Ночные Псы

Tonight I wanna give it all to you

In the darkness

There's so much I wanna do

And tonight I wanna lay it at your feet

      В футболках и камуфляжных облегчённых штанах Псы пьют пиво, переговариваясь между собой. На столе раскиданы карты, из колонки орёт одна из любимых песен Юнги. Он включает её второй и вряд ли последний раз, взяв на себя роль диджея, наставляя Крюгера не путаться со всякими официанточками. Тот листает очередной потрёпанный журнал с машинами и периодически демонстрирует выставленный средний палец.       — Забудь ты уже про ту официанточку, Кэт, — ржёт Вейп. — Он всё равно к нам всегда возвращается, не ревнуй.       Ему средние пальцы показывают оба. Джин от этого ржёт ещё громче и, прицеливаясь, кидает дротик через плечо. Они с Брайтом играют в дартс, оба ещё ни разу не попали в центр мишени, и веселит их это неимоверно.       Меткие стрелки, мать их.       Отдых при такой работёнке необходим — факт.       А ещё при такой работёнке факты то, на что принято опираться. Для собственного спокойствия. В редких случаях, конечно, — например, в ситуациях «уже нечего терять» — находятся смельчаки опирающиеся на «а вдруг сработает» и чаще всего у них действительно срабатывает. Проверить наверняка трудно — те, у кого не сработало обычно об этом не распространяются.       Мёртвые вообще не слишком болтливы, знаете.       И вот ещё один факт, который неизвестен только ленивым: взрыв — один из самых опасных процессов.       Только его главная опасность не то, о чём как правило сразу же думают. Она не в разрушающей силе, хотя — и поспорить будет трудно — это занимает далеко не последнее место; и не в масштабе, учитывая площади, которые он может поразить в зависимости от степени мощности.       Главная опасность взрыва в том, что он необратим.       Если взрыв произошёл — с этим уже ничего не поделать. Нельзя нажать кнопку и свернуть процесс. У взрыва нет возможности отмены. Он просто происходит, и как бы ты не рыпался, не пыжился и не пытался что-то исправить — у тебя нихрена не получится. Если не укрыться — ты в любом случае попадёшь под взрывную волну.       Необратимые процессы достаточно пугающие.       Морщась и украдкой заводя руку за спину, Тэхён старается осторожно дотянуться до больного места под левой лопаткой.       Дело в том, что пока в крови херачит адреналин, ты не будешь чувствовать боли, даже если бежишь со скоростью под сотку на обеих простреленных ногах. Правда потом накроют жёсткие отходняки, но на эти жертвы организм пойдёт легко, лишь бы уберечь задницу от неприятностей.       Тэхён убеждается в очередной раз — адреналин работает, потому что после всех событий этого длинного выматывающего дня боль и усталость дают о себе знать, когда он усаживается к парням за стол, делая глоток пива и расслабленно вытягивая скрещенные в щиколотках ноги. Вот тогда-то в спине и появляется дискомфорт, очень быстро перетекающий в тупую саднящую боль, требующую обратить на себя внимание.       Видимо, при взрыве ворот один из отлетевших кусков железа приложился об него сильней, чем показалось. Броник спасает от проникающих ранений, но оставляет на теле хорошие следы их попыток.       Судя по ощущениям, где-то в районе лопаток сейчас расцветает яркая гематома.       Тэхён опять немного морщится и меняет положение, садясь так, чтобы не давить на больное место спинкой стула. Получается хреново.       Ему нужно выдохнуть, немного посидеть с парнями, прежде чем заняться спиной. Медпункта как такового нет, но аптечка должна быть по-любому. Кажется, он видел её в раздевалке. Или качалке. Или где-то ещё. Найдёт позже.       Он отпивает ещё пива, покручивая в пальцах крышку от своей бутылки. Кидает её к общей горке в центре на столе.       Юнги громко бьёт открытой ладонью по столешнице, вскидывает руку с алкоголем вверх:       — Хочу выпить за убитых парней!       На него тут же устремляются все взгляды.       — Вот ещё!       — Закусывай, придурок.       — Ещё не пить за тех, кто тебя обстреливал!       Крюгер сгребает горсть железных крышечек от пива и кидает в него. Юнги пригибается, уворачиваясь, и возмущается:       — Да харэ! Не за сегодняшних убитых, а вообще… — замолкает на секунду. Заканчивает серьёзным тоном: — За всех наших товарищей, что уже не выпьют с нами.       — Бля, Кэт, ты как нажрёшься такой сентиментальный становишься, аж тошнит, — закатывает глаза Крюгер.       Медлит секунду и делает глоток.       — Поддержу, — тянется за своей бутылкой через стол Джин.       Тэхён пьёт молча.       Запрокидывает голову, допивая сразу до дна. Поочерёдно осматривает свою группу с лёгкой полуулыбкой. Хорошие парни. Проверенные. Надёжные. Те, кого действительно не стыдно назвать товарищами. Друзьями. Чем-то большим. Семьёй, например. Ему мало известно о значении этого слова. Хотя, опять же, как посмотреть. Может, больше, чем тем, кто живёт среди людей, которых приходится называть семьёй чисто по привычке.       Чёрт. Крюгер прав: сентиментальность посещает вместе с алкоголем.       Он отставляет пустую тару, останавливая взгляд на Вайсе. Сержант сидит напротив него. Мало говорит, ни на кого не смотрит, привычно пытаясь испепелить столешницу. Но пару глотков в ответ на слова Юнги делает. Тоже — молча.       Здесь у каждого есть за кого пьёшь, слыша такой тост. Тэхён всем сердцем надеется, что парней его группы это не коснётся.       Оттягивай этот момент, Господи, до последнего.       И следующую бутылку он откупоривает, делая из неё глоток уже за эту мысль.       — Ты даже тут нормально выпить не можешь, — Кэт подаётся вперёд, укладывая локти на стол, и обвиняюще выставляет указательный палец в сторону Чонгука. — Одну несчастную бутылку часа два мусолишь. Я слежу за тобой, между прочим. Вайс.       Сержант поднимает на него взгляд.       — Я не большой любитель алкоголя. Предпочитаю оставлять разум чистым. И свежим. Чтобы осознавать свои действия и полностью нести за них отчёт.       Юнги возмущенно выгибает бровь.       — А мы типа алкаши бесконтрольные! — недовольно поджимает губы, постукивая костяшками по столешнице. Кивает: — Кажется, я понял почему ты «Вайс». Это аббревиатура, верно? Что-то типа: высокомерный ахреневший засранец.       — Не подходит, — меланхолично замечает Крюгер. — Букву «й» пропустил.       — И охреневший начинается с «о», — подключается Вэйп.       — И «з» лишняя.       — Ладно-ладно! — успокаивающе выставляет ладони Юнги. — Обозначения явно другие! Но это ведь аббревиатура, а, Вайс? Какие слова скрываются за буквами твоего позывного?       — Вряд ли аббревиатура, — вновь качает головой Крюгер. — Сам посуди: дохрена ты знаешь слов на «й»?       — Йогурт, — подсказывает Брайт.       — Точно, — тут же щёлкает пальцами Джексон. — Высокомерный йогурт. Я работаю с самыми умными парнями на планете.       — Ещё йожик, — издевательски хохочет Вэйп.       — О господи, — бормочет Крюгер, предпочитая сделать вид, что не слышал.       Юнги ёрзает на месте нетерпеливым щенком:       — Давай, Вайс. Раскрой секрет: что значит твой позывной? Мне пиздец интересно.       Чонгук наблюдает за ним как человек с безграничным запасом выдержки, не хватает вежливой улыбки и чёток. Расслабленно откидывается на спинку:       — Знаешь, что действительно интересно, — звучит ровно, без вопросительной интонации.       — Ну-ка, ну-ка, — скалится Юнги, разводит руки в стороны: — Я открытая книга, чувак!       — Ты служишь в группе, которую называют Ночными Псами. При этом любишь котов. И твой позывной Кэтмен.       Юнги подвисает, не улавливая. Поворачивается к Вейпу, ища подсказки, к Крюгеру, но тот отрицательно качает головой, мол, разбирайся сам.       — Ну, и? — озадаченно сдвигает брови.       Чонгук складывает руки на груди:       — Почему не Котопёс? — спрашивает убийственно серьёзным голосом.       В комнате воцаряется тишина.       Даже музыка не играет: одна из песен только что закончилась, а другая ещё не успела начаться. Это добавляет эпичности моменту.       Крюгер отмирает первым. Делая глоток, он не сдерживается, смеётся и давится пивом. За ним диким гоготом взрываются уже все остальные.       У Юнги вид охуевшего восхищения.       — Да ты оборзел, Вайс, — поражается он, сияя. — Я по-твоему нарисованное… чем это обозвать-то вообще? Ты чё, дружище!       Тэхён смеётся так, что боль нещадно скалывает лопатки, напоминая про себя. Он хлопает Юнги по плечу:       — Тебе только что утёрли нос, — констатирует и поднимается.       Тот тут же поворачивается:       — Не, ну ты слышал, кэп?! — улыбается во весь рот. — Он умеет шутить, оказывается! Ему ничто человеческое не чуждо!.. А ты куда?       Вайс не смотрит на Юнги.       Вайс смотрит на Тэхёна.       — Помощь нужна? — вызывается Вейп. — Ты же знаешь, кэп: только скажи, мы мигом.       Выходит, гримасы боли не остались незамеченными.       — I'll be back, guys, — улыбается Тэхён и выходит.       В коридоре их голоса и музыка отлетают эхом от стен. В коридоре можно не улыбаться, не держать спину прямо.       Тэхён неторопливо идёт до раздевалки в душевой, проверяет её, стараясь аккуратней шевелить руками и плечами, но аптечку не находит. Вспоминает, что последний раз видел её в качалке: Крюгер помешан на спорте, и в тот день, кажется, потянул мышцу. Должно быть, аптечка так и осталась там.       Качалку Тэхён знает, как свои пять пальцев. Вдоль левой стены размещается стойка под штанги и скамья для жима лёжа, снаряды и лавка с гантелями. Правая сторона чиста — туда Юнги, уже который месяц, грозится установить зеркала, чтобы отслеживать результаты своих тренировок. Аптечка и впрямь здесь: брошена под лавку. Тэхён опускает вниз несколько гантелей, расчищая себе площадь, и садится. Сейчас он жалеет, что зеркал нет, и не увидеть масштабы травмы.       Находя подходящую мазь с кричащей надписью «снимает воспаления и обезболивает», он заводит руку назад, под футболку, когда со стороны двери раздаётся негромкий тактичный стук.       Тэхён не вздрагивает только потому что привык не демонстрировать растерянность. И потому что в глубине души, наверное, знал, что так будет. Откуда? — объяснить даже себе не получится.       В дверях стоит сержант Чон, спрятав руки в карманы своих военных штанов. Ремень туго обхватывает его узкую талию, а чёрная футболка плотно прилегает к телу. Всё та же пластиковая рожа, тёмные глаза, красиво изогнутые губы.       Всё так же нихрена непонятный, вызывающий одни вопросы.       И порнушные картинки в голове.       Чёрт.       — Что-то со спиной?       Отлично. Причинно-следственные связи он выстраивать умеет. Наверняка видел, как Тэхён морщился, пытаясь сесть удобнее. Все, бля, видели. Но припёрся только он. Сопоставил дважды два.       — При взрыве ворот прилетело, — возвращается к своему занятию Тэхён.       Вся правая сторона лица зудит от пытливого внимания. Тэхён больше не смотрит в его сторону. Выдавливает немного мази, собираясь пробовать намазать больное место самостоятельно. Было бы проще, не испепеляй его сейчас цепкий взгляд.       Он слышит шаги и успевает только вскинуть подбородок, когда понимает, что сержант уже стоит возле него. Протягивает руку:       — Я помогу.       С такого ракурса он закрывает собой почти всю качалку, будто он весь — широкие надёжные плечи, подсвеченные светом лампочки. Тяжёлая пряжка его портупеи блестит на уровне глаз Тэхёна. Он не смотрит на неё усилием воли. Медлит, прежде чем отдать мазь. Но отказаться от помощи, в самом деле, будет глупо.       — Спасибо.       — Рад помочь, кэп.       Ага. Однажды ты, помнится, помог.       Поднял мыло.       Ч-чёрт, да хватит припоминать тот момент! Завязывай!       Только для того, чтобы припомнить, надо сперва забыть. А сцена в душе как-то не забывается.       Чонгук присаживается на скамейку позади него. И это, сука, смешно — испытывать неловкость из-за такого простого действия. Тэхён что-то не улыбается. Напряжённо смотрит перед собой, будто дал ему в руки не мазь, а нож и повернулся спиной, на которую прилеплена бумажка: воткнуть сюда.       — Футболку надо снять.       Да. Разумеется.       Мазь обычно на кожу наносят, а не на тряпки.       Тэхён поддевает футболку за ворот с таким рвением, что ткань трещит, а лопатки мстительно охватывает огнём. Насколько плохая идея: принимать помощь от Вайса, — доходит только в этот момент. Сама мысль, что Чонгук сейчас будет его трогать, заставляет зубы сжиматься крепче. Надо было отказаться. Как-нибудь бы извернулся, намазал спину сам.       Он мнёт ткань в руках и наклоняется вперёд, втыкая локти в колени.       Чонгук за его спиной подозрительно притихает, но его взгляд чувствуется физически — он словно кубик льда на коже, движется от затылка по позвоночнику и обратно.       — Я постараюсь аккуратно, — наконец, раздаётся.       С тюбиком мази в руках находясь за спиной — эта фраза от него звучит охренеть как двусмысленно.       — Не барышня, потерплю, — усмехается Тэхён. — Насколько там всё плохо?       И тут же свистяще втягивает воздух сквозь зубы, когда лопатки касается холод мази. Невольно дёргается, пытаясь распрямиться и уйти от прикосновения.       — Прости. Надо было сперва разогреть в руках.       Тэхён закрывает глаза.       Сейчас, когда его никто не видит, он может себе это позволить: закрыть глаза. Сосредоточиться на горячем прикосновении руки к своей коже, реагируя не на боль, а на его тепло.       Чонгук медленно проводит мазью где-то в районе его лопаток. Осторожно. Плавно. Стараясь причинить минимум дискомфорта.       — Гематома размером с мою ладонь, — негромко описывает. Продолжает. — Всё горячее. Твёрдое и припухлое.       Ещё одна потрясная фраза. Дайте ручку и блокнот, Тэхён будет их записывать.       Эти полутона придают его словам какой-то другой, извращённый смысл. Или не они. Или дело в другом.       Рука продолжает гладить по спине. Ложится плотнее, движется уверенней. Пальцы будто случайно проходятся по выступающему ряду позвонков. Легко, почти щекотно.       Изучающе.       — Похоже…       Его голос внезапно даёт сипотцу, а перебой от этого почему-то происходит в сердце Тэхёна.       Сержант прочищает горло. Со второго раза звучит уверенней:       — Похоже на всполох сине-фиолетового северного сияния, — ещё один тёплый мазок по коже: от позвоночника по диагонали в сторону плеча. — Можно было бы назвать красивым, не будь это травма.       Хочется подколоть и назвать его романтиком, хочется спросить: не состоял ли он в литературном кружке «Шекспировские страсти» или — не перечитал ли дамских романов?       Защитная реакция насмешкой или агрессией. Будь здесь кто-то из мозгоправов, обязательно бы ляпнул что-то по типу: давай выясним, из-за чего у тебя срабатывает рефлекс на защитную реакцию? Чего ты опасаешься?       От чего ты хочешь защититься?       Тэхён достаточно сообразителен, чтобы задать себе эти вопросы и без помощи мозгоправов. И ответ найти — без них же.       С ним происходит что-то. Не даёт покоя. Мысли о сержанте занимают всю его голову и жгутся за рёбрами. И их с каждым днём становится всё больше. Нечто внутри разбухает, как на дрожжах. Да, звучит убого, но он в кружок «Шекспировские страсти» не ходил.       Поэтому он отмалчивается. Старается не обращать внимания на расползающиеся по коже мурашки. Внушает себе — это от прикосновения прохладной мази к разгорячённому месту удара. Это физиология. Всё до элементарного просто. Но тут же спрашивает себя: были бы у него те же ощущения, если бы место удара ему обрабатывал Юнги, например? Или Брайт? И тут же сам себе отвечает: определённо, нет.       Он военный. Он умеет анализировать происходящее и признавать проблемы.       Его проблема: реакция на сержанта.       Не та, что должна быть у командира на своего подчинённого.       Не та, что дозволяется правилами субординации.       Простая формула. Легко выучить. Легко запомнить.       И это вызывает странную иррациональную злость.       — Рад, что синяки на моём теле будят в тебе склонность к поэзии.       Чонгук молчит.       Его рука так и прижата к спине Тэхёна. Она движется медленно и уже ниже лопаток. Она гладит. Ласкает. Как если бы Чонгук хотел прочувствовать его кожу в полной мере. Как если бы хотел, чтобы Тэхён прочувствовал его прикосновения в полной мере.       Какими они приятными могут быть.       Какие желания могут вызывать.       За это время можно раз десять намазать всю спину целиком. Тэхён запоздало понимает, что сам позволяет этому продолжаться. Сам тянет время. И надо прекращать. Он собирается встать, но тут же забывает об этом, слыша:       — Не синяки. Твоё тело.       Линия плеч напрягается.       Секунда.       Вторая.       Тэхён хмурится и встаёт.       Поворачивается всем корпусом. Предупреждающе говорит:       — Ты выпил, но подбирай слова, чтобы тебя правильно понимали, Вайс.       Чонгук смотрит на него снизу вверх. Опять.       — Во мне одна треть бутылки пива.       Тоже поднимается, становясь на один уровень. Близко. Но Тэхён не отступает.       — Я прекрасно контролирую свой разум и свою речь.       Тэхёну тридцать четыре. Он не дурак, но сейчас чувствует себя полным дегенератом. Подростком. Настолько тупым он себя ощущал только при общении с детьми. Был как-то случай. В увольнительную Юнги пригласил его в гости к своей сестре. Они жарили свинину, пили алкоголь, что-то слабенькое, а потом услышали плачь старшей племянницы Юнги — пятилетней Юны.       Юнги небрежно бросил: не хочешь разобраться с этим, кэп?       И Тэхён ответил: ноль проблем, разберусь.       Он, мать твою, руководил суперсложными операциями и положил не один десяток террористов, так что — да, ноль проблем, с пятилеткой-то он всё решит на раз-два.       Он уверенно пошёл решать.       Девочка упала с велика, ободрала ладошки. Когда перед ней вырос здоровый мужик в форме, у неё отвисла челюсть. Тэхён максимально дружелюбно спросил: эй, малая, что случилось? Она долго его разглядывала, так долго, что он почему-то занервничал, показала пальцем на велик, а потом продемонстрировала свои руки. И Тэхён решил уравнение, как привык решать проблемы в своей обыденной жизни — он зачистил угрозу: подхватил велик и зашвырнул его куда-то за забор. Оглянулся на Юнги, показывая «ок» и ожидая в ответ увидеть поднятый большой палец, но увидел средний (конечно, только в своём воображении, ведь он всё ещё старший по званию): в реальности Юнги почему-то закрывал лицо рукой и качал головой, а его сестра была охренеть как недовольна. Даже террористы не выглядят так угрожающе, как охренительно недовольные матери детей. А малая почему-то скривилась в очередном плаче и заорала ещё громче.       Оказывается, ей просто надо было подуть на ладонь и предложить волшебный пластырь.       Тэхён, блять, вообще не подозревал о существовании волшебного пластыря в их мире. Когда на задании кому-то отрывает руку или ногу — доктора про волшебные пластыри умалчивают. Так что у Тэхёна никогда не было этого сраного пластыря.       И опыта общения с детьми.       Типа, они милые, пока бегают где-то рядом, улыбаясь и играя друг с другом, как котята, на которых у тебя аллергия: прикольные, но завести такую штуку у себя в доме — о, нет, спасибо, лучше допросить очередного террориста.       Велик он купил на следующий же день. С огромным бантом. А Юнги ржал с него примерно… примерно по сей день. Да.       Так вот сейчас Тэхён чувствует себя примерно так же.       Чонгук мало похож на пятилетку. У него рост плюс-минус метр восемьдесят, натренированное рельефное тело, размер ноги не меньше сорок второго, и на голове не наблюдается ничего даже близко напоминающее два хвостика с бантиками. Но Тэхён чувствует себя почти так же, как тогда при общении с Юной: он нервничает. И приправляет этот редкий деликатес смесь смущения и растерянности.       А это не самое любимое комбо из базовых чувств, к которым он привык.       Он не нервничает даже на самых сложных операциях. Испытывает лёгкое волнение? Пожалуй. Собран и сосредоточен? Разумеется.       Нервничает?       Нет.       Но не сейчас.       Он плох в эмоциях к людям. Знает, как убивать, знает, куда и под каким углом воткнуть нож человеку в шею, чтобы при этом тебя не забрызгало кровью в хлам. Знает, как снять девочку или мальчика в баре, чтобы потом хорошенько отодрать на несвежих простынях в мотеле при этом же баре. Знает дохрена всего, но не знает, как называется то, что творится сейчас в грудной.       Его будто только что расстреляли — и не с дальнего расстояния, а с метра. Подошли вплотную и нажали на курок. Так, что отшибли лёгкие, лишая возможности полноценно вдохнуть. Так, что боль лопаток словно переползла вперёд, устроилась под сердцем, и теперь сжимает его.       Он не отводит прямой взгляд от лица напротив.       — Возвращайся к парням, — произносит раздельно и твёрдо. — У вас до отбоя ещё два часа. Отдыхайте.       У Чонгука на скулах чётко проступают желваки. Тэхён сурово следит за ним, мысленно приказывая себе ни в коем случае не смотреть на его камуфляжные штаны. Ни в коем случае.       Ещё несколько часов назад он припечатывал его лопатками к машине с желанием выбить всю дурь. А сейчас готов прижать к любой поверхности, чтобы вновь почувствовать на себе его тёплые руки.       И не только руки.       Он не слепой, чтобы не заметить: сержант тоже на взводе. Его взгляд на пару секунд соскальзывает вниз, на обнажённый торс, блуждает по нему заторможенно, а потом уходит в сторону — Вайс отворачивается. Чёрные ресницы дрожат под движениями зрачков, что быстро перемещаются по предметам в качалке.       Медленный кивок:       — Так точно, кэп, — и крутой разворот на пятках.       Тэхён держится, пока он идёт до двери. Пока переступает порог. Пока исчезает в плотной черноте коридора. Пока слышно эхо его удаляющихся шагов. Держится ещё некоторое время и только потом — потом шумно дрожаще выдыхает, прикрывая глаза и запрокидывая назад голову.       Стоит так, считая удары сердца где-то в глотке.       Здесь не о чувствах. Здесь о желаниях.       Так ведь?       Так?       Должно быть легче понять себя.       Тогда почему... Почему настолько сложно?       Он сглатывает.       Трёт лицо руками и разворачивается, поднимая с лавки свою футболку, надевает её, излишне сосредоточенно поправляя, когда свет в комнате меркнет, погружая всё пространство во тьму.       — Твою мать…       Либо лампочкам кранты, либо проводке.       Издалека раздаётся музыка и громкий смех: Псы продолжают вечеринку. Значит, проблемы с освещением не по всей базе. Ладно, с этим они разберутся завтра. Завтра можно будет разобраться со всем. А сейчас ему просто необходима бутылка холодного пива, ему просто необходимо перестать «прекрасно контролировать свой разум».       Тэхён начинает потихоньку двигаться на голоса парней: если будет идти прямо, то как раз окажется возле двери. Он успевает пройти несколько шагов и останавливается.       Сводит брови к переносице, прислушиваясь.       В комнате кто-то есть.       Кто-то, кто движется почти бесшумно. Почти. Потому что Тэхён всё-таки различает осторожные шаги.       Этот кто-то ориентируется не так хорошо, потому и прощупывает пространство, чтобы ни на что не натолкнуться.       Мозг работает быстро.       Кто бы сейчас здесь не находился — он не из своих. Он ничего не произносит и старается не выдать своего присутствия раньше времени. И он определённо выжидал, когда Тэхён останется один. Выжидал, когда уйдёт Чонгук.       Вряд ли, возвращаясь с задания, они привезли на хвосте кого-то постороннего, скорее всего этот кто-то уже был здесь. Чёрт. Тэхёну неизвестно, прибывал ли какой-то транспорт на базу за время их отсутствия.       И не известно, кого этот транспорт мог привезти.       Он не спрашивает: кто здесь? Не издаёт ни звука, чтобы не обнаружить своего местоположения. Только начинает медленно пятиться, отступает назад к лавке. Если успеет наклониться и нащупать одну из гантелей…       Из темноты человека на него будто толкают: в Тэхёна врезается тело, качает, едва не заваливая.       Падать нельзя: проще всего добить лежащего очередью из пинков по голове — после такого редко поднимаются.       Отсутствие зрения обостряет остальные чувства.       Тело напавшего — крепкое и сильное. И он не в верхней одежде, не в экипировке. Тэхён успевает понять это, когда бьёт локтями по рукам, что пытаются ухватить его за плечи, соображая, что чувствует кожу, а не материал обмундирования. Одну из его рук тут же ловят за запястье, вторую не успевают: Тэхён сжимает кулак, бьёт серией ударов в слепую туда, где по его представлению находится корпус. Попадает по чему-то твёрдому. Если воображение работает верно, то удары приходятся по рёбрам.       Противник сдавленно выдыхает. В ответ не бьёт, но и из захвата не выпускает. Дёргает на себя, одновременно с этим разворачивая и заламывая руку за спину. Тело по инерции прогибается за болезненным давлением, и этой секунд промедления хватает, чтобы неизвестный сгибом локтя успел обхватить Тэхёна за горло, удерживая и обездвиживая.       Тяжело дыша, Тэхён анализирует.       Он не собирается сдаваться. Его положение отнюдь не безвыходное. Он знает, что сделать, чтобы высвободиться из захвата — одного резкого удара головой назад будет достаточно, чтобы следующие полчаса напавший поливал пол кровью из носа.       И точно так же Тэхён видит как минимум с десяток вариантов того, как можно причинить вред ему самому. Первое и самое простое — его могут попробовать задушить. Второе — всадить нож (или какое он там принёс с собой оружие?) в бок, а потом в горло. Третье, чуть сложнее — попытаться сломать шею, перед этим вывернув руку из плечевого сустава, чтобы был сговорчивей.       Но его просто удерживают.       Не бьют. Не душат.       С ним не дрались даже когда напали, только оборонялись от ударов.       Именно поэтому Тэхён стоит спокойно, выравнивая дыхание.       Напавший здесь явно не для того, чтобы его убить.       Тогда для чего?       — Так и будем обниматься? — издаёт негромкий сиплый смешок. — Или объяснишь, какого хера надо?       В действительности он не ждёт объяснений, но ждёт, что ему передадут какое-то послание, кодовое слово или угрозу, или ультиматум на худой конец… Хоть что-то, что прояснит ситуацию.       Напавший ничего не произносит, мягко толкает своим коленом под колено Тэхёна, вынуждая таким образом сделать шаг.       Хочет куда-то вывести?       Что ж.       Идея откровенно провальная. Чтобы вместе с ним покинуть здание им как минимум придётся преодолеть коридор и распахнутую дверь общей комнаты, где сейчас собрались все Псы — выход здесь только один. То-то парни прихренеют, когда увидят смельчака, что ведёт их кэпа, ошибочно предполагая, что удерживает его и контролирует ситуацию.       Тэхён подыгрывает, делает осторожный шаг вперёд — пока они боролись, он потерялся в пространстве, и натолкнуться на какой-нибудь тренажёр или ту же штангу, чтобы переломать себе ноги, совсем не то, как хотелось бы закончить вечер.       У него ведь впереди ещё увлекательное выяснение, кто и зачем на него напал.       При следующем шаге нога натыкается на препятствие, спустя секунду доходит.       — Дальше стена, — объявляет он, ожидая, что его развернут в другую сторону для продолжения путешествия.       И его разворачивают.       Но лишь для того, чтобы прижать, подставляя под лопатки руку, и привалиться всем телом, вжаться бёдрами и животом, удерживая.       Если это и борьба, то какая-то странная. Тэхён ощущает кожей чужое дыхание: в нём совсем немного присутствует запах алкоголя.       Тёмного пива.       Узкое горлышко, зелёная стеклянная бутылка. Точно такая же, как осталась стоять на столе.       Его не столько выпьешь, сколько от тебя потом будет разить.       Логические цепочки и он умеет выстраивать и это… чёрт возьми.       Чёрт возьми.       Руку из-под спины медленно убирают, и до Тэхёна доходит, что его собственные тоже уже давно свободны. Он настолько ошарашен, что не сразу понимает это. А понимая — ничего не предпринимает. Не отпихивает, не бьёт. Освободиться — раз плюнуть.       Но он почему-то поддаётся. Просто стоит, выжидая.       У его противника странное размеренное и тяжёлое дыхание. Оно не запыхавшееся, ведь больше никто не борется, оно… сдерживаемое, словно он хочет взять себя под контроль, но не получается.       Оно возбуждённое.       Отсутствие зрения обостряет остальные чувства, компенсирует слухом и осязанием. У Тэхёна они напряжены до предела. Как оголённые, подключённые к сети провода, любая неосторожность — и заискрит.       В общей комнате смеются. В общей комнате по десятому кругу играет одна из любимых песен Юнги, но сейчас в какой-то замедленной модной аранжировке.

There's something that drives me wild

And tonight we're gonna make it all come true

'Cause girl you were made for me

And girl I was made for you

I was made for lovin' you baby

You were made for lovin' me

      Для рассудка и впрямь дела дрянь.       На его грудь кладут ладонь. Сперва предупреждающе, надавливая на случай, если он захочет вырваться, чтобы толкнуть обратно, удержать, не позволить уйти.       Её тепло греет грудную клетку, и с каждой микросекундой становится всё ощутимей, будто температура нарастает. В ладони или в качалке — не разобрать. Становится ещё жарче, когда она медленно смещается вверх, полностью раскрытая, всё так же плотно прижимающаяся. Минует ворот футболки. Граница из ткани исчезает, дальше — голая кожа. Тэхён сжимает челюсти, дёргает головой, и шею тут же обхватывают крепче: тише, не вырывайся, — устраивая большой палец под подбородком, неспешно водят им, словно прикосновение к отросшей за сутки щетине доставляет кайф.       Ладонь поднимается ещё выше. Ложится на затылок.       Пальцы зарываются в волосы, сжимают их.       Тянут вперёд. На себя.       А затем к губам Тэхёна жадно прижимаются губами.       Почти больно.       Почти страшно.       Тэхён каменеет в слепой темноте — мышцами, каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Сжимает губы, сжимает кулаки, через бесконечно долгие секунды пробует отвернуться, но не позволяют: обхватывают голову обеими ладонями, фиксируют железно, намертво.       Большими пальцами оглаживают скулы.       Нежно.       Трепетно.       Выдыхают с низким звуком — не стон, не хрип, ни черта не разобрать. И целуют опять.       Сердце обмирает и куда-то падает, падает, падает… а мозг сбоит, не может привести себя к устойчивости, не может верно оценить эмоциональный фон организма, вернуться к исходной точке.       Перезагрузись. Перезагрузись, мать твою!       Вместо человека перед собой, Тэхён ударяет сжавшимся кулаком стену позади себя.       Слабо. Он может сильнее.       Может не по стене, а по лицу напротив. По животу. По ногам. Может даже ногами.       Его же совсем не держат, не блокируют.       Какого хрена он ничего не делает?!       В сжатые губы мягко толкаются языком. В сжатые губы жарко дышат. Их облизывают. Пробуют.       И смысла в том, чтобы закрывать глаза нет никакого — всё равно ничего не видно, но Тэхён закрывает. Проклинает себя за то, что позволяет этому безумию продолжаться, и не находит ни сил, ни желания всё прекратить.       Дай мне сил, Господи. Отсыпь горсть разума.       Господь не на связи.       Поцелуи смещаются к своду челюсти, к шее. Руки опускаются на плечи, бесконтрольно сжимают их и движутся дальше, вниз к кромке футболки, подныривают под неё, касаясь голой кожи, отпечатывая на ней, будто клеймом, каждое прикосновение: к животу, к рёбрам, к бокам. Метка. Метка. Метка. Они прожигают до самых внутренностей, когда гладят, ласкают, легко царапая короткими ногтями.       Прислушиваться к ощущениям не нужно — Тэхён реагирует всем телом. Едва не качается вперёд, чтобы стать ещё ближе. Млеет под каждым касанием.       Главная опасность взрыва в том, что он необратим.       Это знает каждый школьник на планете. Каждый обдолбанный нарик в подворотне. Каждый мужик с автоматом.       От взрыва надо бежать. Спасаться. Надо искать укрытие.       Тэхён знает тоже и всё равно подставляется под взрывную волну. Позволяет ей накрыть себя.       Сам.       Когда между ног проталкивают колено, вжимаясь плотнее во вздыбленную ширинку, туда, где тяжело и влажно, туда, где замок, кажется, сам вот-вот расползётся от давления, — он выдыхает приоткрытым ртом и этим тут же пользуются: целуют глубоко, безрассудно, по-звериному страстно.       Тэхён открывает свой рот шире и сам пробует чужой влажный язык с привкусом сладкого солода своим, и это настолько охуенно приятно, что ногам хочется подогнуться, рукам — прикоснуться в ответ. Он не успевает дышать, не успевает соображать, цепляется за шлёвки на его штанах, дёргает на себя, ловя слабый сорванный выдох губами, и чувствует, как ласкающие руки добираются до лопаток, а там вдруг останавливаются.       Потому что там гематома.       Потому что напавший знает об этом.       Тэхёну хочется рявкнуть: какого хрена ты творишь?!       Но проблема в том, что он так до конца и не уверен, кому будет адресован этот вопрос.       Себе? Или ему?       Его ширинку сжимают.       Тэхён бьётся затылком об стену. Шипит в мягкие губы.       Подставляется под жадно прижатую ладонь. Сам трётся об неё, позволяет ей надавливать и прощупывать.       Взрывная волна сносит собой всё. Выжигает всё. Плавит.       Раскалённое тело, раскалённое дыхание.       И эти движения — раскалённые.       Мышцы пресса крупно вздрагивают, напрягаются. Воздуха не хватает. Тэхён ловит кислород приоткрытыми губами. Чаще и чаще. И чаще.       Он знает, что это не продлится долго. Что долго он просто не сможет выдержать.       Его мысли словно читают: пальцы пытаются подлезть под ремень.       Из коридора раздаётся очередная громкая порция гогота. Парни пьют себе пиво и понятия не имеют, какое сумасшествие творится через три комнаты от них.       Тэхён ловит руку, удерживая, сдавливает запястье. Хватка стальных тисков.       Едва не рычит:       — Нет.       Голос сипит. Сильно.       Так звучит предупреждение. Приказ.       Нет.       Нет.       Он хочет добавить: не здесь. Не сейчас.       Стискивает зубы и не произносит ничего. Красная лампочка в голове перечеркивает всё одним коротким «никогда».       Напавший загнанно дышит. Утыкается вспотевшим лбом в его шею. Тэхён слышит, как он шумно сглатывает. Чувствует своей грудной клеткой, как трясётся его грудная. Чувствует своим стояком — его стояк, к которому тянет прикоснуться до дрожи в пальцах, взвесить его тяжесть.       Он в шаге от того, чтобы самому рвануть его на себя, наплевав на то, что их могут увидеть, что парни знатно прихуеют, если застанут своего капитана почти трахнувшимся с…       Вес чужого тела исчезает. От него отступают. Дарят свободу.       Больше никакого тепла, лишь холод бетона под лопатками.       Удаётся удержать равновесие, не сползти позорно по стене, хотя ноги серьёзно подгибаются, и от перевозбуждения все внутренности потряхивает, как подростка на первом свидании, когда почти спускаешь себе в штаны от мимолётного прикосновения к груди.       Тэхён знает, что остаётся один — воздух больше не заряжен предчувствием взрыва. Но в нём всё ещё витает знакомый запах.       Горький порох и сладость цветочного мыла.       И есть только один человек, который так пахнет.