Пей со мной, сукин сын

      — Не нравится вечер, Рамлоу?       Он появляется в дверном проеме аккуратной, почти библейски идеальной кухни на втором часу вечеринки сомнительного качества. Его мощная, широкоплечая фигура загораживает собой почти весь дверной проем на несколько секунд и по ходу движения, Брок же вскидывает бровь вопросительно. В удовольствии себе не отказывает — его взгляд пробегается, но скорее вылизывает чужую грудную клетку, обтянутую плотной тканью тёмно-синей футболки, мощные, накачанные сиськи, крепкие мышцы рук и вызывающе сужающуюся талию. Трахать его со спины держа за бока должно быть просто охуительно, вот о чем он думает, все еще прокатывая по сознанию взад-вперёд это стальное «Рамлоу».       Оно гордости нации точно идет. Эта твердость голоса, все эти лидерские интонации и то, как звук формируется где-то у него в груди, прямо под охуенными сиськами. Брок не уверен, хотел бы он оставить на них пару укусов или облапать их в первую очередь, но, впрочем, не то чтобы кто-то хоть что-то ему предлагает. Его высочество просто покидает гостиную, виднеющуюся через дверной проем кухни, легким движением ладони хлопает своего бравого сержанта по плечу то ли на прощание, то ли передавая какое-то важное знание, а после идет в кухню. Джеймс на него даже не реагирует. Джеймс слишком занят собственным местом души компании и попытками обыграть в карты Джека и Тони разом.       Ещё — занят собственной ложью. Но, впрочем, кто Брок такой, чтобы его в этом винить.       — Брок, — вернув собственный взгляд к чужому лицу, потому что так, кажется, нужно по этикету или каким-то зашоренный правилам приличия, он понижает планку их диалога до уровня сомнительной близости и тут же напарывается на легкое сомнение в чужих голубых глазах. Его высочество останавливается через три шага от порога, поджимает губы задумчиво. Брок мысленно клянётся себе, что не будет даже пытаться его соблазнять, но та клятва звучит, что кубики льда в его роксе — они таят, разбавляя безобидный высокоградусный виски водой, и оставляют ему лишь трезвость да горечь упоительного вкуса. Он добавляет: — Почти восемь месяцев знакомы, как-никак.       Это звучит предложением, но не звучит оправданием. Перевести отношения на новый уровень с поздравлениями на Рождество и без и так присутствующих — отсутствующих, как поправил бы его Джек, — заигрываний. Подружиться, вместе временами обедать в столовой, смотреть с меньшим количеством стали со стороны его высочества и звать друг друга по именам. Снизить количество несуществующей, похотливой подоплеки? Так определенно не получится уже никогда, и дело не то чтобы в самом Броке, или в самой гордости нации, или даже в патлатом чудовище, что явно уже напряженно вслушивается в их разговор. Дело во всем и полностью, а ещё в том, что тут, везде и всюду, явно что-то не чисто.       Брок же просто предлагает. Он это заслужил ничуть не меньше, чем безобязательный минет и хотя бы шоколадную медальку — его последний отчет был идеальным. Простая миссия, простые вводные, идеальная работа СТРАЙКа, а ещё ни единого происшествия. Ни одной то ли отрезанной, то ли оторванной у него на глазах головы. Ни единого золотого блеска точно волчьих омежьих глаз. За тот отчет, написанный неделю назад, его высочество хвалит его так же, как и всегда, а ещё добавляет в конце:       — В следующий раз советую уменьшить промежуток времени до ответа по коммуникатору, Рамлоу. Не подводите меня, — и это звучит так высокомерно, так засранисто, что Броку очень хочется: сделать три шага вперёд по чужому кабинету, дойти до стола, а после забраться на него и нагло поцеловать, обхватив чужую глотку спереди крепкой ладонью так, чтобы почувствовать, как дергается кадык от сглатываемой слюны. Его высочеству понравится? В тот вечер он пахнет похотью, потому что на диване у стены спит его бравый сержант и это ложь, все это ложь от начала и до основания, а ещё притворство. Оборотней в ЩИТе не водится, ЩИТ оборотней контролирует, и блюдет, и использует властную руку размороженного Капитана, перебрасывая их за шкирку через границу и в канадскую резервацию, чтобы они не были той угрозой, которой не являются. Дискриминационный список пополняет принадлежностью к виду ещё задолго до рождения самого Брока где-то в десятых годах прошлого века, но все же не позволяет не заметить разницы.       В прошлом веке ЩИТ бьется за равенство и против ГИДРы, которая обращает волков и людей солдатами собственного желания мирового господства.       В этом — никого уже нахуй не ебет, как ты хорош, если у тебя под полной луной может вылезти хвост.       Ницше, будучи волчьей породы и наблюдая за тем, как их брата постепенно начинают зачищать ни за что и просто веселья ради, пишет ещё где-то за половину века до начала второй мировой — Бог мертв. Их волчий выдуманный бог уже не вернётся. Их волчий выдуманный бог уже никогда не станет о них печься и их защищать. Ницше говорит об этом тогда, Джек же говорит где-то среди прошлой недели, что его «поползновения» его до добра не доведут — Брок снова и снова повторяет ему, что он так-то не дождевой червь. Он не ползет и не пресмыкается. Он просто блюдет правила этой игры, притворяется человеком, а ещё время от времени посреди общих тренировок с его высочеством удаляется в уборную, чтобы по-быстрому передернуть на то, что никогда не получит. Все волчье, эволюционно-генетическое, конечно же, таким раскладом довольствоваться не желает вовсе. Они сильны, они мощны и у них пиздатый окрас шерсти, а ещё за контактными линзами временами вспыхивает никем не видимый алый альфий глаз. У них есть человеческо-нечеловеческая стая из трех придурков сомнительной чести и одного крупного медведя-гризли.       Конечно, если бы его родители видели его сейчас, они вряд ли были бы довольны, но Брок был твердо уверен — хуй где ещё можно было разыскать идеально подчиняющегося медведя среди волчьей стаи состоящей на семьдесят пять процентов из людей. Не говоря уже о том, что все оставшиеся волчьи стаи теперь жили явно не в Штатах. В этом веке их уделом была канадская, уральская и алжирская резервации. Его собственным — выверенное послушание перед лицом начальства и несбыточные мечты.       Шоколадная медалька и безобязательный минет.       Безобязательный минет и шоколадная медалька.       — Брок… — это случается прямо среди аккуратной, библейски идеальной кухни домика Брюса, расположенного на самой дальней, захолустной окраине Нью-Йорка. Они прилетают сюда вместе со СТРАЙКом по приглашению самой гордости нации, чтобы отпраздновать последнюю удачную миссию Мстителей, которая завершается не убийством, но отправкой в канадскую резервацию крупной подпольной стаи оборотней. Они прилетают сюда, чтобы посмотреть, как Тони с Джеймсом и Родригесом соревнуются в собственных остротах и фальшивых заигрываниях. Брок не то чтобы действительно хочет лететь. У него в холодильнике в подвале дома уже десять дней валяется неразделанная после охоты в полнолуние оленья туша, а ещё это его заслуженный выходной. И Кейли между прочим звала его на семейный ужин, а ещё Лили, их с Джеком шестнадцатилетняя дочь, хотела показать ему какую-то недавно купленную ей игру на PS4. Ей нужна была его помощь в прохождении очередного босса.       Броку же явно нужно было налить себе виски с аконитом — прямо сейчас. Прямо перед лицом смотрящего прямо на него Капитана Америка. Прямо перед звуком его голоса…       Краткое «Брок» с прокатывающимся по языку рычанием и обещанием-галлюцинацией о том, что, быть может, когда-нибудь ему все же удастся опуститься на колени. Твердыми, почти не дрожащими руками расстегнуть пряжку чужого ремня, звучно расстегнуть молнию, а после вобрать в рот твердый член самой гордости нации. Он будет пахнуть предсеменем, потом и отложенным в будущее стоном горячего удовольствия, что зародится где-то в широкой груди так же, как зарождается каждое:       — Хорошая работа, Рамлоу, — или: — Зайдите ко мне в кабинет, как закончите с тренировкой, Рамлоу.       Быть хорошим мальчиком для него — не какое-то влажное желание, но определенно привилегия. Трахать его собственным ртом, выламывать всю его гордость и все его надменное, лидерское, а после, глядя на всех восхищающихся им гражданских, точно знать, что прячется за всем символом окровавленной невинности и жестокой справедливости. Руководить им, чувствуя, как по спине прокатывается горячее, похотливое удовольствие от каждого его одобрительного взгляда.       «Вы можете трахать меня сильнее, Рамлоу?»       «Я рассчитываю на вас, Рамлоу.»       «Постарайтесь для меня, Рамлоу.»       Его высочество произносит его имя впервые почти за восемь месяцев и Брок чувствует, как у него совершенно бесстыдно привстает. У поясницы выкручивает, губы сами собой растягиваются в мелкой, одобрительной усмешке. Ему нечего бояться здесь, как бы ни пытался Джек играть роль его совести, но на самом деле играть роль его здравомыслия. Ему нечего бояться нигде, потому что он уже обо всем позаботился: поддельные документы, человеческий возраст на карточке ID и месячный запас вересковой жвачки. Идеальный самоконтроль в полнолуние, еженедельные выгулы в лесу, недалеко от дома, чтобы не запирать всю собственную суть, а ещё контактные линзы, чтобы не светить алым глазом, где не нужно. Даже при всем раздутом навыке гордости нации рыть информацию, ему не удастся сделать под Брока подкоп так же, как не удалось найти ту самую, необходимую, информацию на своего бравого сержанта, потому что каждое новое медицинское обследование покажет ему разве что фак и вряд ли покажет хуй.       А значит мечтать все ещё не возбраняется — о том, как бы охуительно его высочество смотрелся притиснутым к стене, со спущенными штанами и его членом в своей шикарной заднице.       — Что ж, в таком случае, — медленно качнув головой, но не от сомнения, лишь в очевидном желании рассмотреть всю вариативность будущего в упор, он распрямляет спину, а после делает первый шаг именно к столу, за которым сидит Брок. Уверенная, крепкая походка вовсе не от бедра, легкое напряжение правой грудной мышцы, предшествующее поднимающейся руке — он наступает с неумолимостью того самого танка, чье дуло точно способно оставить Джеймсу два часа на безголовое дефиле туда-сюда, Брок же только развязно откидывается на спинку стула. Его пронимает от затылка и до самого копчика теми невозможными перспективами, которые открываются, но все равно остаются запертыми внутри его головы. Втрахивать его в постель, вжав лицом в подушку, или скулить под ним от каждого душного, жадного: — У вас отличная задница, Рамлоу.       «Вы так крепко хватаетесь за мой член, Рамлоу.»       «Вам же нравится, когда я вхожу на всю длину, не так ли, Рамлоу?»       «Теперь ещё два дня вы будете пахнуть моей спермой, Рамлоу.»       Последнее, конечно же, невозможно, неосуществимо и точно немыслимо. Ещё в прошлом веке сыворотка Эрскина сделала из мелкого, неугомонного задохлика самого Капитана Америка и тот Капитан Америка был суперсоладтом. Он имел почти волчьи привилегии силы и выносливости, но волка себе в нутро так и не получил, потому что в те времена у ЩИТа был совершенно иной курс. Ни волка, ни обоняния, ни тоски по луне, ни потребности время от времени сбрасывать агрессию обращением в шерстяной, клыкастый ком.       Он был обычным, малость модифицированным человеком. Пускай Брок и был бы очень не прочь — быть тем волком, которого его высочество получило бы в свое нутро.       Как, впрочем, и Джеймс? Это не было даже вопросом, но, впрочем, лишь это. С момента окончания их последней миссии ничего критичного так и не случилось. Все было привычно лживо, привычно подозрительно, а ещё привычно. Все, кроме одной детали — теперь ему доставалось больше. Покачиваний бедрами на поверхности ринга, опасных в границах нормы взглядов, а ещё сучливости. Месяца Джеймсу явно хватило, чтобы осмотреться и осмотреть его вдоль и поперек. Теперь он неспешно окружал его. Теперь он будто бы даже охотился, но Брок был бы крайним придурком, если бы правда верил в это.       Потому что они не трахались. Его высочество и бравый сержант — от них пасло выступающим на горячей головке предсеменем, от них воняло клейкой слюной рта и похотью, но они не трахались. Не переглядывались горячно время от времени, не переходили хуй знает кем установленной границы дозволенного в прикосновениях, а ещё вели себя совершенно обычно.       Его высочество лидировало и высилось над всеми и каждым.       Бравый сержант сучливо рассыпал вокруг себя, будто конфетти чужих горячих кишок, остроты и заигрывания, оставляя лишь вокруг его высочества идеально чистые полы.       Вопрос предубеждений, невозможность диалога или просто слепота — здесь было нечисто все, от того начала, где они подобрали Джеймса на брошенной всеми базе ГИДРы, будто дворнягу, и до самого окончания, где прямо сейчас его высочество все же сделало последний шаг к столу. Все же протянуло к нему свою ладонь. Все же произнесло:       — Стив, — и Брок определенно не был пьян. Брок был крепок, силён, а ещё точно собирался оказаться твердым минуты так через три. Не то чтобы он был против. Но пьян все же не был — ускоренный волчий метаболизм утилизировал алкоголь из его крови, давая разве что насладиться вкусом. Это было несравненно удобно. Собственный, холодный рассудок, отсутствие слабостей и вся остальная чушь, которая все продолжала, и продолжала, и продолжала выкапывать глубокий ров между ним и его высочеством, существующим во славу безопасности и защиты гражданского населения от любой угрозы аж на государственном уровне.       Защиты от оборотней любого, даже самого изгаженного помета — тем более.       — То-то же, ваше высочество, — разжав пальцы, он отпускает края рокса, но туловищем вперёд не тянется. Это вопрос принципа, а ещё попытка хоть немного отдалиться от заманчивого запаха чужого тела — чем ближе к коже, тем он ярче. Чем ближе к этому шумному, загнанному дыханию прямо на поверхности ринга, когда гордость нации пытается взять его в захват и уронить на мат, но лишь теряет равновесие, лишь оказывается под ним. Никто никогда не узнает, каких усилий Броку каждый раз стоит не вгрызться человеческим зубом в его влажный, взмокший загривок — чтобы присвоить, пометить и застолбить за собой место. Чтобы показать, что он может выполнять свою работу хорошо в любой другой, угодной его высочеству, плоскости, а не только на вылетах. Джек, вероятно, догадывается, а ещё, вероятно, обсуждает все это с Кейли, потому что обсуждает с Кейли все, что есть, что было и что будет. Это залог их счастливого брака. Брок же закладывает прямо сейчас душу какому-то явно не самому миролюбивому волчьему богу, потому что протягивает ладонью в ответ и обхватывает ею руку его высочества. Он пожимает ее, чувствуя, как закорачивает нервные рецепторы ощущением тепла чужой кожи и крепости прикосновения. По руке пробегает дрожь.       По сознанию — землетрясение.       — Не против, если я составлю тебе компанию? — его высочество успевает мазнуть большим пальцем по ребру его ладони, когда разжимает рукопожатие и забирает руку назад. Поджавшиеся яйца Брока выносят утверждение — это приглашение; но он не реагирует и не собирается это даже обдумывать, а ещё, конечно же, лжет. И наблюдает.       Из чужих плеч пропадает добрая половина твердости, заменяясь расслабленной, бытовой легкостью. Взгляд теплеет настолько, насколько это вообще возможно при голубом, льдистом цвете глаз. И улыбка выглядит более миролюбивой, дружеской даже — Брок хочет увидеть, как этот рот наливается кровью от его поцелуев, а после растягивается вокруг основания его члена. Брок хочет почувствовать, как его высочество сглатывает вокруг головки, выглаживая ее спазмом нежных мышц. Брок просто хочет: зарыться пятерней в его волосы, оттянуть его голову назад и похлопать членом по его высунутому, влажному языку, а после произнести:       «Хорошая работа, ваше высочество.»       Теперь у него есть имя, конечно. Не то чтобы его не было раньше, но теперь Брок как будто бы получает разрешение — звать его так. Стив или Стивен. Грант Роджерс? Что-то из этого точно будет отличной кличкой для собаки, вот о чем он думает, пожимая плечами беззаботно. Его высочество хочет сидеть с ним, а ещё точно хочет с ним говорить, потому что сидеть молча было бы слишком тупо и бессмысленно. Его высочество усмехается ему, понятливо и чуть смущённо, показывая иную собственную сторону, а после разворачивается к холодильнику. Безалкогольное пиво — вот он его удел, насколько Брок может судить по опыту всех прошедших месяцев с минимальным количеством подобных посиделок, и это определенно не вызывает у него понимания. Метаболизм гордости нации работает лучше любых часов, его не берет ни алкоголь, ни хорошего качества яд, и не то чтобы Брок проверял последнее. Не то чтобы он даже собирался что-то подобное проверять.       Но сидеть за одним столом с трезвым ублюдком — не собирался точно.       — Только если ты будешь пить со мной, Стив, — чужеродное имя прокатывается по языку наглостью удовольствия. Первый раз обычно хуевый и непонятный, но этот становится лучшим из любых других. Самым идеальным. И самым подходящим. Брок видит, как чужой загривок покрывается мурашками, видит, как на предплечье светлые волоски встают дыбом. Ох, ему нравится это, не так ли? Ему нравится этот звук, ещё ему, вероятно, нравится Брок, жаль Броку очень нравится быть живым и жить за пределами резервации.       Мечтать, правда, нравится тоже. О шоколадной медальке благодарности. И о том, как слюна вперемешку с его белесой спермой стекает по чужому подбородку.       Отведя взгляд в сторону на секунду времени, чтобы только не выдать все собственные мысли, когда его высочество обернётся, Брок почти даже не случайно напарывается — сидящий в гостиной Джеймс жестким, внимательным глазом глядит прямо на него через дверной проем и все пространство аккуратной, почти библейски идеальной кухни. Пока подле него Родригес сбрасывает на стол всю руку и возмущенно глядит на выигравшую его, гордо ухмыляющуюся Наташу. Пока Тони неспешно цедит привезенный с собой виски, что по стоимости равняется им всем, вместе взятым. И пока Брюс мягко посмеивается, бросая взгляд в сторону Джека, уже полчаса кряду что-то очень оживленно обсуждающего с Клинтом.       Джеймс смотрит прямо на него, оставаясь замеченным разве что Таузигом и Мэй, но это в свою очередь не стоит и мельчайшей толики беспокойства — они будут молчать, если Брок не прикажет им обратного. Если же прикажет его высочество, они выстроятся в шеренгу на расстрел, но до того момента будут все также лгать и о верности, и о преданности, и обо всей остальной несуществующей чуши. Стайная общность будет стоять выше и будет стоять до последнего, подобно тому же Джеймсу.       Безобидному, лживому балагуру, который какого-то хера все ещё не завалил его высочество, а ещё очень старается держаться от него на расстоянии даже на людях. И прямо сейчас смотрит, буквально обещая — кровавую расправу и пару часов пыток, если Брок только сделает хоть что-нибудь.       Что именно? Брок не знает нахуй, но держится линии среза — всё то, не чистое и подозрительное, он не имеет права выпускать из собственного внимания ни на секунду.       — Я не думаю, что это хорошая идея, Брок. Если вдруг экстренно вызовут, я должен быть в форме, — с задержкой подхватив с боковой стенки банку безалкогольного, он закрывает холодильник и оборачивается. Он лжет. И он знает, что лжет, а ещё знает, что Брок — очень хорошо выполняет собственную работу. Не глупит. Не посягает на вертикаль власти. И не предлагает прямым текстом отсосать или уже купить ему, наконец, хотя бы одну сраную шоколадную медальку за все выстраданные им отчеты. Потому это выглядит: предложением, приглашением, очевидным флиртом. На суперсолдата уровня его высочества алкоголь не действует. Он его не пьянит. Он не лишает его рассудительности и не забирает у него здравость сознания.       Пока его слово является — отговоркой. Броку хочется рассмеяться, а ещё хочется отойти на пару-тройку минут в уборную, чтобы, как минимум, поправить полутвердый член, но лучше бы, конечно, позволить себе и возбудиться до конца, и подрочить, и не выдавать разрешения никому так легко брать его в оборот. Обернувшись от холодильника, Стив с щелчком и шипением открывает свое пиво по ходу, отпивает немного и усаживается за стол прямо напротив него. Спиной к дверному проему, к Джеймсу, ко всей этой вечеринке, которая, быть может, ему и по вкусу, но прямо сейчас не настолько предпочтительна, как нахождение в кухне. Лицом — именно к Броку. Лицом к лицу даже, жаль, малость далековато, а ещё возмутительно.       Из-за мягкой, будто бы извиняющейся улыбки. Из-за приподнимаемой над столом банки с пивом. И из-за лжи — будто его высочество не желает, чтобы его продавили.       Брок мелко усмехается, качает головой в насмешливом отказе. Вестись на это, ступать в эту неожиданно расставленную для него ловушку, так же глупо, как позволять Джеймсу и дальше оставаться в тени со всей своей волчьей принадлежностью. Это определенно небезопасно. Это определенно несёт ему все же ту самую кучу проблем, без которых Брок охуительно живет уже долгие-долгие годы. Среди людей, с блистером вересковой жвачки в кармане и обязательными еженедельными выгулами в волчьей форме в лесу, неподалеку от дома. Его высочество хочется трахнуть уже больше половины года, Джеймса хочется укусить за бедро уже недели так четыре, а ещё ему бы стоило найти себе кого-нибудь на пару-тройку ночей… Взять выходные за свой счет, сослаться на необходимость навестить семью в Валенсии и вместо любого перелета просто запереться с кем-нибудь согласным и не сильно моральным дома, чтобы вытрахать из себя — мысль, мечту, фантазию, запах и даже это ощущение чужого прикосновения, что все ещё теплится призраком поверх его ладони.       На пересчет всех прошедших месяцев он не делает этого ни единожды. Джек говорит, что быть беде, и с подачи Мэй собирается подарить ему настенный календарь, чтобы Брок мог вести счет собственному ненамеренному воздержанию. Брок просто молчит — его волчье нутро, эволюционно нацеленное на поиск партнера, делает собственный выбор и отказывается от любых полумер.       С этим даже получается смириться месяца через два после появления его высочества. А потом, уже позже, появляется патлатое чудовище и становится кристально понятно — пожалуй, ему стоит заехать к Хелен ещё разок, потому что его нутро выбирает второй раз, не отказываясь от первого. Его волчье нутро явно едет крышей среди всего этого человеческого и лживого, отказываясь от моногамии в пользу чего-то много большего и много более важного.       Стив — вот как его зовут, пускай Брок бы лучше позвал его вместе с собой в уборную прямо сейчас, — пару раз моргает, пожимает плечами все с той же извиняющейся улыбкой. То, насколько безобидным он выглядит, ровняет его с Джеймсом, а еще почти требует и Брок не отказывает, Брок притворяется, что он очень пьян, пока вглядывается в эту иную, почти трепетную сторону стального Капитана. Она должна бы быть убийственной для его либидо, что всегда любило твердость, но оказывается ничуть не менее заманчивой, чем все прошлые и рокочущие:       — Хорошая работа, Рамлоу, — или: — Вы отлично постарались, Рамлоу.       «Хотите я трахну вас на столе в своем кабинете, Рамлоу?»       «Расставьте ноги шире, я собираюсь вылизать вас, Рамлоу.»       «Не волнуйтесь, я уже проверял, этот стол выдержит, Рамлоу.»       Последнее не существует так же, как и пара предыдущих, потому что — они с бравым сержантом не трахаются. А Брока вроде как и не ебет, у Брока нет проблем и он их совершенно точно не ищет, только его высочество лжет ему прямо в глаза, а ещё ожидает — его. Будто бы ждало всегда. Будто бы Брок просто слепой кретин, который не мог раньше этого разглядеть. Сейчас разглядывает. И медленно тянется туловищем вперёд, чтобы в следующую секунду звучно прихлопнуть поверхность стола ладонью. Чтобы произнести с вызовом, с замершим у основания горла рычанием, с щепоткой еле заметной, но слишком объемной внутри похоти:       — Пей со мной, сукин сын.       У его высочества вздрагивает сердечный ритм секунда в секунду с Джеймсом, который как раз подбирает со стола в гостиной выданные ему карты. Две из них летят на поверхность рубашками вниз, слышится улюлюканье Родригеса и мелкий, больше заботливый, чем колкий смех Мэй. Брок глядит только Стиву в глаза, голодно, требовательно, и даже не пытается откреститься — он разумно, сосредоточено и крайне рационально совершает ошибку, предлагая звать себя по имени. Он точно ищет проблем.       Стив же, быстрым движением облизав собственный рот, только кивает послушно и согласно ему в ответ. И Брок поднимается. И, уже оборачиваясь к кухонной столешнице и бутылкам с алкоголем, видит, как уголок чужих губ вздрагивает в ничуть не невинной усмешке.       Но задаваться вопросом, кто кого ловит, ему совершенно не хочется, потому что он слишком хорошо знает — если его и ввезут на территорию алжирской резервации или любой другой, то только вперёд ногами. А до того момента он будет и дальше притворяться человеком среди людей.       Ещё — будет и дальше упоительно, горячно дрочить в ночи. На фантазию о безобязательном минете и о чужом похабном рте с привкусом шоколадной медальки благодарности.