Пей со мной, сукин сын

      — Роллинз, где тебя черти носят?! — гневным шепотом он жалит узкий, запыленный коридор недостроя и по ходу пинает сброшенный кем-то труп. Не больше, чем из вредности, не меньше, чем из потребности убедиться, что тело полностью выполняет все собственные, безжизненные теперь уже, функции. Левая нога, обутая в высокий, кожаный берц, мелко покачивается ему в ответ, пустое, скоро посереющее лицо в свою очередь не отдает ни единого взгляда. Или, быть может, слова? Коммуникатор, будто в издёвке, молчит подобно этому и всем остальным валяющимся в коридоре трупам, подогревая его нервозность за весь родной СТРАЙК и Джека в частности, но дальние шумы ее же успокаивают.       Двумя этажами выше, к югу здания, кто-то натужно, быстро дышит, отбиваясь вручную от двух загнанных сердечных ритмов. Так обычно звучит Таузиг через два часа на ринге против него самого или через три — против Родригеса. Мощная, широкая грудная клетка рослого боевика ходит ходуном, влажно поблескивает коротко стриженный затылок. Десяток лет совместной работы проходит, будто и не было, Таузиг же собственной прическе под тройку остается верен так, как Брок никогда вовсе не сможет — собственной любви раз в полгода отстригать нахуй челку.       Это всегда случается после самых поганых миссий, но оправдываться ни перед кем никогда не приходится. Среди сломанных конечностей или пулевых его получеловеческой, полу хер знает какой стаи его челка определенно никого нахуй не интересует.       Родригес, правда, временами посмеивается, что без нее Брок выглядит не таким грозным, как обычно, но сейчас не смеется вовсе. На этаж выше, к северу, он отстреливается из-за угла и просит Мэй прикрыть себя, безвозмездно отдавая Броку звук собственного голоса сразу с двух сторон — и из коммуникатора, и из собственного местоположения. Кратко дернув головой, чтобы убрать несуществующее эхо из ушей, Брок в четвертый раз оглядывается себе за спину, но никого нового так и не находит.       Нового или живого — его следы по тускло освещенному коридору подвала устилают пятеро, убитые вовсе не им. У двоих вспорото горло и кровью залита вся грудь, еще трое застрелены и проткнуты насквозь ножом где-то в районе печени. Этот нож Брок знает слишком хорошо. Этот нож принадлежит Джеймсу. И из коммуникатора уже звучит твердое, почти хлесткое:       — Роллинз со мной. Без сознания. Вы нашли Солдата, Рамлоу? — от стального голоса гордости нации по плечам бегут привычные, раззадоренные мурашки, которые Брок никогда не стряхивает. На брифингах мысленно наслаждается, на вылетах — просто нагло использует в качестве катализатора. Каждую стальную ноту, каждую твердую точку. И даже это наносное, лживое до основания «Солдат» — Брок точно знает, что наедине он зовёт его «Баки», а при всех «сержант Барнс».       Ещё Брок знает — они не трахаются.       И Джек бы точно ему сказал, что это нахуй не его дело, но есть незначительный нюанс: сейчас Джек молчит. У Брока же дело действительно есть и оно определенно его. Оно ему за собой оставило след из пяти трупов, а ещё выслало в будущее обещание жестокой расправы от самой гордости нации при условии повреждений актива.       Или смерти? Это было абсурдно. Рослый, широкоплечий и мощный Зимний Солдат мог сдохнуть разве что от выстрела в упор из танкового ствола и то даже в этом случае он, подобно безголовой курице, ещё два часа мог бы выхаживать взад-вперёд, покачивая бедрами. Во имя традиции или проформы ради, но так или иначе вопрос его сохранности был вопросом спокойствия Капитана Америка, а все, что было вопросом спокойствия Капитана Америка, — как успел за последние семь месяцев выучить Брок, — было вопросом сохранности за СТРАЙКом и места, и зарплаты, и оплачиваемого больничного.       Ещё это, конечно, было вопросом капитанского к Броку расположения — той самой, никем неизведанной чертовщины, которая походила на флирт все сильнее с каждой новой проходящей неделей. Джек говорил, что ему это только кажется. Но сейчас был без сознания, поэтому… Брок был бы последним кретином, если бы запрещал себе флиртовать в ответ, не зависимо от присутствия звуковых помех в виде Джека, настоятельно пытающегося последние полгода играть роль его несуществующей совести.       — В процессе, ваше высочество. Сложно найти зверье, которое не желает быть найденным, — кратко отмахнувшись плечом, Брок скалится в пустоту убегающего вперёд коридора, а ещё слышит, как смолкает чужой выключаемый коммуникатор в ухе, но вместе с этим слышит и другое — как сама гордость нации тремя этажами выше медленно, тяжело вдыхает. Он терпеть не может, когда Брок обращается к нему подобным образом, и после всех месяцев совместной работы это раззадоривает лишь сильнее. Все эти грозные взгляды на брифингах и во время обсуждений, все эти резкие, безжалостные захваты поверх арены ринга — Джек считает, что их скоро уволят нахуй, Брок же старается просто не считать, но вновь и вновь думает одно-единственное, важное.       Нахуй — звучит чрезвычайно заманчиво.       Миновав последний труп, он перебирает пальцами по поверхности рукояти пистолета, вновь оглядывается себе за спину. В этом определенно нет необходимости, потому что ему видно все и так. Сквозь забитое ароматом чужой крови обоняние отлично пробиваются порывы свежего ветра, курсирующие по подвалу, но не приносящие ни единого нового запаха. Слух подрагивает, считывая дальние и ближние звуковые частоты: на этаж выше, к северу, Мэй все же прикрывает Родригеса и резкими выстрелами снимает двоих, пока тот убирает третьего; тремя выше сама гордость нации проверяет молчащему Джеку пульс, а этажом ниже них Таузиг как раз собственным коленом берет на излом чужую лучевую кость. Хруст раздается знатный, но Брок не морщится. И все равно оглядывается — потому что еще в далеком детстве привыкает к самой важной правде из всех существующих.       Если он желает жить среди людей, он должен быть одним из них. Он должен быть человеком.       Быстро заглянув в пустой дверной проем, находящийся слева, и не обнаружив там ничего, кроме сорванной с петель двери и пыли, он напряженно, внимательно прищуривается. Ошибиться не получается, потому что ошибаться не хочется — крепкую металлическую дверь явно срывают во время драки. И не то чтобы они сюда почаевничать с Королевой прилетают, если честно, их изначальная цель так или иначе предполагает некоторое обилие крови и вывалившихся, ещё дымящимся человеческим теплом кишок, но происходящее отнюдь не вызывает у Брока довольства.       Все начинается достаточно адекватно. Все начинается, как и всегда. Простая миссия, простые вводные, простой перехват террористов, простой прозрачный приказ об отсутствии заложников — вошли-вышли, пять минут времени и ни единой проблемы. Капитану все это, конечно же, не нравится. Оно ему никогда так-то не нравится, потому что его высочество не жалует казнь, его высочество жалует тюремный срок и исповедь для грешных, но по итогу все всегда заканчивается одинаково.       Они прилетают, они зачищают, они улетают.       Брок пишет отчет? Последние семь месяцев он явно пытается заслужить себе шоколадную медальку или какой-нибудь безобязательный минет, потому что теперь он пишет чуть ли не посекундные отчеты по каждой прошедшей миссии. Его высочество эти отчеты очень любит, всегда награждая его твердым, но отчего-то рокочущим:       — Хорошая работа, Рамлоу, — и Брок определенно точно работает не за похвалу. Брок не сраная псина, — как бы там ни шутил Родригес по-пьяни, — чтобы работать за похвалу. Но каждый раз, когда он приносит его высочеству очередной почти выстраданный отчет, каждый раз, когда его высочество произносит это свое: — Вы отлично постарались, Рамлоу.       Каждый, сука, раз Броку кажется, что он точно пытается дослужиться до безобязательного минета от самого Капитана. Но обмануться не получается: его максимум — никем так и не выданная шоколадная медалька и напоминание не забыть о новом отчете. Так проходит первый месяц после разморозки и ввода его высочества в курс работы ЩИТа. Так проходит второй месяц присоединения СТРАЙКа к его высочеству. Так проходит третий месяц и… Джек собирается подарить ему календарь, чтобы он, наконец, смог отмечать в нем крестиками количество дней собственного совершенно случайного воздержания, и Брок уверен в том, что эта идея принадлежит Мэй. Или Кейли, жене Джека? Даже если они действительно вечерами в собственной кухне обсуждали его вздохи — горячную, упоительную дрочку, именно ее, к черту всю эту романтическую подростковую хуету, — по его высочеству, это определенно не было проблемой Брока.       У Брока вообще, к слову, не было ни единой проблемы.       Но все же было очень важное дело.       Джеймс Бьюкенен Барнс. Он же Зимний Солдат. Он же «Баки» наедине или «сержант Барнс» при всех. Брок был уверен, что они не трахаются, не смотря даже на то, что он так и не решился поспорить на это хоть с кем-нибудь за весь прошедший месяц с момента появления в их жизнях этого патлатого чудовища. Ещё Брок был уверен, что они очень хотят — потрахаться прямо посреди брифинга, например, или ступая плечом к плечу по коридору в любом направлении. Этот запах, ощущаемый его обонянием и ощущаемый от них обоих, запах плотного, чуть сладкого и малость удушающего желания, невозможно было спутать ни с чем. Похоть. Ожидание. Охота. И, пожалуй, непонимание, но, впрочем, только со стороны его высочества. И в этом, пожалуй, они с Джеймсом, Брок с Джеймсом, были чрезвычайно похожи, потому что у Джеймса явно не было ни единой проблемы тоже.       С новым миром или с коммуникацией с людьми. С ПТСР, которое было обязано у него быть. Или с высоким — нихуя себе каким, как мысленно звал его Брок, — статусом его древнего, что динозавры, дружка Капитана Америка. Зимний Солдат был идеальным оружием и был не то чтобы выдан им на руки с месяц назад. Ещё раньше его высочество нашло информацию, потому что умело искать, его высочество чуть не выгрызло Фьюри второй, ещё живой глаз собственными требованиями проверить тот ангар, под которым вроде как должна была быть база мертвой, давным-давно не живой ГИДРы… Ее там, конечно, давно уже не было, но среди пыли и почти полного отсутствия каких-либо подтверждающих документов им удалось найти нечто, что было почти настолько же хорошим, как безобязательный минет от его высочества или Джеймс Бьюкенен Барнс — информацию.       Благодаря ей они потратили всего лишь месяц на поиски патлатого чудовища, а ещё не потратили ни единого дня на его реабилитацию. Хелен Чо, главный штатный медик Трискелиона и по совместительству его поставщик столь необходимой в настоящем мире вересковой жвачки, провела пару десятков тестов, убедилась — не без удивления, — в адекватности давно потерянного и вновь найденного питомца его высочества, а после выписала: к службе годен, можно хоть сейчас на брифинг. И здесь было не чисто всё, начиная от того, насколько легко и почти без бойни им удалось Джеймса выискать, а после забрать себе, и заканчивая тем, насколько тот, сука, был обольстительным и обычным. Ему хватило месяца, чтобы покорить каждую юбку и каждое дуло в ЩИТе, а ещё хватило первой недели — чтобы Брок понял, какого черта время от времени от него самого так сильно воняет псиной.       Воняло, конечно же, не от него. По факту принадлежности ко всем клыкастым и шерстяным он не мог чувствовать собственного запаха вне волчьей формы, однако, успел знатно понервничать. Даже сквозь все анализы Чо, не раз подтвердившие, что с ним и его здоровьем все в полном порядке. Даже сквозь единственное и самое важное — никаких других залетных оборотней, кроме него, Таузига и разве что Наташи, в ЩИТе не было.       Не было и быть не могло.       Однако, псиной пахло все равно и поэтому тоже происходящее было явной бомбой замедленного действия. Ещё с прошлого века ГИДРА — теперь уже мертвая чрезвычайно сомнительно, — славилась своими экспериментами по внедрению волчьей ДНК в человеческую для создания идеальных — обязательно идейных, конечно же, — бойцов. В отличии от ЩИТа с их мизерными, безболезненными и, конечно же, тоже волчьими экспериментами, породившими Капитана, им было недостаточно создания обычного суперсоладата с «привилегиями» вроде повышенной выносливости и физической силы. В отличие от ЩИТа у них не было системы торможения, а ещё была жажда мирового господства.       И то, и другое несло им всем явное, очевидное зло, в то время, как Джеймс нёс лишь флирт, обольстительные улыбки и вайбы всеми любимого, желанного и самого, нахуй, необходимого в сюжете персонажа. Брок не то чтобы был против, — как минимум, из-за бедер, подохнуть меж них было явно библейской нахуй историей, — но волчье предчувствие не подводило его никогда.       Как бы его высочество ни радовалось и ни следило за своим бравым сержантом, им всем стоило быть настороже с этим патлатым чудовищем. Даже не потому что в дополнение к критичным экспериментам над генами, породившими псиный запах, у него была металлическая рука, но, впрочем — и поэтому тоже.       Качнув головой, Брок легким физическим усилием сужает слышимое пространство до этажа залитого чужой кровью подвала, в коридоре которого находится. Все верхние уже почти готовы, а значит ему не нужно следить, ему не нужно контролировать и можно сосредоточиться на его деле. Джеймс Бьюкенен Барнс, он же Зимний Солдат, он же подопытный сомнительно мертвой ГИДРы и любимчик его высочества… Брок не успевает даже сделать нового шага дальше по коридору, когда слышит мелкий, случайный грохот из запертого дверного проема, что уже ждёт его впереди. В плотной, смердящей свертывающейся кровью тишине этажа он ощущается чужеродно, только вовсе не пугает. Брок прищуривается, вслушивается сильнее. Сквозь плотный бетон стен, явно выложенных изнутри звукопоглощающим материалом, до него доносится сдавленный, задушенный хрип, а ещё быстрое, торопливое дыхание. Против него мерно и спокойно бьется точно человеческое сердце — какого черта оно лишь временами воняет псиной, Брок не знает.       И не то чтобы желает узнавать, не то чтобы желает давать факты в руки всем своим полупрозрачным догадкам. Но все равно в пару быстрых шагов доходит до нужной двери. Внутри двое и точно дерутся, но это продлится недолго. Он может в общем-то и не заходить. Джеймс, насколько по нему можно судить, отлично справится сам, после выйдет и Брок притворится, что правда отводит его назад к его высочеству. Здание будет зачищено, они вернутся в джет, в полёте вызовут уборщиков от ЩИТа, а после в Трискелионе он выдавит из себя до пизды подробный, посекундный отчет, принесёт его по месту назначения, получит свою похвалу и поедет домой жрать и дрочить. О шоколадной медальке не мечтать. О безобязательном минете — тем более.       Он может в общем-то и не заходить, но все равно жмёт ладонью на ручку двери, другой крепче обхватывая рукоять пистолета. Тусклый потолочный свет, держащийся то ли на честном слове всех мертвых волчьих богов, то ли на работающем на износ генераторе, оказывается включен и в помещении тоже. Он освещает пыльный, заляпаный каплями крови пол. Он освещает вскидывающего глаза ко входу Джеймса. Террорист в его руках — тот, который главный. Брок узнает его, Брок точно помнит, как они обсуждали его поимку в полете, а ещё нахуй не помнит имени. То вылетает из его головы мгновенно, стоит ему напороться на кровожадный, полный жажды взгляд Джеймса. Этот взгляд пахнет напалмом и волчьей пастью, а ещё светится ровным желтым зрачком омеги, волка-одиночки. Из активировавшегося коммуникатора звучит:       — Рамлоу, отчет. Вы обнаружили Солдата? — слишком вовремя и очень уместно. Джеймс стоит чуть ли не в центре широкой кладовой с несколькими завалившимися на бок пыльными стеллажами, хаосом последствия драки и пахнет потом, а ещё нечеловеческим довольством. Он держит свою жертву за волосы прямо перед собой. Террорист — рослый, мощный мужчина лет тридцати пяти, пожалуй, — выглядит будто хорошо отбитый кусок мяса. Сквозь рваные края серой брючины виднеется выломанная берцовая кость, руки пытаются дотянуться куда-то за спину изломанными пальцами. Жить ему явно остается недолго — вот что Брок видит во взгляде Джеймса, что крепче перехватывает рукоять вытянутого из-за спины ножа свободной рукой.       Джеймс выглядит почти полностью чистеньким. А ещё является оторвой и душой компании — вот что Брок узнает о нем за весь прошедший месяц с момент их знакомства и с момента его появления. Он балагурит, он сыпет шутками и остротами, он, кажется, пытается кадрить Мэй, то ли ради смеха над Родригесом, то ли ради провокации его высочества, то ли ради и того, и другого. Из них всех в быту Трискелиона он выглядит самым безобидным, пожалуй, но с его высочеством они не трахаются. Живут вместе, — потому что так будет лучше для реабилитации сержанта Барнса; как считает Капитан, — вместе тренируются, — потому что нахуй собственной существует Pornhub, не так ли; как считает сам Брок, — а ещё вместе «гуляют» по коридорам. О том, что они вытаскивают Джеймса из щупалец очень даже живой ГИДРы, знает разве что Фьюри, Хелен, его высочество и сам СТРАЙК.       О том, что он является продуктом экспериментов с оборотнической кровью, не знает никто и не то чтобы Броку на руки выдают отчеты медицинских обследований Джеймса, но он точно нравится Хелен так же, как ей нравится все то сомнительное добро, которое она делает для оборотней. В отчетах Джеймс такой же чистенький, как прямо здесь и прямо сейчас — ни единой пометки о наличии волчьей мутации в крови, лишь полный комплект суперсоладата с обязательными «привилегиями» выносливости, физической силы и прочей чуши. Ни волка. Ни следа. Но пасет от него все равно — похотью, возбуждением, игрой, а ещё псиной. Броку хватает недели, чтобы понять, откуда временами к нему тянется последний запах. Всем остальным не хватит и злой сотни лет, чтобы эту загадку разгадать. Они ничего не знают. И его высочество не знает тоже, только непониманием пахнет явно не потому что о чем-то догадывается: Джеймс ни на кого не кидается и без проблем проводит прошедшее с неделю назад полнолуние, не выдавая себя ни единым звуком воя на луну. Вероятно, Броку стоит обсудить с его высочеством, что тут что-то не чисто — даже не ради новой похвалы или, быть может, все-таки какого-нибудь безобязательный минета.       Ещё Броку явно стоит сделать шаг назад и закрыть дверь.       Из коммуникатора звучит вновь:       — Рамлоу? — вопросительная интонация пропускает звуком лишь песчинку волнения и то пускает вдоль позвоночника Брока чисто щенячье удовольствие. Только хвоста не хватает, чтоб довольно помахать из стороны в сторону, но, впрочем, место для обращения вряд ли подходящее. Прямо напротив него в восьми шагах полудохлый, ещё пытающийся вырваться террорист, а за его спиной Джеймс. И он, конечно же, слышит голос в его коммуникаторе, а ещё, конечно же, отключает собственный, как только они все рассредотачиваются и его сдувает ветром нахуй в коридоры подвального этажа. Он охотится — вот что он делает на самом деле и вот что Броку точно стоит обсудить с его высочеством уже недели две как, с их первого совместного вылета на миссию. С того вылета успевает пройти целых три миссии, у него же не находится достаточных доказательств ни чужой кровожадности, ни того, что здесь не чисто нахуй все вдоль и поперек.       Сейчас доказательство стоит прямо перед ним. Оно медленно, широко скалится чистой, вряд ли действительно человеческой пастью, глядя на него меж собственных каштановых прядей, обрамляющих лицо, встряхивает мощную человеческую фигуру за волосы, будто куклу, а после опускает ее на колени и наступает берцем на подогнувшуюся голень. Брок загадки не любит так же, как отлично знает — иногда лучше затолкать язык в жопу, чем задать вопрос. Много чаще лучше просто закрыть глаза. Уйти. И на всякий случай закинуть в рот пару вересковых жвачек, если вдруг в столовой Трискелиона в еду вновь начнут добавлять ядовитый для оборотней аконит — перепроверки персонала ради.       Ни то, ни другое, ни третье — он не делает ничего. Крепче сжимает пальцами рукоять пистолета, прищуривается, наблюдая за тем, как Джеймс подносит зазубренный нож острием к горлу террориста. Он держит рукоять металлической рукой, а ещё надавливает явно слишком сильно. Он точно собирается добить свою жертву, в этом не стоит даже сомневаться, но все же это не является главным ответом на любой возможный, незаданный вопрос. Не делая разреза, Джеймс придавливает к полу чужую ногу крепче, а после перерезает ублюдку глотку несколькими крепкими, жестокими движениями. Окровавленный рот раскрывается. Он должен был звучать криком, но для начала Брок не видит внутри мешанины из осколков зубов, крови и плоти языка. Для конца — отказывается выискивать его в пыли пола.       Джеймс просто отрезает чужую голову наполовину, в конце рывком и треском отрывая ее от остатков шеи. Спинной мозг рвётся, будто тонкая нить, хрящи меж позвонками трещат, разрываясь. Кровь выплескивается на пол, долетая даже до носков его, Брока, берц. Обезглавленный труп падает в пыль и мелкие щепки, точно принадлежащие каждому из деревянных, завалившихся на бок стеллажей. И звучит вновь:       — Рамлоу? — с большим накалом переживания, с дрожью волнения и с твердостью стали самого вибраниума, не меньше. Глядя лишь Джеймсу в глаза, Брок делает медленный вдох. Его высочество явно слышит, как падает тело, но не слышит ничего больше. Его высочество нуждается в ответе, в понимании ситуации, а ещё в том, чтобы все же разложить своего бравого сержанта где-нибудь на арене тренировочного ринга или на широком, дубовом столе в переговорной. И последнее явно нахуй не является делом Брока — вот как считает Джек.       Но точно становится им в момент, когда Джеймс обольстительно, сучливо и кровожадно улыбается ему. И одними губами, без единого звука произносит:       — Не говори ему.       «Это будет наш маленький секрет.»       «Я знаю, что тебе не сложно промолчать.»       «Давай же, Брок, я с тобой отлично расплачусь.»       «Будь хорошим мальчиком…»       Последнее Брок явно додумывает сам, как, впрочем, и все предыдущее кроме первого. Джеймс легким движением отбрасывает чужую голову куда-то себе за спину, а после неторопливо приседает и обтирает окровавленный нож о ткань брючины на бедре трупа. Голова грохочет по полкам завалившегося на бок стеллажа, проваливается меж ними, будто бильярдный шарик в лузу, а после закатывается так, нахуй, далеко, что придуркам из отдела уборки явно придется потратить минут десять на ее поиски. Брока не то чтобы ебет это. Или хоть кто-нибудь другой в последние семь месяцев. А ещё у него нет ни единой проблемы. Он пристроенный пес при его высочестве с хорошим годовым жалованием, обязательным оплачиваемым отпуском и небольшим частным домиком на самой дальней окраине Вашингтона. По человеческим меркам ему сорок, по волчьим — он отлично сохранился, пережив вторую мировую, всё желание ГИДРы отловить как можно больше сильных особей в сороковых, все желание властей вырезать всех оборотней нахуй в семидесятых и всю потребность загнать их же нахуй в подконтрольную резервацию в Канаде начиная с девяностых. Ещё ему, может быть, когда-нибудь светит шоколадная медалька за все его выстраданные отчеты и никто не запрещает ему мечтать о безобязательном минете.       Чужая то ли отрезанная, то ли оторванная голова его совершенно точно не ебет. Но приносит ему, как минимум, конфликт интересов: Джеймс глядит на него, не отводя глаз, и точно имеет в виду, что Броку лучше не указывать увиденного в своем посекундном отчете.       Потому что все, что здесь есть, явно не чисто от начала и до самого собственного окончания.       Брок говорит:       — Я нашел его, — потому что он должен сказать хоть что-то, иначе половину минуты спустя за ними пойдут. Это будет проблемой? Им разрешили не брать заложников. А ещё вряд ли запрещали делать что-то подобное и к тому же оно явно оправдано какой-то там серой моралью — не считая взрослых, стариков и женщин, эти ублюдки подорвали точно не единого ребенка. И ЩИТ, к слову, буквально существовал для защиты от них и им подобных.       Но что на это сказало бы его высочество?       Ох, он точно был бы охуеть как сильно расстроен.       — Отчет по Солдату, — без секундной задержки голос гордости нации звучит в его ухе вновь, Брок же делает медленный, раззадоренный вдох. Джеймс не выглядит взбесившимся псом на грани обращения и белая пена не течет из его рта. Он контролирует себя идеально. Он поднимается на ноги, делает первый шаг так же, как делает и все остальные в прошедшем месяце — от бедра. Он движется так, будто заигрывает, и Брок, пожалуй, впервые чувствует это на себе столь сильно. Раньше чувствовал тоже, но будто случайно. Будто это было то ли не для него, то ли к нему с таким лезть было опасно. То ли его просто изучали?       Забавно. Джеймс был омегой. И, конечно же, был искусственно выведенным экспериментальным образцом, но в волчьем мире это не имело значения. Он был омегой. Ещё секунду назад его глаза горели золотом отсутствия принадлежности к стае. И как бы велика ни была его сила, он не смог бы победить Брока, как минимум, из-за собственной сути — животный инстинкт приказал бы ему отступить перед альфой. Однако, побеждать его, драться с ним — Джеймс явно не собирался. Он неспешно вернул нож в крепление на пояснице, после сделал новый шаг прямо поверх валяющегося на полу трупа. Он играл и заигрывал, а ещё вновь двигал губами, повторяя беззвучно одно и то же:       — Брок. Не говори ему, Брок.       Здесь явно не было ничего чистого ещё изначально. Простая миссия, простые вводные: нашли информацию о месте содержания, вошли-вышли, забрали с собой бравого сержанта и даже не схватили ни единого пулевого. Постфактум не получили ни единой проблемы, ни единого последствия и ни единой головной боли. Джеймс был идеальным, безобидным и чрезвычайно обольстительным. Брок же не был идиотом. А ещё чрезвычайно любил это рокочущее, стальное:       — Хорошая работа, Рамлоу, — потому что оно всегда звучало будто: — Не хотите переспать, Рамлоу?       «Я слышал переговорная пуста ближайшие полчаса, Рамлоу.»       «Хотите я вам отсосу, Рамлоу.»       «Я хочу попробовать вас на вкус, Рамлоу.»       За семь месяцев он успел привыкнуть к этому. За весь прошедший успел просто понять — они не трахаются. И его высочество не понимает. И Джеймс выглядит чрезвычайно обольстительным и совершенно безобидным. И у Брока нет проблем, а ещё это не его дело, только, вот незадача — у него нихуя че-то не складывается. И ему все ещё хочется: и шоколадную медальку, и безобязательный минет, и иметь возможность и дальше притворяться своим среди людей. Не возвращаться в алжирскую резервацию, где содержание еще хуже, чем было в тюрьмах ГУЛАГа в прошлом веке. Не обращаться из матерого волка-альфы подопытным кроликом в выдраенной до идеальной белизны, обитой кафелем комнаты где-нибудь в ЩИТе.       Ему все ещё, как и всегда, конечно же, необходимо: следить за окружающей обстановкой во имя собственного выживания.       — В полном. Но если он успел пару ноготков обломать, чур, я ему маникюр оплачивать не буду, — опустив пистолет, он щелкает предохранителем и всё же отвечает его высочеству то, чего тот желает столь сильно, но отнюдь не то, чем звучит реальность. Потому что следом за его ответом дымноглазый, обольстительный Джеймс широко, нагло ухмыляется, а после облизывается на новом шаге, которым спускается с пьедестала в виде ещё теплого, истекающего кровью трупа.       Он все ещё смотрит Броку в глаза, но Брок ему нахуй не станет рассказывать — как сладко все скручивает внутри от желания за эту его ухмылку то ли опустить его на колени, то ли опуститься на них самому.