллекционный коньяк, сколько его уже можно откладывать на потом?.. — устало стал массировать висок ангел. Ему хотелось просто уже напиться в дрызг и не думать больше ни о чём и никогда. — А в лавку мы… когда поедем? — уточнил на всякий случай змий. — На улице слишком сыро, — выдал тихо Азирафаэль, — вот перестанет быть так сыро и отвезёшь меня. — То есть… ближе к лету? — Летом тоже бывает слишком сыро, Энтони. — поджал он губы, — всё не беси меня, я слишком устал, чтобы куда-либо сейчас подрываться. Давай у нас временное перемирие? Или антракт. Я не знаю. Актёры разошлись по гримёркам и репетируют следующую сцену. — Может спектакль вообще отменили? Азирафаэль чуть дёрнул плечом. — Видимо были слишком плохие отзывы со стороны критиков, как не иначе. — Кассовый провал, никто не купил билеты. — Жаль-жаль, а ведь актёры так сильно старались, готовились, а какие были там декорации, а кульминация… Кроули положил свою горячую ладонь на чужое плечо. — Ну что ж я уверен они сыграют как-нибудь что-нибудь ещё, раз они настолько хороши, тогда быть может я бы даже скупил весь зрительный зал, чтоб только лишь посмотреть на это зрелище. — заговорчески произнёс демон. Ангел провокационно подоткнул его рукой с подлокотника. — Неси уже, что мы там хотели, и захвати что-нибудь из холодильника, ей-богу, иначе я следующий кто взвоет от нашего сегодняшнего разговора. Энтони решил тактично промолчать о том, что в общем-то выли они сегодня обоюдно и по несколько сука раз. Через пятнадцать минут на столе на тарелке лежала малосольная сёмга, сыр и колбаса с оливками и орехами, а по двум рюмкам был разлит коллекционный коньяк. Они молча чокнулись и обоюдно осушили рюмки до самого дна. Их дальнейшей разговор не нёс никакой рассудительности, был просто, чтобы быть и в конце-то концов где-то на пятой рюмке, Азирафаэль завалился на диван к Кроули и очень навязчиво стал пихать ему оливку прямо в рот. Затем завязался спор, как всегда про политику, но без излишеств, глубинных обид, просто чтобы с наслаждением покричать друг на друга. Пока наконец-то не кончилась сёмга, не кончился сыр, вся колбаса в огромных количествах и все оливки не были благополучно запихнуты Энтони в рот. И вот после этого, пожалуй, оба они наконец-то уже утихомирились, и ангел устало повалил Кроули со спинки дивана на его сиденье, хорошенько его прижав двумя руками к груди. Змий не особо сопротивлялся, но попросил чуть больше пространства для воздуха, после чего и сам устало выдохнув, наконец-то обнял его в ответ.