Иней на ребрах

Она всегда приходила тихо. Не стучась, открывала дверь, молча разувалась. В квартире всегда было темно, её хозяин почти никогда не включал свет ночью. Только лишь одинокая лампа горела на рабочем столе, печально сгорбившись над стопкой запылившихся бумажных документов, жалобно просящих внимания уже которую неделю.  Несмотря на постоянный мрак, впитавшийся в холодные стены, Она знала куда идти, кралась как кошка, боясь потревожить ночь. Прямо по коридору, через кабинет и налево. Она знала это, потому что её там ждали. Каждую ночь после брошенного вскользь «Ты придёшь сегодня?» Она никогда не отвечала на этот вопрос, но это было и не нужно. Ни Ей, ни Ему. — Ты сегодня долго.  Шепот Кэйи словно сливался с бархатной тишиной, обволакивал, чувствовался нежными касаниями подушечек пальцев.  — Всё в порядке?  — Задержалась на службе.  Розария отвечала непривычно спокойно, без пробирающего до костей холода и выверенной строгости в голосе.  — Хорошо.  Кэйа знал, что она врёт. Та, что чувствует к церкви только отвращение, никогда бы не стала задерживаться на службе. Он знал, что самая неприветливая сестра собора Барбатоса ещё в середине дня сбежала на Драконий Хребет выполнять одну только ей ведомую миссию, но это было неважно.  После того, как одежда была небрежно брошена на пол, Кэйа утянул Розарию за собой на мягкую постель, предварительно аккуратно застланную. Он касался её со всей осторожностью и трепетной нежностью, будто боясь, что почти светящаяся в темноте фарфоровая кожа покроется трещинами.  Розария позволяла ему быть нежным, хотя обычно ненавидела такое и считала это проявлением слабости. Однако ей было спокойно с Кэйей. Она видела его насквозь, всегда знала, что у него на уме, будучи почти единственной, с кем этот рыцарь становился искренним, отказываясь от лукавых речей и притворства. Она увидела в нем родственную душу, человека с куском льда вместо сердца, как и у неё самой. Поэтому только с ним она могла позволить себе хоть немного ослабить бдительность. Невозможно обжечься льдом.  В их движениях не было ни капли страсти. Их близость больше была похожа на попытку не утонуть, не увязнуть в душащей повседневности, спастись, убежать, забыться, нежели на бурную ночь, наполненную фейерверками чувств.  Розария пахла сосновыми шишками и сигаретами. Кэйа любил этот запах, любил гладить шелковистые волосы цвета вина, любил замечать слабую улыбку на вечно серьезном лице, но он не любил Розарию, как любят главные герои из романов далекого Фонтейна.  Кэйа знал, что Розария тоже не испытывает к нему подобных чувств и, на самом деле, для него всё ещё было загадкой то, что она продолжала приходить к нему.  Иногда Розария приходила сама, когда они не договаривались о встрече заранее. Тихо кралась в спальню, садилась на край кровати и молча смотрела на Кэйу полными грусти глазами. И он никогда не отказывал ей, не прогонял, не говорил, что занят или что хочет спать, нет. Открывал бутылку вина из домашнего запаса, разливал по бокалам, которые купил специально для таких моментов, и садился рядом, так близко, что Розария чувствовала его ровное дыхание у себя на щеке.  Не смотря на всё, что между ними было, они ни разу не целовались. Они могли подолгу смотреть друг другу в глаза, дышать друг другу в губы, касаться лбами или носами, но не целоваться. Поцелуй это что-то более личное, более искреннее, сравнимое с обнажением души, с признанием в чувствах. Что-то непозволительное для тех, кто надежно запечатал все свои чувства в ледяной шкатулке под ребрами.  Впервые это произошло до боли банально. Настолько, что если бы кто-то вдруг узнал, он бы несомненно закатил глаза и разочарованно покачал головой.  После очередной пьянки в таверне, откуда их выпроводили чуть ли не пинками, Розария любезно согласилась помочь Кэйе доковылять до дома, потому что тот, как и всегда, был вусмерть пьян и не видел дальше вытянутой руки. Конечно, при желании Кэйа мог бы и заставить себя собраться, чтобы нормально дойти, но достойных причин для этого не нашлось.  Слабого касания смуглой кисти и немой просьбы, оставшейся на кончике языка, оказалось достаточно.  «Останься»  И Розария осталась, поддавшись какому-то чувству, нет, скорее непонятному ощущению, которому она так и не дала имя. Сначала они долго стояли на балконе, разговаривая о повседневности, одиночестве, долге и бесконечно вечном, пока в какой-то момент не оказались на кровати.  — Спать не хочешь?  Отведенный в сторону взгляд, затаившееся дыхание. — Не хочу.  Шумный выдох и шорох постели.  Розария не ушла утром, не испарилась, оставив немногословную записку, как подобает героиням мелодрам. Она осталась неподвижно лежать, прислушиваясь к слабому дыханию Кэйи, ощущая тепло его тела, пытаясь понять, почему на душе так спокойно. Не было той опутывающей ядовитым плющом печали, не было давящей на легкие тоски, не было тревоги. На короткий миг ей показалось, что и не было никогда всей той боли, что ей пришлось пережить, что это был страшный сон, кошмар, который остался где-то там далеко-далеко, в бездонном колодце ночи.  — И давно ты не спишь?  — Примерно полчаса. — Могла бы и разбудить.  Они не говорили об этом, не обсуждали, что будет дальше и как к этому относиться. Вели себя так, будто ничего и не произошло вовсе, будто все так и должно было быть. Не спеша привели себя в порядок, позавтракали и собрались каждый на свою службу.  Уходя, Розария обронила какую-то фразу, которую унес ветер, не дав Кэйе ничего услышать.  — Что?  — Ничего.  Кэйа какое-то время смотрел ей вслед со странной улыбкой на губах. Ему не нужно было знать, что она сказала. Он всё понял без слов.