Пей со мной, сукин сын

три года спустя

•       В Double Down крутят порно без звука и пахнет крепким, качественным табаком. В канун знаменательного дня, в канун революции и в канун того, что происходит без остановки и так уже столько лет — мир меняется, меняется, меняется. Этим вечером народу здесь дохрена. Брок приходит заранее, потому что чужой будущий знаменательный день является для него великим ничуть не меньше, чем все самомнение Стива, но постепенно узкие, расписанные граффити стены Double Down заполняются волчьим смрадом. Они заказывают виски и ром для своих, они дразнят друг дружку цветастыми, аляповатыми коктейлями.       Где же все люди?       — Томми, будь зайкой, плесни мне ещё на два пальца и я поеду, — толкнув прочь от себя опустевший рокс, Брок развязно откидывается спиной на короткую спинку барного стула и следит. Картинка, запах, звук. У левого угла, рядом со входом, какой-то паренёк человеческого рода неловко поводит плечами с шорохом кожаной куртки и запахом одеколона — на самом деле он пахнет не маскулинностью, а страхом, но никто уже год как не пытается его в этом обвинить. Его девчонка-волчица, что стоит напротив него, вряд ли пыталась и раньше. Как долго они вместе? Брок видит их здесь не впервые, ещё на первом году всей устроенной ими со Стивом и Джеймсом революции заглядывает однажды в Double Down и удостаивается части — наблюдать за тем, как меняется мир.       И, конечно же, за тем, как этот худощавый человеческий чудик против лица двух волчьих рыл пытается отстаивать честь своей дамы.       Томми тогда не участвует, с нахальным, жестоким попустительством желая после сто раз выжать тряпку от человеческой крови, стертой с пола — расплачивается почти закрытым баром, почти вынесенными телевизорами и одной определенной угрозой Брока. Если какая-нибудь сука будет мешать ему наблюдать и дальше за меняющимся миром, она подохнет, не зависимо от того, к какому роду будет принадлежать. Волчий, человечий, медвежий — драки и кровопролития тогда так и не случается. Томми принимает правила игры, не имея альтернативы. Два волчьих рыла получают те правила перорально и даже не с помощью кулака. Тощий человеческий чудик точно зарабатывает себе очки в глазах своей волчьей, крупной и точно имеющей возможность постоять за себя дамы — тех очков хватает и на быстрый секс, и на долгие отношения.       Он ведь походит на Стива тогда? Брок не предлагает ему вступить в их ряды, даже при всем общем уменьшении количества агентов ЩИТа. Брок не предложит этого и сейчас, ещё два года спустя, но все же чувствует — человеческим страхом пахнет теперь много меньше, чем в прошлый раз. Никто из пушных не обращает на него внимания. Никто вовсе не пытается устроить любого рода буйство. Как минимум, из-за его, Брока, присутствия? Удивительно тупоголовая нация привыкает к тому, что найдут каждого и каждого накажут, достаточно быстро. Жесткая рука страха стискивает глотку, потому что Стив — не жалует казнь, но жалует отпущение грехов после мольбы на коленях, а ещё не пытается прятать.       Куда деваются все те волки, что пытаются устроить резню?       Куда деваются все те люди, что пытаются отвоевать лишь собственную пустозвонную свободу?       Они не афишируют этого, но и совершенно не скрывают. Кто-то отъезжает на нары, кто-то — в гроб. Правила же ширятся, множатся и предлагают: мир меняется и тот, кто не желает смотреть, будет мертв. В хорошую сторону или в плохую? Брока не интересует это, как, впрочем, не интересует ничто вовсе прямо сейчас. Созданные людьми категории, существующие для перманентной поддержки морального компаса, который не желает быть крепким и ответственным сам, постепенно размываются и исчезают совершенно. Мир просто меняется.       В первый год он находит в баре почти начинающуюся драку против человеческого лица.       Сейчас — слышит, как в правом, противоположном от входа углу, к компании из трех челок и одного волка подходит пара других, шерстяных. Они знакомятся и предлагают выпить вместе. Кто-то отпускает кусачую, клыкастую шутку, что является безболезненной, но смех звучит, даже не пытаясь стать аккомпанементом для всего беззвучного порно, что крутится на пузатых телевизорах, расставленных тут и там. Брок просто наблюдает. Как Томми принимает оплату у пары волков справа от него, как с довольной усмешкой сует хрусткие купюры куда-то под стойку. Теперь этот бар имеет такую же популярность, как и все остальные, волчьи и столь сильно любимые именно Броком, но это не приносит проблем. Они приходят в ожидании, что однажды он заявится. Они приходят поглазеть на него в живую. И они же запоминают достаточно быстро — он не является инстанцией для любых предложений, начиная от политики и заканчивая личным.       Потому что после смерти пары моногамное волчье нутро не выбирает новую?       Подхватив бутылку с виски по ходу, Томми плещет ему на два обговоренных пальца и не сыплет аконит, а ещё не заигрывает, но смотрит прямо в глаза — кивает. Благодарит. Соглашается. Ему ведь не нравится? В самом начале не нравится никому. В самом-самом начале, посреди его, Брока, дома на окраине волчьего леса и когда Стив выставляет Фьюри свои условия, отказавшись садиться с ним за один стол, Фьюри выглядит так, будто вот-вот собирается застрелиться, чтобы просто не участвовать.       К большому сожалению Джеймса, вальяжно разлегшегося в волчьей форме у Лили на коленях, Фьюри так и не стреляется. Трудно, медленно вздыхает. Обдумав, говорит фактами:       — Алжирская резервация не согласится. У них другой менталитет, — только все его факты на половину крови предков являются ложью и увиливанием. Теми самыми палками, что он сует в колеса телеги меняющегося мира, мысля, что сможет выломать ее курс движения. Теми самыми палками, которые обычно бросают молочным волчкам, чтобы сыграть с ними в игру. Брок не соглашается, Джеймс слишком занят собственным урчанием и почесываниями Лили, Стив — просто не любит палки. Только если они не являются карающим скипетром? Ему больше по душе гаррота, только Фьюри добавляет: — Уральская — тоже. Восток слишком влюблен в насилие и тоталитаризм.       И ему в ответ бормочет засевшая на поверхности кухонной столешницы Наташа:       — Кто бы говорил… — довольной она не выглядит, потому что сибирские лесные волчицы тоже умеют жаловать. Ей, к примеру, в той ночи не хватает водки вместо виски, что она раскапывает у Брока в кухонных шкафах, но хватает чистого, вымытого из уличного шланга Таузига, что укладывается где-то под ее покачивающимися ногами. Назад он не обращается до самого рассвета.       Фьюри же пытается продавливать, продавливать, продавливать, совершенно не понимая ни положения дел, ни распределения сил. И Стив говорит:       — А меня ебет?       Непримиримость и жесткость — вот они, новые правила, с которыми приходится считаться всем, не зависимо от положения, уровня богатства или длины хвоста. Патрули больше не выезжают на вызовы, присутствуя в минимальном количестве из трех постоянно объезжающий улицы каждого города групп. Волчьи бары заполняются, заполняются, заполняются… Кто-то пускает аконитовую воду по водосточным трубам? Они пускают кровь многим и где-то на конец второго, поганейшего года из любых других Стив даже удостаивается от Лили кивка уважения.       Посмертно?       Томми наливает ему виски, не добавляя непрошенный аконит, и не задаёт вопроса — о делах или о будущей дороге. Броку теперь ехать больше и некуда, потому что везде его дом, куда бы он ни отправился. В Double Down, в The White Horse, в Home Sweet Home, пускай там виски за последние три года и успело знатно испортиться. Броку стоило бы натравить на них Стива, а лучше Джеймса — когда вопрос касался разбавления алкоголя спиртом, тот мог быть немыслимо жестоким и непримиримым. Но лень брала верховенство уже который месяц кряду. Лень занимала место в самом центре даже сейчас. За его спиной был нудный перелёт из Оттавы, очередные пять часов совета с Лили и ее приближенными волками… Натаскивая ее последние годы, знал ли Брок, что однажды ему придется меряться с ней рычанием прямо посреди стола переговоров? Это было правильно и это было хорошо. К моменту, когда они начали, у Лили уже была собранная за пару дней стая.       К нынешнему — она была главой канадской «территории».       Резервации ведь канули в лету? Все агенты, все надзиратели, все люди, что находились в канадской, были отозваны назад в Штаты в первую же минуту рассвета нового дня, знаменующего — смерть, смерть, смерть блядского поганца Шмидта. И по сей день его отбеленные временем кости, правда, так и валялись где-то у края лужайки перед домом Брока, но именно тогда само существование канадской резервации было прекращено. Агенты были отозваны. Те, что уезжать отказались, продержались вместе с собственным штурмом пять часов, после того, как они втроем долетели до основанного пункта обороны великой-великой стены. Была ли она похоже на китайскую? Джеймс пиздел об этом говне неделю, пытаясь разобраться в схожести и отличиях, но так ни к какому итогу и не пришел.       Стена просто осталась.       Волки просто остались за ней.       И новостные сводки заполнились животным, диким ужасом: ещё день, два, ещё неделя и волки вырвутся на свободу, потому что Капитан Америка предал саму гордость, саму нацию, всех и каждого, и даже господа бога. Люди выходили на митинги, которые в большинстве собственных случаев были нелепой затеей. Люди выходили на демонстрации. Была ли у Джеймса целая папка со скринами в телефоне? Он собрал себе настоящую коллекцию из самых творческих и умелых транспарантов. Если б Стив согласился выделить ему деньги, то и призовой фонд точно бы замутил. Волки же — так никуда и не вышли.       Они втроем просто прилетели. Они втроем просто зачистили всех агентов, забывших, что значит приказ и что значит вертикаль власти, а после начался их тур. Почти как у настоящего бойзбенда? Вся канадская территория, что больше не называлась резервацией, была поделена не несколько десятков небольших коммун, и они объездили их все, собрали тысячи жалоб, собрали на пару тысяч больше требований. Кто-то попытался рыпнуться? Хоть кто-нибудь? Брок подготовил почву заранее, Брок разослал весть ещё задолго до пробуждения его высочества, позже обернувшегося величеством, и турне вышло не таким уж поганым.       Если судить по тому, как скучно было Джеймсу — оно вышло охренительно хорошим.       За полгода был выделен бюджет. За первые пару дней — был подмят президент и совет безопасности. Именно в этом они почти и не участвовали, оставив всю нудную работу на Фьюри и стерегущую все его слова и действия Наташу. Именно в этом Броку участвовать совершенно не хотелось. Пока новостные сводки пестрели! Желтые, белые, алые пугающие заголовки о грозных и жестоких волках… Голодные и утомленные дети и взрослые, затянутые в обноски, тайком скалящие клыки — они могли бы выкосить все Штаты один за другим, а после отвоевать и Мексику.       Но Стив сказал — средства, одежда, продовольствие, вся территория, что раньше именовалась резервацией, и заключение соглашения о товарно-денежных отношениях после того, как они выберут себе основного альфу. Это не было предложением. Это было фактом, что не предполагал альтернативы. При всем роспуске агентов, охраняющих стену, никто не собирался никого никуда выпускать ровно так же, как никто не мог попасть внутрь. Войска, или отдельные люди, или отдельные волки? При постройке резервации самым важным была длинная, высокая стена и система защиты, и Брок не собирался даже притворяться, что не видел: понимание собственной безопасности при нахождении внутри вызывало у волков облегчение.       Оно. Или снятые ошейники. Или сожженные запасы аконита.       Как много времени им потребовалось, чтобы среди свободы перегрызть друг друга насмерть? Ублюдки, желающие идти и воевать вместо того, чтобы позаботиться о собратьях, были подавлены, загрызены и в конечном итоге убиты. Волки вычистили собственные ряды собственными же клыками. А после, в какой-то момент посреди их тройственного турне по коммунам, совсем не похожим на облагороженные города, на канадскую территорию приехала Лили.       Сопровождая ее, мог ли Джек предположить, что она останется там навсегда? Что она станет тем самым альфой, которого Стив предложил волчьему роду выбрать, запихивая всю их свободу поглубже им в глотки?       Томми наливает ему виски и ничего не спрашивает, потому что знает и так — Броку некуда ехать больше. Весь мир это его дом теперь. Каждый город, каждая страна, каждый бар… Но бары лучше, конечно же, волчьи. В человеческих аконит всегда паленый, если не просроченный. В человеческих все же побольше людей. А ему хорошо и здесь, но задерживаться не придется. Перед лицом знаменательного дня, что случится завтра. Перед его же лицом, но великим — для самого Брока. Потянувшись к роксу, он тянет его к губам, с усмешкой от чьей-то шутки, звучащей за спиной, отпивает немного.       Мир просто меняется. Ещё тогда, в самый первый год и в процессе их турне то ли жалости, то благородства, Лили прилетает на канадскую территорию вместе с собственной стаей непримиримых и жестких волчков. Лили прилетает вместе с запасом гуманитарной помощи. Лили прилетает вместе со СТРАЙКом. Как быстро Брок узнаёт об этом? Они, конечно же, планируют ее прилет, но когда тот случается, она успевает закопаться в помощи, в распределении обязанностей и в заполнении отчетов — она просто забывает сообщить, что они на месте.       И пять дней спустя слухи о ней минуют тысячи километров, добираясь до той коммуны, где Стив повторяет одни и те же, четкие, определенные правила. Стена будет стоять. За стену выходить нельзя. Территория их. Им будут выданы средства, одежда, продовольствие. Как только они выберут себе альфу, что будет говорить от их имени, Штаты заключат с ними соглашение и будут ежемесячно выкупать у них все добываемые в шахтах и рудниках ископаемые. Это жестоко? Никто не спрашивает у них, какого хрена волки должны продолжать вкалывать, но каждый второй точно желает спросить — какого хрена они должны восстанавливать эту территорию после того, как их держат здесь, и после того, как она за годы приходит в негодность без любой заботы со стороны надзирателей.       Стив говорит, что они получат вот это.       Стив, конечно же, по факту обеспечивает их большим.       Они обсуждают это? Засранец выворачивает коррупцию наизнанку, примеряя на себя лисью шапочку Робин Гуда, и отмалчивается. Джеймс игнорирует, притворяясь, что его не заводит это. Брок игнорирует, притворяясь, что ему не хочется проржаться. Благородство? Стив не обладает им. Подобный ген просто отсутствует в его ДНК. Он просто делает — не объясняет, не тратит времени на обсуждения и устанавливает новые правила. А после до них доносится молва о Лили, и Стив говорит именно ему:       — Это будет твоей ответственностью, Рамлоу, — если она облажается, если она принесёт проблемы. Его интонация звучит привычно и слишком знакомо. То движение, которым он скидывает влажного от пота Джеймса с себя. То движение, которым пытается подняться с постели, будто бы они уже что-то закончили. Брок усмехается ему в ответ, хватая за плечо и роняя назад на матрас, а после откликается с почти театральной беспечностью:       — Не-а. Все, что будет, с нее спрашивай.       Как быстро Лили успевает облажаться? Джек вряд ли обретает состояние перманентного ахуя, потому что живет в нем много дольше, чем Брок с ним знаком, но все же — вся его жизнь выглядит то ли издевательством, то ли цирком. Вначале волчица-жена, после волчица-дочь, после Брок и в конце концов переезд в канадскую территорию. Ожидает ли Джек, что Лили встанет во главе, потому что ее выберет волчий род? Брок просто не удивляется. Ни когда это происходит само собой к моменту следующего приезда Стива за стену, ни когда Лили так и не косячит, ни когда все кричащие заголовки просто смолкают.       Никто ведь не может слишком долго пропагандировать ненависть? Они очень стараются, обещая — с волков сняли ошейники, волков больше не охраняют и волки выйдут из бывшей резервации уже завтра, уже через недели, уже через две… Волки получают одежду, продовольствие, гуманитарную помощь, строительные материалы для превращения коммун обратно в города, а ещё возможность выбирать. Идти куда-то? На самом деле никто их не выпускает и никто не рассказывает об этом великой и гордой нации. Та просто вязнет и давится собственным неперевариваемым страхом сама, пока волки просто продолжают — не выживать.       Именно жить.       И когда Стив прилетает к ним вновь, в конце первого года, напротив него за столом сидит Лили с толстой папкой требований, что затрагивают все сферы волчьей жизни. За ее спиной стоит Джек и там же стоит Кейли. Все ещё потрепанный после попытки ГИДРы убить его Джеймс размещается где-то у Стива за плечом.       Брок садится между. Брок просто наблюдает. А мир — просто меняется. В Double Down, правда, все так и крутят все то же порно на пузатых телевизорах, а ещё не жалеют ни чужих кошельков, ни роксов на качественный виски. Все тот же Томми крутится за стойкой. Все те же волки сидят перед ней. Теперь их больше? Определенно. Теперь сюда заходят люди и, заходя, всегда знают, куда пришли.       Остаются?       Выходят живыми?       Тощий человеческий паренек в ответ на собственную очередную шутку получает поцелуй от своей волчицы-дамы в левом углу, рядом со входом. Кто-то из волков, присоединившихся к почти полностью человеческой компании, дает свой номер человеческой девчонке, не пытаясь кадрить ее обещанием вида той полной луны, что уже поднялась над Нью-Йорком. Поведя засидевшимся в полете и засидевшимся просто плечом, Брок косится на часы на запястье, а после закидывает остатки виски и звучно сглатывает. Дно рокса со громким, многозначительным стуком встречается с поверхностью стойки. Томми, уже почувствовав, оборачивается к нему с другого ее конца.       Так звучит злость? Ею смердит, и пахнет, и прованивается все помещение, но принадлежит она лишь ему одному. Части той триады, что любит наблюдать за меняющимся миром. Самому Броку Рамлоу. Освободителю алжирской резервации или линчевателю уральской? За прошедшие три года он получает столько регалий, что Стив бы точно заебался их все записывать в строчки любого нового отчета, но, впрочем — отчитываться Броку больше не перед кем.       — Всем выпивки за мой счет, Томми. В честь великого завтра, — вытащив из кармана скрутку хрустких купюр, Брок твердым движением ставит ее на стойку рядом с роксом. Не услышать, как повисает тяжелая, гробовая тишина ожидания, не получается. Не почувствовать, как напряжение прокатывается по зрачкам всех, кто поворачивает к нему собственное лицо. Брок спрыгивает с барного стула легким движением и оглядывается, дразня чужое беспокойство жестокой ухмылкой. Они ведь привыкнут? Когда-нибудь. Мир изменился сейчас. Мир будет меняться и дальше. Каждый, кто не согласится наблюдать, будет мертв. Каждый, кто пожелает отвоевать не свой кусок, будет отправлен на публичную казнь. И жесткий кулак власти, сжавшийся однажды, не разожмется уже никогда. Теперь правила таковы. Теперь и сейчас Брок говорит: — И если какая-нибудь сука из вас или ваших дружков испоганит это моё завтра, я узнаю об этом, а после я приду. Не сомневайтесь.       Твердая сталь интонации, которую он пиздит у Стива. Пустой и угрожающий взгляд, который успевает украсть у Джеймса. Брок обводит их взглядом, кивает Томми вновь, но точно не в последний раз, а после выходит из Double Down так же, как из любого другого места, где был хоть когда-нибудь.       В этот раз его спиной вместо смрада смерти остается веселье? Никто не пытается кинуться на него и не пытается его остановиться, потому что игра такова и таковы ее правила. Первым делом они распускают агентов, сторожащих канадскую резервацию, а после распускают по нитке и само название. Все остальные синонимы? И тюрьма, и концлагерь, и волчья яма обращается канадской территорией, не торопясь возвращать себе название той страны, которой когда-то была. Лили подобное не волнует вовсе. Много больше ее заботят перспективы, политика, экономика и власть, и, когда первый год спустя, Стив прилетает к ней вновь, она пускает к нему по столу, будто шар для боулинга, толстую папку требований.       Вернуть им имя? Дать им перспективы развития. Дать им гарантии. Дать им четкие факты. Из всего списка требований Стив соглашается на семьдесят восемь процентов, пускай они и грызутся словами за каждый на протяжении долгой недели. Из всего того списка — Лили не остается довольна совершенно, но Брок чувствует, каким восторгом от нее пахнет в каждом новом дне, потому что в реальности она явно вообще не рассчитывает, что Стив согласится хоть с чем-то.       Но она учится.       Но Стив соглашается.       Снова, и снова, и снова, и не оборачиваясь ни единожды к еле подавляющему утомленную зевоту Джеймсу. Тот выглядит помятым, пожеванным и чрезвычайно потрепанным, но ни в чем из этого не признается. Как так получается? После того, как турне их бойзбенда завершается, они разъезжаются по делам в три разные стороны, не обещая вернуться, не обещая встретиться вновь и точно не собираясь вызывать кого другого в случае опасности. Ничто ведь не может им угрожать? Брок забирает с собой СТРАЙК и даже Джека — тот сопротивляется не так уж сильно, потому что больше всего в мире любит свою жену-волчицу, что остается с его дочерью в канадской территории, — и отправляется в алжирскую резервацию, пробовать на клык тот самый менталитет, о котором за несколько месяцев до этого говорит ещё Фьюри. Мол, он другой. Мол, они не согласятся. Стива не ебет, Брока — тем более. Он забирает СТРАЙК в полном составе, он берет алжирскую резервацию штурмом за несколько долгих, окровавленных дней, заполненных одинаковыми стычками с пустынными наемниками и кучами истраченных в чужие тела патронов. Когда они заканчивают, к ним прилетает Колсон вместе с Марией, но ещё до того — каждые три часа телефон Брока дрожит вибрацией очередной фотки, которую Джеймс присылает ему из Урала. Горы, природа, трупы, чья-то голова, горы, недовольное, смазанное движением лицо Наташи. Джеймс дразнится, издевается и точно рассчитывает, что Брок не отключает звук, в надежде добавить ему проблем, но — Брок отключает звук, оставляя вибрацию.       И успевает заметить тот час, когда новая фотка не приходит. Общий на троих чат молчит привычным игнорированием Стива. Общий на троих чат замолкает присутствием Джеймса. Что-то происходит? Всегда. Тогда. До. После. И даже сейчас, когда он надевает шлем и перекидывает ногу через сиденье мотоцикла. Где-то в конце улицы воет бездомный пес, в открытом на окраине Нью-Йорка парке для выгула взвывают десятки волков, вознося славу луне.       В тот первый год Джеймс умирает почти и вроде не до конца, но впервые на памяти Брока отходит больше месяца. Помятый. Пришибленный. И униженный? Он перестает слать фотографии и сутки спустя Стив пишет с вопросом, какого хрена происходит. Вопрос, конечно же, задаёт Броку. Брок, конечно же, реагирует ещё за пару минут до того, как его получает. Вызвонить Наташу ему не удается, пока сама идея отправки Зимнего Солдата в Россию является сомнительной от начала и до основания. Страна, побег из которой является больше лотереей, чем возможностью? Джеймс так и не сбегает. Тот след ГИДРы, по которому Стив отсылает его на Урал вместе с сибирской лесной волчицей, выставляет то ли щупальце подножки ради, то ли полноценный капкан.       Когда ещё сутки спустя они со Стивом прилетают из разных мест и разными джетами на место, окровавленной Наташе уже удается запереть потерявшего разум Джеймса в каком-то блоке среди всей заброшенной базы ГИДРы. Она, кровоточащая и раненная, держится еле-еле, без лишних возражений переходя на поруки Мэй и Таузига. Она успевает сказать про нейропрограммирование, словесный код, Красную комнату… Ещё про что-то? Все это Стив уже знает и так. Все это Брок помнит с момента, как узнаёт, все же добравшись до вычитывания архивов ГИДРы.       Джеймса превращают в бешеного, с белой пеной у пасти пса, забирая его назад туда, откуда меньше чем за год до этого Стив его выдирает вместе с корнями.       Как смеют и какое имеют право? Никто ничего не забирает у самой гордости и самой нации без последствий. Никто не остается жив. И каждый получает наказание. Наташа просто предупреждает — им нельзя заходить туда, где взбешённый волчий хвост метет пыльный бетонный пол и коготь вспарывает бетонные стены, вновь и вновь кидаясь на толстую, металлическую дверь. И они просто заходят, чтобы остаться там на четыре долгих, изматывающих дня. Два из них пытаются измотать Джеймса до крайнего. На третий прилетает Хелен в сывороткой, но ещё сутки требуются все равно — волчья рычащая пасть не дает сделать себе укол, потому что больше совершенно не мыслит и не разделяет. Друзья или враги? Они отлично трахаются. Они отлично заботятся о том, чтобы революция дышала и не захлебывалась кровавыми харчками смерти. Ещё — отвоевывают канадскую территорию.       И разъезжаются после, не отдавая ни единого обещания встретиться вновь, потому что в обещаниях не нуждаются.       Джеймс же проебывается по крупному. Брок, его, конечно, не винит. Стив — тем более. Ту уральскую резервацию, что оказывается не тюрьмой и не концлагерем, обычным заводом по производству генномодифицированных, съехавших с катушек волков, Стив просто отстреливает тремя прицельными ядерными ударами после как они разбираются с Джеймсом. Он начинает войну? Он заканчивает то, что должно было быть законченно ещё пару десятков лет назад, и ни у кого не находится достаточно твердой угрозы, чтобы заставить его обоссаться. Или чтобы хоть немного его продавить.       Джеймс проебывается, но выживает? Они дерутся с ним четыре дня кряду, изматывая его и раня друг друга без жалости, а ещё повторяя вновь и вновь то самое имя, которое ему принадлежит и которое теряется среди его полностью волчьей памяти. Трехлапый и черный, громадный, грозный. Он успевает почти убить Брока дважды, но счет Стива перевешивает — продранной когтями селезенкой, правым легким и пятью полными мгновениями, когда Броку приходится оттаскивать от него Джеймса за шкирку клыками.       И только когда им удается вколоть придурку сыворотку — все просто заканчивается. Расходятся миром? Джеймс проваливается в тьму беспамятства, обращаясь в человека за секунду до того как теряет сознание. Джеймс сбегает в Сибирь, как только приходит в себя где-то на больничной койке одной из баз ЩИТа. Джеймс просто теряется и пропадает без вести, ради того, чтобы вернуться неделю спустя с привкусом ощутимого смрада чужой смерти в громадном количестве. Ещё от него фонит радиацией. Ещё — он пытается извиниться, но потрёпанный, почти поправившийся Стив не дослушивает, говоря чётко и коротко:       — Мы обнаружили ещё десять баз ГИДРы в нескольких странах. У тебя есть работа, Бакс. Возьмешь с собой Наташу.       Как дорого стоит милосердие его величество и где находится его граница? Джеймс не ревет только потому что он послушный, умный щенок, но Брок все равно похлопывает его по плечу. Ничего не говорит. Ничего не требует и не спрашивает. Хлопает по плечу здоровой рукой, не принося словом отчета — обо всех собственных сломанных костях и обо всех литрах потерянной крови. Пытается ли Наташа отказаться? Она обещает Джеймсу надеть на него на вибраниумный намордник в следующий раз и даже показывает его. Туда, куда они летят уже после их общего, повторного посещения канадской территории, Наташа берет намордник с собой.       Так проходит первый жестокий год, и Брок вспоминает, почти смакуя, но дальше не забегает. Среди всей дороги от Нью-Йорка до Вашингтона. Среди бьющего ему прямо в лицо свежего ветра меняющегося мира. Он отгрызает у карты путь чуть больше чем за час и доезжает до своего волчьего леса, теперь уже переполненного — волками, волкам, волками. В ответ реву его мотоцикла слышится многоголосый вой, тут и там на границе кустов загораются ярким светом голубые и алые волчьи глаза. Они ведь истребляют всех омег? Какое-то время Стив пытается заниматься всеми волчьими прошениями о пропуске на канадскую территорию, но в единый момент их накапливается столько, что, зайдя в его кабинет в Трискелионе, Брок спотыкается о наполненный бумагой мешок и валится кубарем в кучу других.       Джеймс тогда ржет так сильно, что захлебывается собственной слюной и пытается откашляться ещё минут десять.       Стив просто запрещает — напихать засранистому волчку за щеки мятые бумажки чужих прошений.       Стив же просто передает все эти мешки Лили несколькими вертолетами. Передает ей власть. Передает ей новые обязательства. Канадская территория пополняется омегами и остатками чужих, изжитых со свету стай. Канадская территория процветает… Затормозив у лужайки, в метре от выбеленных, что солнцем, что луной, костей Шмидта, Брок привычным, развязным движением ноги выставляя подножку мотоцикла и медленно, глубоко вдыхает, как только снимает шлем. Его дом смердит им и отсутствием любых чужаков из всех тех, кто теперь может себе позволить шастать по его волчьему лесу в количестве пары сотен. Только в полнолуния? Будто бы им больше некуда идти, но им нравится здесь. От ночи к ночи стеречь лес и вслушиваться, вслушиваться, вслушиваться в ту единую дорогу, что к нему ведет. Глядеть горящими глазами сквозь кусты. Не пересекать границы его территории, но точно знать — если за его величеством посмеют прийти и они высыпятся из леса шерстяными, взбешенными комками, никто после не посмеет ни наказать их, ни отстрелить.       Пускай медали за непрошенную верность никто им и не выдаст.       Брок вдыхает с наслаждением, сбрасывает шлем на ручку руля, поводит плечами. Ему пахнет злобой, оленьей кровью, чей смрад тянется с заднего двора, и удовольствием, а ещё умирающей осенней листвой. Мир меняется, как и прежде, не желая застаиваться, не желая оставаться неизменным. И в том доме, что все ещё стоит и будет стоять весь будущий век, не горит свет, но уже слышится мерное, крепкое сердцебиение, а ещё в душе струится вода.       Не ухмыльнуться, самодовольно и вкусно, у него не получается. Пускай глаз и щурится — на ярком, серебряном свете полной, толстой луны, что молча висит над волчьим лесом. Но точно слышит.       Каждый волчий вой, что воздает ей сполна. •       Белый молочный волчок пробегает в пяти метрах от него, сталкиваясь на всей скорости с другим, подобным себе, только цвета антрацитового песка. Они тявкают. Они рычат. И сплетаются клубком, самым настоящим знаком равенства всей тьмы, что есть, и всего света, что ещё родится. Когда-нибудь завтра? Завтра не существует, но в календаре в его телефоне все равно стоит отметка — полдень, конференц-зал Трискелиона, не забыть смокинг.       Стив будет выступать?       Баки минует щенячью возню на бегу, перебирая мощными движениями лап листву травы, и не оборачивается ни к ним, ни остальной полусотне волков, что носятся тут и там по траве. Они воют, поднимая шерстяные морды к виднеющемуся меж ветвей диску луны. Они пытаются ловить тот кроличий помет, которого в последний год развелось немерено. Кто-то даже загоняет оленя? Брок все повторяет, и повторяет, и повторяет, будто заезженная пластинка, что ему очень нравится наблюдать за тем, как меняется мир, Баки же уважает его достаточно, чтобы не пихать лицом в зев унитаза, но понять у него — так и не получается.       За чем наблюдать?       Или зачем тратить на наблюдение то время, что может быть потрачено на удовольствие?       Мощные движения трех, его собственных лап и десятки запахов. Стая с юга Вашингтона, ещё три с запада. У них ведь есть специальные парки для выгула теперь, те самые парки, что организовал для них Стив ещё на первом году, но они все равно из месяца в месяц припираются сюда большим собственным количеством и ладно бы только в полнолуние — волчий лес становится истинно волчьим, как только солнце опускается за горизонт в каждом новом дне. И это должно бы злить, это определенно точно должно бы злить его — Баки не чувствует. Бешенства или бешеной пены у рта? Мимо проносится волчок бурой шерсти, больше похожий на медвежонка собственной мелкой комплекцией, и Баки скалится предупреждающе.       Нутро запрещает рычать.       Его волчье нутро вообще-то всем очень довольно.       Как и он сам? Завтра не существует. Завтра никогда не наступит. Стив же воздает ему должное, воздает ему самое важное — ничуть не в меньшем количестве, чем все те волки, чей вой новым витком дразнит присутствие луны на небесном потолке. Теперь они везде. Их запахи, их присутствие, их мигающие предупреждающим светом глаза. Они высыпают на улицы, больше не прячась так яростно за ядерными ароматами духов и одеколонов, еще в начале второго года. Где-то там, где Баки случайно заезжает в Вашингтон, чтобы запастись оружием среди складов Трискелиона?       Стив воздает ему должное, отправляя его по следам ГИДРы, но, впрочем, не то чтобы они действительно обсуждают это после того, как все дела, касающиеся канадской территории оказываются улажены. Брок просто улетает в свой обосраться какой любимый Алжир. Стив возвращается в Штаты, чтобы властвовать, править и линчевать. А Баки отправляет чуть ли не скорой почтой: Урал, резервация, найти обрубленные щупальца ГИДРы, уничтожить. Как и предрекает Фьюри, вопреки любым комментариям Наташи, с уральской резервацией проблем оказывается больше, чем с любой другой, но к чьей-то великой радости его путешествие на ней не заканчивается.       Брок этому радуется определенно, потому что его бесит, когда Баки мешается под руками.       Стив радуется просто, потому что среди всей бесконечной лжи и политических интриг, ему не нужен киллер, но необходим диалог из позиции силы.       Баки же больше по вопросам мгновенного перехода к насилию? Плотная, твердая земля под лапами выстукивает глухими ударами его быстрые, бегущие шаги. Запахи смешиваются под носом, дразня обоняние волками, волками, волками и смрадом очередной осени, что уже входит в свои права. Эта осень пахнет удовольствием, как и самая первая вне крио и в этом веке. Эта осень пахнет удовольствием вовсе не так, как прошлая и вторая. В той ведь удовольствия вообще не случается? Они разбираются с канадской территорией, вычеркивая «резервацию» из всех словарей и сжигая все карты, где она существует. Вместо пепла чертят, рисуют и печатают новые. А после рассылают, рассылают, рассылают их…       Мир меняется и Броку нравится за этим наблюдать. Первый год становится годом его побед. Второй — годом смерти Стивена Гранта Роджерса. Баки присутствует, но не приходит на похороны. Баки присутствует, присутствует, присутствует… Они освобождают канадскую территорию, они оказываются перед лицом угрозы новой мировой войны, но опускаясь на самое дно общественного осуждения. Пикеты и митинги. Столкновения с патрулями. Запуганные прессой любого цвета и возраста люди выходят на улицы с транспарантами, давая Баки возможность стать настоящим коллекционером из самых забавных лозунгов и картинок.       «Их луна — наши центы!»       «Хотите подтирать волкам жопы? Сначала подотрите наши!»       «Вы хотите, чтобы ваши дома воняли псиной?!»       Брок не оценивает его увлечения, пока Стив просто притворяется, что его это нисколько не забавляет. А Баки смеется. Скриня новостные репортажи, пересылая все новые, и новые, и новые дурацкие картинки в общий на троих чат. По крайней мере Лили забавляется? Они освобождают канадскую территорию в первую очередь, запирая ее двери на три долгих года, но вряд ли забывая сообщить о чем-то подобным всем тем, у кого свобода есть и кто ее никогда не лишался — Стив не сообщает намеренно. Белый человечий ариец все равно остается недоволен. Белый человечий ариец не бывает доволен никогда? Освобождение канадской территории приносит им волнения, протесты и какие-то слишком мелочные угрозы, чтобы на них можно было обратить внимание, пока Лили приносит и власть, и правление, и пару сотен привилегий, но именно тех, что не являются хрусткими банкнотами.       Ее привилегии оказываются настоящими, когда под конец первого года все коммуны и отстроенные заново города канадской территории выбирают ее собственным представителем.       Ее привилегии оказываются настоящими, когда в начале второй осени, что Баки существует без крио, ее выкрадывают из поездки на нейтральную территорию для встречи с американским послом.       Как уже после узнаёт Баки, та встреча не была заверена Стивом, тот посол был подставным, а ещё — нация до сих пор не забыла, что значит рыдать. Вообще, уже после, Баки узнаёт много всего. Не от Брока, конечно, пускай тот и мог бы рассказать короче да связнее. Тем более не от Стива. Лили рассказывает ему? Это случается под конец второго года великой чистки и прямо посреди объявления важной даты.       Ровно через год волки канадской территории получат право покинуть ее, если того пожелают.       Эта идея нравится хоть кому-нибудь? Мировая пресса пытается навести шуму, но на востоке слишком заняты последствиями ядерной катастрофы в стертой с лица земли уральской резервации, а на юге все ещё пытаются переварить освобождение алжирской. Реагирует разве что Мексика. Штаты реагируют, конечно же, громче. Канадская территория просто отмалчивается и продолжает обустраивать заново собственный быт — они знают об этой новости и так. Они узнают о ней первыми ещё когда все агенты, охраняющие великую стену — что явно будет покруче любой китайской, — и отказывающиеся слушаться приказа самого Капитана Америка, умирают от их рук. Это случается ещё на первом году. Они берут стену штурмом, они едут в охренительно скучное турне по коммунам… Стив обещает немного, никому не пиздит и всем рассказывает сразу: они дадут канадской территории деньги, они помогут восстановить инфраструктуру, они наладят торговлю всем тем, что волки могут и дальше добывать в шахтах, если хотят.       Никто, кроме заверенных Стивом послов, на канадскую территорию не сунется так же, как никто из нее не выйдет — в ближайшие три года. Пока шумиха снаружи не уляжется. Пока волки не восстановят все то, что было разрушено и сломано. После? Да, пожалуйста, хоть на Мальдивы, хоть на Таити, без разницы.       Но до — любое пересечение порога стены будет расценено объявлением войны.       Из всех тех условий дальнейшего совместного существования на одном материке это является по сути единственным, которое Стив выставляет, и Баки хочется по сто раз на дню среди всего того скучнейшего турне сказать ему о том, с какой легкостью ублюдок покупает волчий род. Баки почти даже говорит. Баки это почти даже произносит. Но в отсутствии публики шутить совершенно не получается — волки, слишком занятые необходимостью восстановить весь собственный мир, даже не выебываются. Волки просто соглашаются. Волки даже не спрашивают о гарантиях.       И вряд ли читают все те новостные сводки первых месяцев, в которых их очень проклинают, но много больше боятся?       Будучи единственной соседней с канадской территорией страной, Штаты требуют собственной свободы против всего уничтожения слова «резервация» так, будто бы кто-то ее у них забирает или кто-то на нее покушается. Пресса дразнит страх населения яркими заголовками день, два, пару недель… Волки прорвут оцепление стены вот-вот! Волк вырвутся, волки нападут, волку сгрызут их детей, их самих, их родных! Вначале Баки скринит и сохраняет в галерею забавные надписи на транспарантах, а после — просто смеется, наблюдая.       Как сильно по эго всей гордой нации бьет волчье равнодушие.       Стив, конечно, за пределами стены никому так и не рассказывает. Что планирует. Что готовит. Что замышляет. Фьюри пытается завести с ним разговор о нецелесообразности раз пять и до момента, в котором его единственный оставшийся глаз не оказывается под прицелом, что власти, что справедливости, что величия. Фьюри очень беспокоится и очень волнуется за собственный дряхлый зад. Но Фьюри же — достаточно быстро понимает, насколько хорошим решением будет заткнуться.       Волки, к тому же, никуда не выходят. Волки никуда не бегут. Они восстанавливают города, они распределяют обязанности, они выбирают себе альфу. Поздравить Лили Баки прилетает лично, пускай Наташа и кривит губы, считая, что растрачивать столько топлива на перелёт из самой Австралии, где в тот месяц они выкапывают очередные остатки ГИДРы из-под земли, крайне нецелесообразно.       Когда год спустя Брок впервые в жизни звонит ему и говорит, что Лили забрали, они с Наташей находятся в Индии. И она просто отмалчивается, без любых обсуждения усаживаясь в кресло главного пилота джета. Во второй раз количество истраченного топлива не имеет веса? У Стива столько денег, что за них можно было бы выкупить девяносто процентов нефтяных, что вышек, что скважин по всему миру, Брок же оказывается привычным мудаком.       Он сбрасывает трубку, не произнося — Лили забрали, но ему рассказал об этом не Стив, пускай даже узнал первым. Лили забрали и Броку об этом рассказала Кейли.       Об этом. И о том запахе Стива, который нашла выехавшая из канадской территории волчья группа на месте встречи с послом-предателем на нейтральной территории.       Южнее Чепстоу? Они с Наташей вылетают из Индии в Торонто, оставляя свое дело висеть почти что в петле под потолком. В полете не разговаривают. Баки — не мыслит, не волнуется, не боится. Пока двумя годами ранее Лили высказывает определенное, четкое обращение в сторону той самой инстанции, что для тех обращений является созданной. И стоит точно задаться вопросом, как должно может быть живо желание мести, но этот вопрос, подобно любым остальным, оказывается вырезан из его сознания ещё в самом зачатке плода.       Это ещё не ребенок. У него жабры. И нет сформировавшегося сознания. Набор клеток. Перебор фактов. Они ведь освобождают канадскую территорию первым делом? Стив не интересуется властью, потому что имеет уже всю, что может быть ему нужна, или может быть пригодна для выживания. Его позиция силы становится поперек горла всем и каждому. Его позиция силы становится поперек горла даже самому Баки, когда они двое, Стив и Брок, прилетают за ним на Урал. После того случая Наташа не убирает из кармана пояса складного, вибраниумного ошейника, который заказывает точно у Тони. После того случая ничего не меняется.       Уровень угрозы? Уровень безопасности?! Брок встречает их в Торонто вместе с полностью экипированным СТРАЙКом и даже с Джеком. Тот выглядит обычным. Собранным. Жестким. Не смердит болью? Он смердит бешенством, бешенством, бешенством, и Баки старается не становиться рядом с ним, Баки старается не принюхиваться к нему, потому что нюх режет слишком сильно. Нюх режет, выкручивает и травит вовсе не так, как в прошлый раз, когда Стив уехал за головой Лили и взял с собой ПАУКа.       Потому что в этот раз Джек совершенно не боится.       Что знают они все и что знает каждый из них о Стивене Роджерсе — это просто набор фактов. Каждый из них может быть поставлен под сомнение, кроме базовых. Стив есть власть. Стив есть справедливость. Стив есть наивысшая инстанция для обращений. Уже после Баки узнаёт много важных, залитых водой мата и брани фактов о том, как это случается, но рассказывает их ему не Стив. Со Стива никто вообще ничего не спрашивает. Они идут по следу его подвыветрившегося запаха от самого Торонто, но все же идут больше по наитию. На всей нейтральной территории заброшенных баз ГИДРы всего одна-единственная и гадать не приходится.       Как хорошо Стив умеет лгать или как хорошо умеет притворяться?       Со Стива никто ничего не спрашивает. Они идут по следу его запаха первые восемнадцать часов, после Броку отзванивается Кейли и говорит:       — Лили вернулась. Она будет в порядке.       Подранная шерсть отрастет. Раны затянутся. Вырванные клыки зародятся вновь. Кейли предлагает им вернуться? Никто не останавливается. Мэй закидывает в рот таблетку военного Модафинила ещё через пятнадцать часов. Делится одной с Родригесом. Джек просто молчит. Пока Баки все думает, и думает, и думает — Стив выдает ему самую идеальную работу из всех, потому что точно знает, что она ему подойдет. Мотаться по свету с выхолощенной, острой на язык Наташей. Выжигать дотла оставшиеся щупальца ГИДРы. Взрывать оставленные на будущее, заброшенные базы. Рвать и загрызать генномодифицированных волков до смерти.       Как долго может быть живо желание мести? Кровопролитие и возмездие — Лили возвращается в канадскую территорию сама и без чужой помощи. Лили точно вырывает для себя побег и клыком, и когтем. Но в конечном итоге со Стива никто ничего так и не спрашивает. Потому что мертвецы не говорят? Они тратят на пеший путь по истончившемуся следу запаха почти двое суток, достигая того самого юга Чепстоу, где уже когда-то были. Оттуда, быть может, все началось, но, впрочем, мыслить об этом не получалось тогда так же, как не получается и сейчас.       Все и всегда начинается с первым криком новорожденного.       Все и всегда завершается с последним выдохом стекленеющих глаз.       Их ждут ещё на подходе. Таузиг обращается первым. Таузиг остается в принципе единственным, кто вообще обращается. Родригес отстреливается, Джек молчит. Быть может, Мэй? Баки уходит в рукопашный бок среди предрассветной тьмы леса южнее Чепстоу, но смотрит лишь в иссиня-черное небо. Баки следит. Баки ждёт.       Брок просто отдает приказы всем, кроме него. И когда они заканчивают там, на той базе южнее Чепстоу, не спрашивает, куда Баки съебывает на два долгих, окровавленных дня.       Их ждут там, у заброшенной базы, что никогда не будет отправлена в утиль, подобно ему самому. Их ждут ещё на подходе, но совершенно не понимают очевидного перевеса сил — хочешь выманить волка там, где выкурить не получается, забери его пару себе. Но забрав, будь готов… К войне? Она заканчивается, не начавшись, Стив же остается одним из тех людей, которые никого не посвящают во все и полностью. Когда выйдут волки, куда отправился Баки, где шастает Брок, кем является Лили на самом деле. Просто приближенная волчица? Она держит левое яйцо всей гордости в когтистой лапе и под конец первого года выкатывает всей нации такой список требований, что даже сам Баки удивляется.       Не сильно. Еле-еле на пересчет беспрестанной головной боли и рассредоточенности сознания, что остаются с ним на долгий месяц после той ловушки, в которую ГИДРе удается его загнать.       Обо всем, что случается южнее Чепстоу, по итогу он узнаёт не от Брока. И со Стива ничего не спрашивает. Их ждут ещё на подходе? Ни у кого не получается остановить их, пока разносящийся рев Таузига трогает древесную листву много громче всех автоматных очередей. В этот раз база выглядит оживленно. Люди, чьи белые халаты быстро окрашиваются в цвет крови пулевых ранений. Агенты в черной форме без опознавательных знаков. И омерзительный, тошнотворный смрад жестокой боли… Они находят Стива то ли в пыточной, то ли в экспериментальной. Обитые кафелем стены, разводы крови на полу. Пока СТРАЙК зачищает единственных подземный этаж, расходящийся по окружности на километр в диаметре, Брок притворяется, что ведет Баки по запаху — на самом деле они идут плечом в плечу.       Они оба идут по запаху, что не выветривается и не истончается под люминесцентным светом ламп и меж бетонных стен коридоров.       А после находят Стива. Пыточная или экспериментальная, двое в халатах скалят кровожадные улыбки, выкручивая ручку на широком пульте на максимальные значения подачи тока. Они выглядят удивлёнными, когда Баки выбивает дверь металлическим плечом? Заметить не получается. Брок снимает обоих, стоящих за пультом, больше похожим на диджейский, Баки просто пригибается — слишком хорошо помнит, что Брок терпеть не может, когда он мешается у него под руками.       Но — как много может вытерпеть Стив?       Широкое металлическое кресло или стальные кольца не наручников, настоящих колодок на подлокотниках. Синяки. Запекшаяся на шее и груди кровь. Тот самый электрический ошейник ему ведь очень идет? Брок отмалчивается. Брок отстреливает двух ублюдков в халатах, игнорируя жестокое, переполненное болью мычание и сжатую в кровоточащих зубах капу, а после уходит к пульту. Командная работа. Слаженность, возведенная в абсолют. Пирс уже мертв два года как. Шмидт — тем более, но его обоссаные кости никто так и не забирает с лужайки того дома, что принадлежит Баки по праву.       Его кости остаются в назидание всем и каждому.       Его кости остаются угрозой.       Кто-нибудь внемлет? Уже после Баки узнаёт многое, но, конечно же, не от Брока и тем более не от Стива. И о незаверенный его величеством встречи с подставным послом. И о том, как Лили успевает вызвонить саму нацию. Успевает что-нибудь сказать? В мире глухого молчания и бесконечных, сухих переписок каждый звонок на вес черного золота того самого топлива, которое Наташе так лень тратить на перелёт из Австралии до канадской территории и которое она тратит молча под ноль, когда они летят до Торонто из Индии. Лили просто звонит — Стив не удосуживается сообщить. По крайней мере Брок с него спрашивает? Никто. Ничего. Никогда раньше. Никогда больше.       Они находят его там, среди обитых кафелем стен и кровавых разводов на полу, у ржавой решетки водостока. В широком металлическом кресле. С электрическим ошейником на горле. Слаженная, командная работа руками Брока выключает пульт, а после руками Баки снимает ошейник. Нежности, нежности, нежности — Баки сдергивает его, обнажая расцарапанную иглами шею, вскрывая пару лишь недавно покрывшихся коркой порезов. Пирс уже мертв, до Шмидта не дозвониться, и все остатки ГИДРы мыслят местью, не мысля слаженностью. Их никто не контролирует. Ими никто не руководит из-под самого потолка.       Но Баки — спрашивает все равно. Часом позже, когда Наташа подгоняет джет к самой базе и они улетают по следу того, другого джета, который поднимается в небо ещё когда сам Баки уходит в рукопашную. Темная-темная, беззвучная точка рассчитывает, что ее не заметят, но — недооценивает. Они видят всё. Они приходят за каждым. Они находят всех.       Вначале — конечно же, Стива. Брок выключает пульт, без зазрения совести топчась по мертвым телам. Баки снимает ошейник, больше сдергивая, а после отшвыривает в сторону. Капу Стив выплевывает сам, следующим же движением сбивая колодки на запястьях, отбивая любую руку помощи в сторону и рыча:       — Нормально. Я в порядке, — он выглядит взбешённым, но он лжец, пускай никогда и не забывал, с кем имеет дело. Два пса на половину волчьего рода, на половину генномодифицированного. Рослые. Выхолощенные. Не беспокоящиеся об инстинктах. И чувствующие — этот плотный, тяжелый смрад. Он приторный? Баки не знает его и отказывается знакомится ещё хотя бы единожды после той предрассветной ночи, в которой у Стива частит перегруженное сердце, а ещё быстрыми спазмами дрожат легкие. Стив рявкает на него: — Не трогай меня, блять!       Он задыхается. Окровавленный. В своем черном, капитанском костюме и власти, и справедливости, и, заодно, ублюдства. Вначале подрывается с кресла, притворяясь, что выстаивает на ногах и вот-вот не завалится в сторону. После делает жесткий и почти даже твердый шаг. Сердечный ритм выплясывает кривой на костях всего прошлого, что мертво даже дольше, чем Пирс, или Шмидт, или кто угодно другой из тех, кто умирает за все проходящие два года. Ведь ни единая революция не бывает краткой? Они не меняют власть. Они перестраивают систему. Они развешивают по стенам конфетти потрохов мирового порядка.       Стив просто лжет и никто по итогу ничего с него не спрашивает, потому что спрашивать оказывается нечего. Лили отлавливают, будто сбежавшего пса. Стив вылетает за ней, позабыв о том, где находится тот самый предел… Уже позже, после того, как Баки с Наташей вылетают по следу джета, и после того, как он узнаёт всю необходимую информацию от главного источника, зачинщика, без двух минут мертвеца, Брок Стиву, конечно же, напоминает. Брок орет на него так, что волчье нутро самого Баки на пару секунд даже хочет вжать его в спинку кресла прямо посреди кабинета его величества в Трискелионе.       Но именно там, среди обитых кафелем стен и кровавых разводов на полу, возле ржавой решетки водостока, Брок молчит. Стив пытается свалить то ли от угрозы, то ли от них двоих. У него и правда получается? Баки бы врезал ему, да рука не поднимается: астматиков бить то же самое, что ебать детей — ни в единой игре и ни в единых правилах подобное никогда не будет нормой, даже если мир изменится ещё хоть пару тысяч раз. Брок ведь так любит наблюдать за подобным? Баки просто преграждает Стиву дорогу, легким движением толкая его в плечо, и слышит, как окрик уже раскручивается:       — Я в порядке, блять, ты что…?! — Стив жалит его лицо собственным взглядом цвета арктических льдов, потому что уральской резервации больше не существует. Стив даже пытается занести руку. Но за всей его злобой и за каждым мгновением его бешенства выплясывает кривой сердечный ритм, а после приторный, прохладный запашок тошнотной сладости разливается в воздухе, затапливая пространство. Договорить у Стива так и не получается. Он вдыхает открытым ртом, жалит Баки плечо и грудь собственным взглядом, когда сгибается, упираясь ладонью в колени. Воздух проталкивается в его легкие с натужными хрипами раздувающейся грудной клетки, но цели — не достигает.       Так и стоя около пульта, Брок нагибается, расстёгивает карман на бедре и быстрым движением руки вытаскивает из него. Что-то определенное? Маленькая граната, смертоубийственная для любого приступа астмы, в гробовом молчании подлетает в воздух, пролетая дугой над всем помещением. Баки вскидывает живую руку, металлической вздергивает Стива за плечо в прямое положение. Придурок пытается отбиться? Баки не нуждается ни в чем из того, что он имеет. У Баки уже есть все, собственное и привилегированное. Но Стив пытается и правда. Вскидывает локоть, тут же врезаясь не таким уж крепким предплечьем в его собственное, металлическое. Он просто пытается надышаться. Он просто пытается убежать, давясь стекающей из уголка губ слюной и разбавляя всю тишину собственными хрипами.       Баки — просто перехватывает ингалятор в полете и сует его Стиву в рот, нажимая.       Все заканчивается? Конец существует где-то в далеком будущем, но в тот день конца второго года Стив выдёргивает из его пальцев ингалятор и жмёт снова, и снова, и снова, забирая себе все, что принадлежит по праву. Привилегии, привилегии, привилегии… Среди войны не существует верности, нежности, сантиментов и жизни. Среди войны существует всё. Баки притискивает его к себе резким рывком, обнимая за плечи и поясницу весь выплясывающий сердечный ритм, всю исходящую дрожью грудину и весь надломившийся шепот:       — В порядке… Я в порядке… В порядке, Бакс… — от Стива смердит злобой. От Стива смердит тошнотворной приторностью астматического приступа. От Стива смердит солью слез. Как долго они держат его там? Баки узнаёт это уже позже, истрачивая половину суток на погоню и целые, полноценные, на то, чтобы вытащить из ублюдского, безымянного посла всю ту информацию, которая ему не нужна. Наташа помогает ему долететь, Наташа спрашивает, через сколько его забрать, и не остается на театральное представление истинного возмездия. Баки же узнает многое. Чем можно убить суперсоладата? Чем можно попробовать его сломать, сломить и разрушить. Чем можно сгубить власть. Чем можно изжить справедливость. И куда лучше выкидывать ту инстанцию для обращений, когда она становится не дееспособной.       Это случается половиной суток позже. Но в тот миг — Баки просто прижимает Стива к себе, держа в крепкой хватке все его дрожащие ноги и его всего, а ещё смотрит на Брока.       Брок не кривится. Только дергает головой, говоря без слов.       «Сам разберешься?»       «Могу полететь я.»       «Но один из нас должен остаться с ним.»       Прописные истины гласят — если не можешь выкурить волка, забери его пару. Но обычно никто никого не учит основам той жестокости, с которым зверье всегда приходит по зову нутра. Защитить, уберечь, сохранить? Отомстить. Вырвать ногти, отрезать уши и выломать пальцы. Заполнить тело болью, но не давать, не давать, не давать ему смерти. Отбить внутренности, отрезать яйца, вырвать глаза. Они ведь хотели убить саму власть? Наташа прилетает за Баки через сутки, не спрашивая насколько безопасно оставлять полумертвое, разделанное тело, брошенное посреди влажного леса Бразилии, потому что знает сама — зверье найдет. Зверье полакомится. Зверье разберется и умертвит.       Кто-то ведь призовет Стива к ответу?! Двумя днями позже того, в предрассветном утре которого они находят его на не сильно-то заброшенной базе ГИДРы, Баки прилетает в Вашингтон и доезжает до Трискелиона, не тратя времени ни на душ, ни на отдых. Он не нуждается да к тому же сама гордость нации ждёт его к себе на ковер в кабинет. Для разбора полетов? Агенты в коридорах шарахаются, Брок, уже ждущий на месте, закипает быстро и яростно. Почти даже взрывается в тот миг, когда сидящий за столом Стив спрашивает взбешенно:       — Какого хрена?       Но у Брока выслуга хер пойми сколько лет, а ещё он умеет терпеть. Он очень выносливый. У Стива же теперь новый кабинет. Он раньше принадлежал Пирсу, но больше нет. Теперь это кабинет Стива. Здесь оттерли от крови пол, отсюда вынесли завонявшийся труп и стол сменили на новый, Т-образный. Когда Баки заходит, Брок уже стоит перед другим его концом прямо напротив Стива — не почувствовать, как вся эта дистанция его бесит, не получается. Но остаться подле него… Баки не нуждается ни в стае, ни в привилегиях. Раньше работал один и на ГИДРу, теперь вот мечется по миру с Наташей и ту самую ГИДРу отстреливает. Мир ведь меняется? Он заходит в чужой кабинет, кривя губы и чувствуя, как корка чужой, запекшейся крови осыпается собственными крошками с щек и шеи. Он валится в одно из кресел где-то посередине, не дожидаясь ни приглашения, ни разрешения, ни любой милости его величества.       Стив бесится, что они приходят за ним? Брок рявкает:       — Давай-ка погорим о перспективах, а, Стив? Ни разу не делали, но раз уже такой повод, — резкий окрик, затаенный волчий рев, а ещё та самая, на секунду отсроченная правда, что точно ударит наотмашь. Завтра не существует? Брок рычит, тратя меньше секунды, чтобы между делом указать на Баки: — Если ты сдохнешь, мы с этим кровожадным утырком отправимся следом. Если сдохнем мы, ты продолжишь распространять свою справедливость, как бубонную чуму. И это факт, Стив. Хочется тебе этого или нет, но ты пара мне и пара Джеймсу, — банальное обсуждение, до которого они не добирались ни единожды, само собой требует — подобраться, выровнять спину, подготовиться к атаке. Как будто бы это не было очевидным? Стив нуждался в свободе действий так же, как астматики в воздухе. Стив же, как и все они, временами пересекал ту границу, что была опечатана на долгий будущий век. В тот миг и прямо напротив Брока подобрался именно он, в то время как Баки просто расслабился. Крыть здесь было нечем. Козырей не было. Рука была пуста на хорошие карты. И каждый заведомый проигрыш к тому моменту случился ещё за два года до этого. Стив ведь был жив? Ничего страшнее существовать не могло. Брок рявкнул: — Я это не выбирал. И Джеймс это не выбирал. Но если ты сдохнешь, мы не выживем априори. Не ты заработал себе эту привилегию, ты не сделал ничего, чтобы ее получить, но она твоя и она принадлежит тебе, — где-то там, среди панорамных окон и непозволительно яркого, осеннего дня Баки очень хочется прикрыть глаза. Не тащиться в душ после этого тупого, полного на сантименты брифинга. Вырубиться прямо в кресле. Проснуться вновь полным сил часов через тридцать. Ничего из этого он себе, конечно же, не позволяет, а ещё не поворачивает к Броку головы. Смотрит только на Стива. Смотрит только Стиву в лицо. Играть в прятки с ним? Стив видит всё. Стив видит всех. Баки отказывается прятаться и скрываться — и так на это уже больше двух лет потратили. Конечно, мир менялся именно так, как Броку нравилось наблюдать, но факты обязаны были встать Стиву поперек горла. И встали, впрочем. Когда Брок дернул застежку на боковом кармане форменных брюк и вытащил новенький, ещё не использованный и недавно купленный ингалятор. Подняв его на уровень собственного лица, бросил Стиву глаза в глаза отказ в любом послушании: — И я буду таскать с собой это дерьмище до момента, пока ты не сдохнешь у меня на руках. Не нравится? Привыкай, блять.       Как давно он его покупает? Баки заезжает в первую попавшуюся аптеку через час после рассвета той ночи, в которой умирает Шмидт. Да, они собираются в канадскую территорию, что тогда ещё зовется резервацией, но Баки съебывает без объяснений и через час возвращается. Стив смотрит грозно, ничего не спрашивая. Брок не смотрит вообще. И все же, когда покупает свой ингалятор? Вероятно, ещё когда Стива только размораживают. Не то чтобы они обсуждают это. У них слаженная, командная работа, выстроенная на всех базовых инстинктах, кроме тех, в которых кто-то после кого-то жрет и трахается.       Не то чтобы Баки так уж сложно на подобное согласится — он не согласится никогда и ни при каких обстоятельствах.       И два года спустя Брок просто вскрывается сам, просто вскрывает все свои карты. А после сует ингалятор назад в карман. Стиву крыть нечем? Они знают друг друга слишком хорошо и точно знают, куда нужно бить, чтобы раскрошило кости. Стиву не нравится факт принадлежности, но он привыкает. Баки не нуждается в подчинении, но из всех троих ему достаётся меньше всего, потому что Стив почти не ведет себя как сука, а Брок ничего подобного не требует.       Но, впрочем, Брок — сантименты не переваривает.       И в ответ на его словесный удар Стив кивает где-то там, среди всего кабинета, что никогда больше не будет принадлежать Пирсу, а после бросает единое:       — Спасибо.       Брок дергается, будто подстреленный. Скалит клыки, блестит резко зажегшимися глазами. И оборачивается, уже на выходе откликаясь многозначительным:       — Пошел ты нахуй.       Потому что у Стива не вздрагивает сердечный пульс. Потому что Стив не лжет. Потому что Стив — никогда не умирал и всегда был жив много больше, чем притворялся. Баки расстраивает это? Брок выметается из чужого кабинета с хлопком, и раньше, чем Стив успевает выгнать и его тоже, Баки просто вырубается прямо в кресле. Явно не ради того, чтобы двадцать часов спустя проснуться и увидеть перед собой накрытый крышкой, ещё горячий поднос с едой и Стива с Броком, молча играющих в UNO по другую сторону стола, но…       Мир ведь меняется?       Он разрушается до основания с треском бетона и скрежетом сминающегося под натиском длани справедливости металла. Люди приходят в неистовство, люди успокаиваются, люди находят новый повод для ужаса, люди затихают — волки просто продолжают, и продолжают, и продолжают заниматься своими делами. Под конец второго года количество прошений о переезде из других стран в канадскую территорию становится настолько громадным, что их заносят к Стиву в кабинет уже не папками — заполненными доверху мешками. Волки ведь догадываются быстро? За той стеной, что ограждает бывшую, умершую в прошлом Канаду, на самом деле охренительно безопасно. Там действует только волчий закон. Там существует только животная жестокость.       Волки отстраивают города. Волки налаживают инфраструктуру. И стена, что должна защищать от них, наконец, начинает выполнять свою базовую функцию — она защищает именно их. Стив же просто передает разбирательство со всеми прошениями на поруки Лили. И все мешки из его кабинета приходится транспортировать тремя вертолетами.       Кого-то ебет? В личном чате Лили скидывает ему фотку того пиршества, которое устраивает вместе со своей стаей, со всей своей канадской территорией в честь очередной победой над его величеством наглой задницей. Она зовёт Стива именно так. Баки с хохотом пересылает ее сообщение в их общий на троих чат.       Стив — просто выходит из него двумя минутами позже.       Миновав очередной волчий, беснующийся под луной волчьего леса ком, Баки сворачивает резким движением влево и на новом рывке собственных лап перепрыгивает крайний куст границы волчьего леса. Среди всей ночной тьмы и отдаленных огней Вашингтона, среди всего волчьего воя пары-другой звериных глоток, что остаются за его спиной и дальше чествовать луну — он видит, как в одиноко стоящем доме гаснет свет в окне спальни. Стив или Брок? Брок или Стив? Завтра не существует, но в том, что настанет через пару часов случится грандиозное, грандиозное, грандиозное. Проходит три года и никто, конечно же, не успокаивается, никто не зарабатывает себе умиротворения, но все же Стив обещает малость, выставляя десятки условий.       Волки канадской территории верят, потому что на самом деле им насрать на любой побег — им дают землю и они желают ее занять.       Баки любую веру придушивает на корню, потому что Стив лжец, потому что Стив жив, потому что ничего страшнее случиться с ними уже не может. Цены на руду и металлы, добываемые волками, возрастают вдвое после того, как Лили начинает собственное случайное, но настоящее правление — в нужде поздравить ее Баки привозит ей картонную корону из BurgerKing. Цены жиреют, Фьюри возмущается и продолжает собственные бесконечные попытки придавить его величество ногтем к поверхности стола, министерство финансов пытается отказаться закупать ископаемые по такой стоимости… Стив просто лжет, обещая волкам малое. Стив никому не рассказывает, что торговые отношения были бы налажены даже с большим ценником. Стив никому не позволяет отказаться — платить двойную монету за ту руду и те металлы, которые прошлые десятилетия волки добывали для зажравшихся ублюдков бесплатно.       Справедливость? Баки выскакивает из леса с той, южной, стороны, с которой может покидать его лишь он один, и уже чувствует, чувствует, чувствует — волчье нутро самодовольно урчит, догадываясь о том, кому принадлежит стройный, спокойный сердечный ритм. Загнанный в гараж джип, сброшенный в гостиной щит, вымытая посуда на краю раковины. Контролёр и трудоголик? Самодовольный, гордый индюк. Он приезжает пораньше и точно успевает поужинать, а ещё успевает подрочить, но именно это Баки чувствует лишь на заднем дворе. Запах его возбуждения, запах его злобы и весь бесконечный смрад его радости… Теперь Стив пахнет так, а ещё временами даже улыбается. Спросонья. Или в ответ на хорошую шутку. Когда выходит из общего чата, Баки прилетает к нему лично из самой Венгрии на пять минут — заходит посреди совещания с президентом, забирает его телефон, возвращает его в чат, отдает телефон и просто уходит. Наташа вновь говорит про нецелесообразную растрату топлива, но ей в ответ Баки лишь смеется.       Что ему какое-то черное золото, если ему рады теперь и в канадской территории, и в любой другой, и, в особенности, в постели самой гордости нации.       Сейчас она пахнет предсеменем, потом и спермой. Ещё пахнет Стивом. Брок ведь не приедет? Баки оставит ему кусочек или, может быть, два, если эта скотина не будет выебываться, но, впрочем, три года спустя ожидать от него чего-то подобного совершенно немыслимо. Баки и не ждёт. Ну, почти. Хотя бы на полшишечки? Добежав до заднего крыльца, он встряхивается, сбивая с шерсти налипшие осенние листья, после обращается назад. И кривится, доходя до поливочного шланга. В этом плане они к согласию не приходят совершенно — Брок просто выставляет ему ультиматум.       Если Баки заходит в дом с грязными лапами, Брок сжигает дом.       Жалость или сантименты? Среди войны существует все, но шерсть Баки мочить отказывается из принципа. Быстро ополаскивает ноги, — почти не стараясь и правда смыть с них всю грязь, — после вытирает подошвы о коврик из кроличьей шкуры. Когда-то давно, месяца три назад, она была совсем белой, теперь же в центре чернее даже его собственного меха. Вероятно, ещё пара таких раз и Брок заметит, Брок ее опять к чертям выкинет и Баки придется снова отлавливать зверье, а после тащить его к Родригесу, чтобы освежевал и выделал шкуру.       Именно он шкуры выделывает даже лучше, чем Лили, пускай ее и натаскивает на все волчье сам Брок.       Убедившись, что ни единый его влажный след не проскользнет в дом вместе с ним, Баки прокрадывается через заднюю дверь, в слепящей темноте первого этажа добирается до лестницы. У него ведь есть теперь здесь своя комната? Брок не предлагает, Баки не спрашивает, Стив просто время от времени косится на них, когда они притворяются, что не цапаются. Как настоящие волки, но, впрочем, как настоящие альфы. Одна территория. Одна пара. Одна спальня. По крайней мере кровать меняют вместе с матрасом, чтобы было удобнее втроем. Все остальное — просто остается несущественным. Неважным. Обыденным.       Заступив на первую ступеньку лестницы, Баки самодовольно, глубоко вдыхает. Стивом пахнет хорошо. Стивом, сексом, дрочкой и синтетической смазкой. Он начинает без них, а ещё без них же заканчивает — Баки не станет с него спрашивать. Завтра какой-то там великий день, завтра Лили опять завалит его фотками демонстрации собственных побед, волки же получат, наконец, собственное крайнее право на выход за границу стены канадской территории.       И начнётся война?       У них там, внутри, уже все есть. Они там, внутри, себе уже все создали. Кто-то, конечно, выйдет. Прогуляться или повидаться с родней, попутешествовать, переехать в один из штатов. В Штатах волкам ведь теперь проще жить? Баки не вникает. Всем этим дерьмом занимается Стив. Брок в свою очередь просто болтается то тут, то там, вроде как освобождает алжирскую резервацию, а ещё вроде как себе кучу регалий получает. Баки просто занимается своим делом и то его дело смердит слизью ГИДРы, а ещё воняет сжигаемыми дотла морепродуктами.       Не заметить, конечно, все равно не получается — волчий лес теперь заполняется волками в каждое полнолуние и не только. Там нет больше ни единой ямы. Нет ни силков, ни капканов, ни ловушек. Завтра не существует, но, как и должно, волчий лес становится поистине волчьим.       Поднявшись на второй этаж, Баки поводит носом, качает головой, разминая шею. Если заберется к Стиву в постель прям так, сразу из леса, Стив его точно придушит, а после Брок закопает на заднем дворе. Даже не пожалеет в счет той оленьей туши, которую Баки притаскивает к крыльцу с пару часов назад? Завтра не существует, но в том, что начнётся через пару часов у них будет празднество и грандиозный пир. В самый неудобный момент, конечно же, куда-нибудь вызовут и оленью ногу придется догрызать на бегу. В самый неудобный момент случится уже привычный облом. Это очень расстраивает? Баки хмыкает негромко, в ответ всему, уже уснувшему сердцебиению Стива, и разворачивается в сторону ванной. Трогает ручку ладонью, включает свет, заходя.       Он забирается в душевую кабину, даже не раздеваясь, потому что в общем и целом снимать ему совершенно нечего. Где-то на первом этаже посреди кухонного стола — и во имя выдразнивания Брока, — валяется металлическая рука. Сложённые кучкой вещи лежат на одной из полок шкафа в спальне. Той самой, что очень пахнет Стивом прямо сейчас? Она звучит его неспешным дыханием и ровным сердцебиением выбранного до основания удовольствия, пока Баки регулирует воду. Она звучит, и звучит, и звучит, пока он вымывает из волос все листья и ветки. Тот звук не прерывается даже когда с ревом мотора слишком знакомый мотоцикл останавливается перед лужайкой.       Баки просто усмехается, выставляя на счетчик. Жизнь или сохранность? Брок ставит подножку, сбрасывает шлем на ручку руля. Он движется бесшумно, но уже на пороге его сердечный ритм дергает — тоже чувствует запах. Похоть, удовольствие, злоба. Без тошнотворного и приторного привкуса астматического приступа. Без бешеной пены у пасти. Или, быть может, без почти недельной комы? Баки не думает, не думает, не думает, и просто пенит шампунь на макушке, вслушиваясь в каждый новый шаг по ступеням. Вот сейчас он поднимется. Вот сейчас он зайдёт.       Вначале звучит стук — теперь они никогда к Баки не подкрадываются. После того, что случается на Урале, они больше не подходят к нему со спины и не пробуют напугать даже ради шутки. Потому что это опасно? Родригес однажды пробует совершенно случайно и чуть не лишается глаза. Мэй считает, что этот шрам ему очень идет. Баки — просто оставляет ему каждую кроличью тушу, которую приносит ради того, чтобы засранец выделал ему шкурку под коврик.       — Оленя надо было в холодильник в подвале сунуть, — Брок отзывается первым словом, только закрыв за собой дверь ванной, и не здоровается. Не то чтобы Баки нуждается. Как давно они видели в последний раз? Где-то после его собственной поездки в Алжир по головы тех ублюдков, что решили тронуть сам волчий род. После того, как Брок пришел в себя, после того, как Баки управился за неделю и вернулся будто на всякий случай, но на самом деле за парой дней привычного отпуска. Оленина, секс, Стив, который так и не согласился надеть для него бикини.       Это было месяца четыре назад, кажется?       Баки говорит:       — Там крови дохренища. А я тварь хвостатая и мне мой хвост дорог, Брок, — не оборачиваясь, не вздрагивая, не боясь. Брок звучно хмыкает, сбрасывая форменные брюки вместе с кобурой. После стягивает футболку. И точно потряхивает головой — после комы он теперь всегда так делает, будто правда проверяет, не осталось ли ещё чего-то в его дурной башке. Баки очень хочет бросить ему пару слов о том, что там совсем пусто, проверять просто нечего, но вместо этого он умывается, вымывает из волос мыльную пену.       Пока он не обернётся, Брок к нему не подлезет и это вызывает шальную, самодовольную усмешку. Брок ведь боится его теперь? Никогда. Ни вчера. Ни сегодня. Ни завтра, которое все так и запаздывает, не приходя. Брок стягивает трусы, звучным стоном потягивается. Очередной перелёт до канадской территории его не радует вовсе, но три года спустя приходится согласиться — джет летит быстрее любого бегущего волка.       И мир все так же меняется?       Слыша, как босоногие шаги подступают, Баки оборачивается, не дразня, проводит ладонью по лицу. Открыть глаза не сложнее, чем ухмыльнуться в ответ всему скепсису чужого взгляда. Брок ведь скажет, не так ли? Что у них есть брезент, что оленья туша в него помещается, что стащить ее в подвал в одного не составляет большого труда… Бесконечные, пиздливые бла-бла-бла отмалчиваются, оставаясь за границей прикосновения к ручке двери душевой кабины, за границей того взгляда, которым Брок выглаживает его тело уже, до сих пор не коснувшись. Развязным движением Баки толкается языком в слизистую щеки и чувствует, как шейные позвонки уже дразнит. Это ведь ложь? Дразнить начинает ещё на подходе к дому. Дразнить начинает ещё на лестнице и среди всего запаха уснувшего, будто по команде Стива.       Сейчас — лишь медленно плавит.       Когда у Брока алым загорается его злой волчий глаз. Когда дверца душевой кабины отъезжает в сторону, а после закрывается. С шорохом, шорохом, шорохом колесиков и медленным, глубоким вдохом. Чьим-то определенным? Вдыхают одновременно. Пахнут по-разному, но одинаковой похотью и почти одинаковой злобой. Брок не пытается загонять его точно, но Баки нарочно отступает к стене, смеясь глазами, что не переливаются цветом страха. Это ведь спровоцирует? Выдразнит, выласкает все волчье нутро, а ещё тронет где-то у поджимающихся яиц. Мелочно, грубо рассмеявшись, Брок подступает к нему. Говорит:       — Скучал, щенок, — интонация увиливает и ничего не выделяет. Он просто констатирует факт. Подняв руку, обнимает ею Баки за щеку, лживым предупреждением скалит клык. Запугивает? Баки просто очень вовремя берет его за член, а ещё вдыхает с присвистом — от Брока пахнет свежестью дороги, Нью-Йорком и виски. От Брока пахнет охренительно. До поджимающихся пальцев на ногах и горькой, слишком вкусной судороги в паху. Но тянуться к нему — Баки отказывается быть настолько богатым. Баки хочется, хочется, хочется, и Брок дергается сам. Толкает его к стене, толкается ему в кулак уже твердеющим членом, а ещё цепляет его рот собственными губами, с рыком вталкивая внутрь язык.       Не застонать не получается, но, впрочем, сдерживаться не имеет смысла. Если Стив не проснется сейчас, они придут за ним позже.       Они всегда за ним приходят. •       Катящееся к закату солнце освещает ровные ряды каменных надгробий розовато-красным оттенком и те вытягивают собственные тени в бок, будто бы отдавая честь перед лицом — власти, справедливости, наивысшей инстанции. Он прокручивает в пальцах запечатанную сигаретную пачку уже в шестидесятый раз, кажется. В наушнике тяжело, раздраженно вздыхает Мэй. Снова скажет? Да-да, его здесь снять можно меньше чем за две секунды, что с земли, что с воздуха. Стив знает это и сам. Стив знает это, планируя заранее ровно так же, как и все остальное.       Поездку к любимым посмертно?       Катящееся к закату солнце, оцепленное по периметру кладбище и молчаливый джет с бродящем из стороны в сторону гризли где-то вдалеке, у него за спиной. Родригес с выключенным наушником негромко шуршит оберткой упаковки с крекерами, пытаясь разыскать внутри ещё хотя бы единый, чтобы после скормить его Таузигу.       Таузига накормить.       Себя — просто развлечь наблюдая за тем, как громадный медведь ловит вкусняшку в полете.       Стиву не нужно оборачиваться, чтобы видеть. Стиву не нужно даже вслушиваться. Сотня сердцебиений агентов оцепления по периметру, новый вздох Мэй и гробовая тишина доносящаяся из-под земли. Родригес щелкает кончиком языка о верхнее небо, разочарованно высыпая остатки крошек себе в рот и пачкая в них же грудь пуленепробиваемого жилета. В его собственных пальцах вновь и вновь прокручивается сигаретная пачка. Та самая, которую Брок чрезвычайно любит? За это мелочное воровство, происходящее по утру настоящего дня, никто ничего ему не выскажет уже никогда, Стив же не станет оправдываться.       Он есть власть. Он есть справедливость. Он есть наивысшая инстанция для обращений.       Баки, правда, уже три года кряду зовёт его — его величеством. На поводок засранца посадить, конечно же, удается, но дольше, чем на постельную сцену того поводка никогда не хватает. Хороший пес оказывается хорошим мальчиком? Медленными шагами солнце все катится, катится, катится к закату, пока тяжелые медвежьи лапы топают по земле, пытаясь то ли пробудить всех мертвых, то ли передать им благую весть. Война ведь окончена? Войны не заканчиваются никогда. Они идут. Они маршируют. И длятся до бесконечности.       Канадская резервация падает первой. Название вычеркивается из словарей. Все агенты либо отступают по доброй воле, либо оказываются жертвой, жертвой, жертвой волчьих когтей. Брок дерёт тогда нещадно. Чуть меньше трех лет назад, пока они бредут вдоль стены, снимая одного за другим обе мелочные сотни оставшихся предателей. На настоящую камеру? В том году настоящего не существует. Оно не рождается в следующем. И весь третий, прошедший, тоже обходится без него.       Но начинают все равно с канадской — теперь это зовется территорией. Нейтрально. Без привкуса лишней жестокости. Без смрада гниющей в каменоломнях плоти всех тех, кто умирает за работой. Помыслить о том, что первый год оказывается тяжелее других не получается до сих пор. Они просто приходят. Они убирают остаточный мусор в виде агентов-предателей, они объезжают коммуны, вовсе не похожие на города. Обветшалые без ухода деревеньки, отсутствие инфраструктуры, но зато — в присутствии подробной карты. Здесь живет столь волков, здесь живет чуток больше.       Ни единая из тех идей, которые Стив выносит четкими фактами, выхолощенными планами и определенно сборами, Фьюри тогда не нравится, но от года к году то ли в нем прибавляется спокойствия, то ли он находит себе качественные успокоительные. Баки же заебывает собственным и бесконечным.       «Убил бы уже и дело с концом, Стив.»       «Меня бесит, что он постоянно вокруг шастает.»       «Меня бесит, что он постоянно норовит выебнуться.»       Баки ведь говорит не о Броке? О Броке Баки подобное точно лишь думает, Фьюри же бесит его до крайнего и до сих пор. Стиву хочется мыслить, что Баки не понимает важности его навыка лгать, но Стив знает Баки слишком хорошо — этот волк все понимает, ему просто насрать. Как Фьюри может уболтать тех, кто сидит высоко, как может угрожать президенту и остаться в живых, как хорошо умеет избегать драки… Не то чтобы у Стива не получается так же, но он есть власть и власть распределяет активы. Но он есть справедливость и он рассылает ее по миру бубонной чумой. Но он есть наивысшая инстанция для обращений — все перестают обращаться, когда понимают, что прошлые обратившиеся умирают раньше, чем выходят из кабинета.       Кроме, быть может, Лили? Брок натаскивает ее, оставляя своей волчьей преемницей в этом мире. Теперь Лили властвует на канадской территории. Теперь раз в несколько месяцев Лили прилетает в Трискелион без предложений, но с требованиями. Стив всегда принимает ее лично и с выключенной прослушкой. За его плечом стоит Баки. За спиной Лили гордо возвышается Джек с автоматом наперевес.       Брок ведь готовит ее именно к этому? Определенно нет, но на всем фундаменте, что он дает ей, она взращивает настоящее обособленное, замкнутое волчье государство. И срок его годности истекает завтра. И срок его годности уже подходит к концу.       — Кэп, блять, заебываешь, — Мэй дразнит линию связь собственной бранью, новым тяжелым вздохом, а ещё определенным желанием сказать что-нибудь обсыпавшемуся крошками Родригесу. Ему, правда, так ничего и не говорит. Вместо этого заебывает Стива сама, напоминая — десять минут времени и они летят назад в Вашингтон. До того, как пронюхает пресса. До того, как толпы начнут собираться у ворот кладбище. Его ведь не любят? Ненавидят столько же процентов, сколько требований Лили он отклоняет, когда она прилетает в очередной раз. Дать волкам то, обеспечить волкам это, наделить волков правом…!       На самом деле она прилетает за той помощью, которую никогда не произносит вслух. Всему ее правлению разве что несколько лет отроду и к этому Брок ее не готовил точно. Пока что она справляется. Завтра — может умереть. Политика, экономика, все волчьи попытки развязать ответную бойню среди необходимости облагородить собственные дома и позаботиться о собственных людях… Стив принимает порядка семидесяти процентов ее требований, на каждом подобном собрании слыша, как насмешливо хмыкает Баки. Смеется или издевается? Просто стоит у него за плечом и слушает, как вскользь, между делом, Стив рассказывает Лили — эта система будет работать так, иначе работать не станет. Здесь нужно расслабить, здесь надавить.       Вот здесь — не выпускать ни единого волка за порог стены до истечения трехлетнего срока.       Пока не будет подготовлена почва. Пока не будет сменен весь правительственный штат. Пока все необходимые ему законопроекты не примут. И пока у тех самых волков не появится собственное место в мире, что находится за пределами их стены? Ещё в самом начале Брок говорит, что мир этот им нахуй не сдался, и, конечно же, оказывается слишком прав, а еще слишком самодовольным ублюдком. Оставленные без присмотра волки, которые единой собственной свободой запугивают весь мир, просто остаются. Налаживать быт. Отстраивать города. Выбирать себе альфу.       Сейчас будет иначе? Мэй дразнит его, разламывая вертикаль власти, а ещё вряд ли его уважает, но выданный Броком приказ сопровождать по необходимости не оказывается нарушен ни единожды. Теперь они делят СТРАЙК почти поровну, за исключением того Джека, что никуда не сбегает, но остается подле дочери-волчицы и внимательно следит. Наблюдает. Корректирует. На собраниях, где Лили требует от Стива и черного золота, и звезду с неба, и великого мира, конечно же, не высказывается, но все то, чего касается волчья лапа Брока, все равно работает как должно.       Без нареканий. Без попустительства.       — Хорошая работа, Рамлоу. Мне пришелся по вкусу ваш последний отчет, — вот что Стиву хочется сказать, но говорить совершенно не с кем. Именно здесь или вообще? Замерев сигаретной пачкой в пальцах, он тянет другую руку вверх и выключает наушник к чертям, не собираясь и дальше слушать нервную Мэй и тихие матюки отряхивающегося Родригеса. Как будто бы выбор есть? Теперь он существует, солнце медленно клонится к закату, надгробия кривят тенью в сторону.       Но не то, перед которым стоит Стив.       Его собственная тень укрывает собой холодный, гранитный камень так, как обычно он сам накрывает дланью власти очередное недовольство. Точечное или глобальное? Мэй беспокоится, что его отстрелят, но правда все в том же, в чем была и три года назад — никто не рыпнется. Никто не посмеет. Никто, впрочем, и не узнает. Где он есть сейчас или где он будет завтра? Что завтра вообще случится? Именно завтра волки канадской территории получат право выходит за порог стены. Именно завтра Стив докинет тот самый бонус, о котором как будто бы совсем забыл рассказать.       Нейтральная территория будет разминирована и уничтожена. Канаде будет возвращено название и территориальные границы.       Но, впрочем, Баки знает. Стив и ему не собирался рассказывать, но эта волчья морда была вездесущей даже при том, что в Вашингтоне за последние три года была реже, чем в той же канадской территории. Но собирался ли рассказывать Броку? Завтрашний должен был стать таким же великим, как все три предыдущих года, и Мэй, конечно, была охренительно права — десять минут подходили к концу.       Пока прощание — было необходимым. С гранитным камнем или с давно выбеленными костями? Стив опускает руку, прокручивает в пальцах запечатанную сигаретную пачку вновь, а после вдыхает. Первый год, второй… Вот уже третий подходит к концу, только ни единый не является сложнее прошлого или будущего. Простые законопроекты о волчьем праве на жизнь и на вой под луной. Простые поправки в столь дорогую всей нации конституцию. Они выписывают ее кровью чернокожих на листке из конопли. Они же выходят на митинги во имя смерти волчьего, волчьего, волчьего рода? Равноправие — существует до момента проблеска первого страха в чьем-то глазу. Или до первой ядерной боеголовки.       Или все же до первого воя под луной?       В каждом городе открывается огороженный волчий парк работающий круглосуточно, но заполняющийся только в полнолуния. Все запасы аконита сжигаются, закрываются все черные рынки по его продаже и все точки, на которых его выращивают. В школьную и университетскую программу добавляется предмет о работе пропаганды наравне с лекциями об общении с волками. В первый год первые не посещает никто, на вторые — ходят лишь волки.       Но когда со стороны канадской территории никто так и не идет на них кровопролитной войной, классы и аудитории начинают заполняться. В тех городах, где не хватает мест, Стив позволяет начать читать лекции в библиотеках. Четкий скрипт, выверенные слова, за единое отступление о текста — смерть и замена преподавателя.       Мир ведь меняется? Мэй говорит, что его снимут за две секунды времени, когда узнают, что он прилетел именно сюда, но, впрочем, слишком переоценивает — чуть ли не каждая дворовая шавка знает, что он живет в доме, который уже не слишком-то принадлежит именно Броку. Ещё знает, что его охраняют волки. Те, что бродят в волчьем лесу неподалеку? Никто и никогда не пересекает границы личной территории, смердящей обоссаными костями Шмидта, но бродят неподалеку все равно.       Люди так и не рыпаются.       Волки? Просто не заинтересованы.       Все те, что находятся по эту сторону стены, получают право на свободу, на жизнь, на образование, а ещё на отбывание срока в случае уголовных преступлений. Право на штрафы, в случае административных? Они засаживают людей, они засаживают волков, они засаживают всех и каждого, а ещё продолжают, и продолжают, и продолжают собирать тысячи на публичных казнях, совершенно не обещая, но собственную риторику произнося фактами — кто желает войны, может с легкостью в ней умереть. Это ведь тоже право? Стив ни у кого его не забирает.       Лишь стоит и крутит, крутит, крутит в пальцах запечатанную сигаретную пачку. Его взгляд прогуливается по надгробной плите вдоль, поперек и по диагонали. Его взгляд дразнит залитый лучами вечернего, почти закатного солнца камень. Выглаживает буквы имени по единой… А после говорит сам, так и не дождавшись приветствия:       — Я нашел тело, пап. Я нашел его и закрыл твое дело, — пачка, прокручиваемая в пальцах не замирает ровно так же, как никто не отзывается ему из-под земли. Вычищенный, ровный могильный камень просто стоит. Таузиг на новом шаге где-то там, у припарковавшего на пустом клочке кладбища джета и за его спиной, просто садится на землю. Звучно почёсывает передней лапой мех на груди. Брок говорит, что он теперь почти не ходит в человеческой форме, а ещё считает, что ему нужно время, чтобы вернуть связь со своим зверем после десятков лет без обращения. Стив ему, конечно, верит, но любой его пиздеж ставит под сомнение.       Всегда.       Или просто теперь.       За все три года, с момента, как они начинают и до нынешнего. За все почти четыре года знакомства. Расчеты Брока лажают лишь единожды и, впрочем, обвинить его в этом совершенно не получается. Спрашивать с него что-то? Или требовать? Это случается четыре месяца назад. Они летят на канадскую территорию для очередного собрания с Лили и очередного же разбора всех ее требований. Брифинг выходит привычно кусачим, волчьим даже, но самое страшное — оно всегда случается неожиданно. Баки, конечно, уже который год вторит, что ничего страшнее живого Капитана Америка существовать просто не может, но больше пиздеть совершенно не пытается.       После того, как прямо среди брифинга Брок поднимается со своего места, чтобы рявкнуть на него в ответ за какой-то очередной пиздеж — он валится, будто подкошенный, там же, где стоит. Отключает мгновенно. Сердечный ритм останавливается. Будто механический щенок, у которого закончилось электричество в батарейках? Баки подрывается со своего места в секунду времени и пересекает широкий стол поперек, забираясь на него с ногами и тут же оказываясь подле Брока. Стив включает наушник, требуя медиков в переговорную.       Брок? Он умирает за секунду времени. Он просто отрубается и Стив может привести этому сотню метафор, но ни единая не будет достаточно красочной против всего рычания Баки, с которым тот пытается оказать первую медицинскую помощь. Тому, кто в ней не нуждается, или тому, кто совершенно не ранен? Медики поднимаются на нужный этаж главной базы канадской территории за минуту времени и даже не забывают каталку, но до аппарата ИВЛ все равно спускают его на лифте ещё две лишние. Потому что такова реальность и таково отсутствие настоящего — откачать Брока у Баки не получается. Мертвое волчье тело не двигается. Мертвое волчье сердце не бьется. И мертвое дыхание не звучит?       Брок умирает именно там и остается мертвым даже когда они подключают его к аппаратам. Дыхание, сердцебиение, капельница со всеми жизненно необходимыми витаминами. Лили клянётся, глядя ему прямо в глаза, что среди ее людей нет причастных — Стив не верит ей, потому что не верит никому. Но столь желанной кучей ублюдков чистки так и не происходит. Освободить волков, а после превратить все их территории во второй Урал? Брока подключают к аппаратам, запирая в палате, и СТРАЙК выстраивается плотной стеной у входа, но СТРАЙК — не Баки.       СТРАЙК пропускает Стива внутрь.       Баки — не пускает его к постели на протяжении шести часов, пока они больше ругаются, чем разговаривают.       Опыт прошлого раза учит Баки превентивно и оставляет ему вечное знание: у Стива есть милосердие. Оно существует в единственном количестве для них двоих. Оно никогда не будет потрачено зря. Брок мертв? Определенно, но он не умирает. Никто не стреляет в него. Никто не пускает по вентиляционным трубам яд. А ещё — волчьей спячки не существует. Имеющий человеческое лицо волчий род в ней просто не нуждается. Он живет. Он процветает.       Баки мыслит, что Стив собирается добить Брока — ровно до момента, пока Стив не бьет самого Баки кулаком по лицу шесть часов громкой ругани спустя. И тогда звучит ледяной, разрывающий сердце собственным ужасом волчий вой. Стив ведь ведется? Стив соглашается? Стив вызывает Хелен, приказывая привезти с собой Тони и всю аппаратуру для диагностики, которая существует уже и которую ещё можно будет выдумать. Стив переносит несколько десятков встреч. Стив шлет Фьюри нахуй и приказывает не рыпаться с такой сталью, что Фьюри почти бросает трубку. Баки просто обращается прямо перед ним и взвывает у его ног, не роняя ни единой слезы.       Это ведь честно? Так ведь и должно? Брок умирает, но он не мертв. Никто не травит его. Никто не отстреливает. Прилетевшая Хелен проводит скрининг, не находя ни единого повреждения и заверяя почти с печатью — минимальный срок годности этого тела ещё сто человеческих лет. Оно сильно. Оно выносливо. И оно же просто падает на пол прямо посреди брифинга. Мозг больше не функционирует. Сердце не бьется. К приходу Хелен Баки, конечно, заканчивает выть и, впрочем, сам Стив отказывается стоять постаментом подле постели с живым, в очередной раз выебывающимся мертвецом.       Он усаживается в кресло, что стоит напротив.       Баки укладывается в его ногах, когда прекращает ходить из угла в угол, то воя, то злобно порыкивая.       Брок не комментирует. Брок просто умирает у них на глазах ради провокации новой бойни, которой так и не случается. Что-то происходит? Стив точно не идиот. Стив наблюдает за тем, как Хелен делает скрининг. Стив наблюдает за тем, как Тони отдает его результаты на откуп своему искусственному интеллекту. Обработка всей собранной информации занимает трое суток, которые Стив проводит в чужой палате без сна и почти без выхода за пределы. Подсылаемые Лили медсестры приносят еду, туалет находится за дверью. Баки ведь обращается назад? Ни единожды, ни тем более дважды. Он спит у ног Стива. Он ходит из угла в угол, метя пол беснующимся хвостом. На первое утро одна из медсестер пытается поднять его разорванные вещи и металлическую руку с пола и Стиву приходится оттаскивать от нее взбешенного, грызущего пастью воздух Баки за шкирку.       Вещи так и остаются на полу. Металлическая рука — тоже.       Это болит? Стив просто ждёт и вглядывается в чужое ублюдское лицо. Стив никуда не торопится. Стиву по факту торопиться больше и некуда. Он есть власть. Он есть справедливость. Он есть наивысшая инстанция для обращений и Фьюри хватает того единого, которым он пытается урезонить его, говоря, что ждать пробуждения Брока бессмысленно.       Потому что Брок умирает.       Но — Брок не мертв.       Именно об этом Хелен сообщает ему под вечер третьих суток. Искусственный интеллект Тони находит в чужом мозгу, у затылка, мелкое, селективно выведенное аконитовое семечко. Оно больше походит на вытянутый кончик дротика. Наконечник переливается вибраниумом даже на снимке. Этот разговор с Хелен, этот раз и этот момент времени — он становится единственным, когда Стив покидает палату, оставляя Брока на Баки. Он делает это лишь потому что Хелен просит. Он делает это, выходит в коридор и уходит в другой конец больничного крыла базы, а после Хелен говорит:       — Скорее всего он умрет в процессе операции, Капитан Роджерс. Аконитовое семечко находится у самого края той часть мозга, что отвечает за волка. Если волк умрет, его тело откажет.       Она выглядит взволнованной? Отлично держится, но Стив видит покрасневшие капилляры ее глаз, а ещё видит, как подрагивают самые кончики ее пальцев. Брок все же дорог ей, вероятно, пока самому Стиву дороги сотни других вещей. Его власть, к примеру. Его справедливость, его привилегии, его статусы… И его дрянные псы.       — Значит сделай так, чтобы он не умер. Ни он. Ни его блядский волк, Хелен.       Вот что Стив отвечает ей, разворачиваясь секундой позже и выходя из пустой на больных палаты. Хелен желает сказать ещё что-то. Хелен точно нуждается в этом. Но — это новый мир и новые правила. У Стива любая нужда в чужом пиздеже, если тот не является пиздежом Брока, просто отсутствует. Но есть ведь Баки? Когда Стив возвращается в палату, он сидит у кровати Брока неподвижным изваянием и мелким, будто беличьим стрекотом, что-то натявкивает.       За вколотое ему в шерстяной затылок снотворное тройной дозы Стив после так и не извиняется.       Это ведь помогает Баки уснуть? Он дрыхнет двое суток. Стив думает. Брока — оперируют. Снимают заднюю крышку черепа, вытаскивают зерно раздора, приносят его на продезинфицированном, серебряном подносе прямо Стиву, вместе с обедом. Аконитовое зерно оказывается размером с треть ногтевой пластины мизинца и колючим, острым концом, покрытым вибраниумом. Тони отказывается брать ответственность. Хелен просто сообщает — вероятно, прежде чем яд выделился, прошло несколько дней. Долгий процесс, долгое созревание… Тони ведь умирает за попустительство? Баки просыпается за полчаса до того, как возвращенный в палату Брок приходит в себя. Баки слышит стук его сердца и отключенную аппаратуру. Баки обращается назад, одевается в радушно одолженные кем-то из волков Лили вещи.       Требует извинений? Долго и внимательно смотрит на Стива, а после кивает так же, как кивает и Лили почти за год до этого — когда Брок возвращает Стива на главную базу канадской территории из подземелья ГИДРы, что южнее Чепстоу. Весь новый курс, весь новый век, все новые правила — Тони остается жив лишь по единой, реальной причине непричастности.       Когда Брок просыпается и когда видит в первую очередь то самое семечко, что оставляет ему идеальную, ровную, почти хирургически выверенную дырку в затылке, что меньше пулевого раза в три, он говорит:       — Алжир.       Баки просто выходит из палаты. Не задаёт ни единого вопроса. Не предлагает выслать первую из будущего десятка ядерную боеголовку. Алжир, в прошлом являющийся резервацией, становится для них хорошим партнером благодаря лишь Броку и всему его присутствию во время поддержки нового восстания, ещё на первом году, как они начинают. Этот курс — не меняется. Но ведь всегда есть недовольные? Поэтому публичные казни не заканчиваются в Штатах. Поэтому Стив не отзванивается Фьюри с требованием выслать новым джетом ядерную кнопку. Баки выходит из палаты и возвращается с неделю спустя, не принося с собой ни отчета, ни чьей-то оторванной головы.       Стив ничего не спрашивает. И, впрочем, за вколотое снотворное так перед ним и не извиняется.       Никому из них все это явно не требуется.       Пока Брок так и дразнится будущие два месяца, временами после секса интересуясь:       — Признавайтесь, ваше величество, успели хвост поджать, когда я сдох? Джеймс, вон, успел. Теперь ходит вокруг да около, ластится… — каждый раз это звучит заносчиво, высокомерно и в присутствии этого блядского прищура, который Стив успевает возненавидеть за прошедшие годы раз сорок, пожалуй. Но каждый же раз завершается почти томным, почти не угрожающим, но слишком твердым волчьим шепотом на ухо: — Я же сказал тебе однажды. Если я соберусь уйти, я заберу тебя с собой. Ничего совершенно не изменилось, Стив.       Только мировой порядок. Только распределение власти. Только конституция. Только позиция силы. Только курс. Только — правила, правила, правила.       Качнув головой, он прокручивает запечатанную пачку в пальцах вновь, а после делает шаг и приседает на корочки. Укладывает ее перед отцовским надгробием, говоря:       — Это тебе от моего парня. Одного из. Ну, знаешь, пап… Я люблю, когда у меня много дел, — усмешка растягивает губы сама собой, но надгробие ему в ответ отмалчивается так же, как и до этого. Похлопав почти дружеским, почти родным жестом камень по боку, Стив распрямляется и уходит прочь.       Он не оборачивается ни единожды. И, как и всегда не обещает — когда-нибудь вернуться.       Минутой спустя Мэй кривит губы вновь, теперь уже глядя ему прямо в лицо, и поднимается с края опушенного трапа. Машет рукой в сторону так и сидящего на траве Таузига, не отдает приказа Родригесу — тот обращается к агентам оцепления кладбища сам, по линии связи, и просто распускает их. Разделение труда, разделение обязанностей, диверсификация. Как много они знают о его расписании и как сильно его боятся? Стив есть власть. Стив есть справедливость. Стив есть наивысшая инстанция для обращений. Брок с Баки его, конечно же, так и продолжают именовать.       Его величество. Его величество. Его величество.       Сученыш?       Временами. Теперь они видятся не так уж часто, но из Венгрии Баки все равно прилетает принципа ради на пять минут — Стив тогда вершит наивысшую возможную жестокость, выходя из общего на троих чата. Остается ли президент, с которым у него тогда идет совещание, впечатлен? Фьюри, сидящий в одном из кресел, остается уж точно, потому что у него теперь явная аллергическая реакция — на собак, на Баки, на вибраниумные руки. Это выглядит временами даже забавно, но, впрочем, забавно теперь выглядит почти все.       Ластящийся щенком вокруг Брока Баки или сам Брок, вновь и вновь отказывающий подходит к нему со спины. Выгулочные парки для волков. Все те же, но обновленные публичные казни. Вернувшись к джету, Стив с лишнюю минуту наблюдает за тем, как они грузятся внутрь, усевшись в кресло, развязно вытягивает ноги вперёд. Устраивается поудобнее? Брок сейчас привычно хер пойми где. Баки вроде как должен быть то ли в Китае, то ли в Лос-Анджелесе, то ли на краю того кладбища, с поля которого уже взлетает джет. Теперь они видятся не так уж часто, но Стив подозревает и то подозрение явно является фактом — им нравится прилетать к нему неожиданно ровно настолько же, насколько нравится прилетать одновременно. Загонять его или ловить? Охотиться? Стив не прячется, пускай никто не имеет точно знания, где он есть и где будет завтра. Стив никуда не бежит.       Успевает обжиться на дне волчьей ямы?       В волчьем лесу у того дома, что вряд ли теперь принадлежит именно Броку, ни одной подобной больше не остается. Группа зачистки ЩИТа забирает капканы и растяжки, закапывает все земные дыры, забирает с собой все ловушки. Лес заполняется волками быстро и даже до того, как они заканчивают — стоит солнцу опуститься за горизонт, как в ночи уже звучит. Волчий шаг, волчье дыхание, еле слышный волчий вой… Стив ужинает под них, спит под них и под них же принимает утренний душ перед каждым новым выездом в Трискелион. Временами он принимает этот душ не один, но меж лопаток все равно зудит кровожадным оскалом довольства. Мэй ведь волнуется, что его могут снять посреди кладбища за две секунды? До Вашингтона летят минут сорок и никуда не торопятся, но все же — никто больше не рыпнется. Никто больше не сунется. Пока Брок с Баки шастают хер пойми где, разнося собственных бардак по странам и континентам, в ночи волчий лес заполняется шерстяными комками и мощными лапами.       Их глаза светятся. Их пасти истекают волчьей слюной.       Стив просто становится — революция, революция, революция, война и геноцид. В этот раз барабан фортуны раскручивается жестче и, замерев, указывает стрелкой.       Не чернокожие.       Не евреи.       Не волки.       Всё — человеческое.       Стив же просто становится тем, кем является с самого рождения. Он есть власть. Он есть справедливость. Он есть наивысшая инстанция для обращений и он есть символ. Величия свободы. Жестокости милосердия. В ночи чужого отсутствия его укутывают звуки волчьих лап, что не выходят за южную границу волчьего леса, но не пытаются лгать — они стерегут. Они среагируют за миг и они же выкатятся из кустов стройными, меховыми шеренгами, если кто-то посмеет решить, что его величие больше. Чем у Стива? Подобное просто не может существовать, ему же в ночи чужого отсутствия снятся, и снятся, и снятся долгие, темные сны, наполненные запахом листвы и совами, что крутят головами, не желая прекращать.       В ночи чужого присутствия его с боков оккупируют волчьим теплом и временами шерстью. Брок таким, конечно, не балуется. Все его волчье при нем даже среди человеческого, Баки же экспериментирует и балует. Баки наслаждается так же, как в том давнем веке, где настоящее ещё было и где однажды он пригрозил — нассать на могилу Стива, если тот посмеет подохнуть? Теперь они видятся не так уж часто, но каждое новое чужое возвращение никогда не удивляет. Брок ведь хер пойми где — последние два месяца тусуется в Вашингтоне. Встречает его с работы, не рассказывая, почему по городу мечется слух о тех волчках, что нашли для себя волчью секцию чужого имени. Вылизывает ему глотку, отдрачивая твердой рукой перед сном вовсе без пиздежа о всех собственных делах, с которыми будто бы закончил. Брок ведь выходит на пенсию? Теперь отправляется куда-то реже, потому что везде становится не тихо, но до среднего уровня громкости. Алжир пожимает им руку и сам разделывает те трупы, которыми Баки заселяет песок после комы Брока. На Урале ничего не требуют и вообще стараются не показываться на глаза.       Потому что теперь все знают, кто именно на собственной груди и без возражений пригрел последнюю голову ГИДРы?       Им не делает это чести, но пока они не мешаются под руками и грозят тупыми короткими палками, будто гневаясь на самих богов, Стив просто не оборачивается к ним. Стиву плевать. Мэй поднимает джет в воздух, пересекает небо до самого Вашингтона и высаживает его у самой лужайки дома, что теперь не сильно-то принадлежит Броку. Мэй даже умудряется не сесть на выбеленные кости Шмидта — она знает, что за такую дерзость Брок будет отвратительно долго на нее орать, а после проберется к ней в дом и обоссыт все ещё шмотки. Или все же убьет? Мэй высаживает Стив у лужайки дома и ничего не спрашивает, пускай и звучно хмыкает — заметив пустые темные окна, Стив только глаза закатывает.       Перед самым важным завтра Брок, конечно же, сваливает нахуй. Но Баки ведь приедет? Солнце заваливается за горизонт собственным краем, дом пустует, Баки то ли в Африке, то ли опять дразнит рыжих в Ирландии. Вероятно, через пару дней Стив вновь получит от Наташи чек на все потраченное на их покатушки топливо. Вероятно, в новой ночи… Отсутствие угнетает? Они всегда возвращаются. Они всегда, всегда, всегда находят его даже при том, что о точном местоположении Стива знают лишь те, будто находятся с ним одном помещении. Где он есть сегодня, где он будет завтра — если в Вашингтоне, всегда ночует в собственном доме на краю волчьего леса.       За все три года никто так и не рыпается. Никто так и не приходит. Баки же с Броком заявляются всегда неожиданно и всегда вместе. На собрание ООН в Европе или на заседание комитета мировой безопасности в Белом доме? В любой стране любого континента. В любом городе. При том, сколько одежды он сменяет и как много Тони все ещё делает для его безопасности, любая мысль о маячке является невыносимо глупой — два пса просто имеют хороший нюх и умеют идти по следу.       Придут ли сегодня? Стив покидает джет, давая Мэй отмашку и отпуская весь СТРАЙК отдыхать, а ещё не оглядывается. Доходит до крыльца. Трогает ладонью дверную ручку. Откуда-то сбоку его шагам вторит доносящейся из волчьего леса вой — луна уже почти взошла и светит ярким белым диском над верхушками вековых деревьев. Стив просто усмехается. Стив просто не мыслит — тоской? Он может разыскать их везде, где бы они ни находились. Он может прилететь к ним в любой момент и это не составит сложности. Временами даже прилетает, когда заняться оказывается вовсе не чем, в другое же время все продолжает, и продолжает, и продолжает, как отец говорил.       Сначала нужно найти тело. После — заводить дело и разбираться.       Дел тех с каждым днем наваливаются будто бы все новые кучи, но их присутствие подзуживает, не разочаровывая. Мир ведь меняется? Стив проходит в дом, принимает душ и переодевается в домашнее, мысля о том, как сильно Броку нравится за этим наблюдать. Стив готовит ужин, ест в тишине и под отзвуки волчьего воя, мысля о той коллекции из картинок с транспарантами антиволчьих митингов, которую себе собирает Баки. Его подрагивает усмешкой среди всей вымываемой посуды, он сам потягивается, трогая босой стопой первую ступень лестницы. Верить им — то же самое, что верить кому угодно другому. И Стив, конечно, богат, но быть настолько расточительным отказался уже давно.       Они заявятся точно. Они не придут вовсе. Подловят его где-то после открытой конференции, на которой завтра будет объявлено самое важное? Загонят, отловят, зажмут в одной из кладовок Трискелиона или прямо среди его кабинета — Стив не станет спрашивать с них уже ничего, в этой же зарождающейся ночи укладывается в постель в одного. Сладко, упоительно дрочит, оставляя задницу растянутой и влажной от смазки и ленясь тащиться до ванной. Просто проваливается в темный сон без мыслей и лишь с единым звуком волчьих шагов где-то там, внутри волчьего леса…       Верить им? Он просыпается какой-то собственной частью, когда с шорохом задней двери приходит Баки. Он просыпается ею же, когда рев мотоцикла Брока замирает на лужайке перед крыльцом. Стив не выходит, чтобы встретить их, потому что приоритеты просты — завтра большой день, великий день и ему надо выспаться. Они к тому же опаздывают к ужину.       Но приходят к нему — всегда.       И среди сна настигают тоже. Прохладные металлические пальцы трогают под одеялом с одного бока, с другого ладонь Брока откидывает одеяло прочь. Они будят его шепотом бесполезных угроз и слов о том, что на краю постели Стиву спать совершенно не безопасно — волки ведь звери крайне кусачие. От них пахнет похотью? Стив не чувствует, потому что так и не забирает себе этой, волчьей, привилегии, но просыпается с ленивым, неспешным довольством. Когда Брок склоняется на ним, чтобы поцеловать, когда Баки переворачивает его с живота на бок и находит голодными губами его горло. Стив позволяет им это, Стив позволяет им все, Стив не признается — он ждёт их. Теперь или вчера. В том завтра, которое никому не понравится, как и все прошлые? Настоящее, настоящее, настоящее рождается в крови и криках агонии, пока толпы все продолжают приходить на публичные казни и продолжают скупать весь попкорн. Им нравится этот хлеб, им нравятся эти зрелища, Броку же точно нравится, когда он находит, разыскивает и отлавливает Стива уже влажным и растянутым — ничуть не меньше, чем нравится растягивать его самому.       Только бы поиздеваться и выдразнить. Вымучить, вымучить, вымучить — не оставлять в живых. Отдать все. Ничего не забирать. Они приходят к нему в ночи, Стив же не верит им вовсе, только распаленно толкается бедрами назад, к прохладным и мокрым от смазки пальцам Брока, только поводит переполненным похотью плечом, когда Баки выкрадывает для себя его рот, вылизывая изнутри и чуть ли не до самой глотки. Он ощущается голодным, жадным, почти неистовым, а ещё вряд ли может определиться сам — очередь, очередь, очередь.       Брок решает за него.       Брок валится Стиву за спину, обкусывает его плечо человеческим зубом и толкается единым движением на всю длину члена, вынуждая застонать Баки в рот, а ещё покрыться дрожью. В тот самый, первый раз Баки очень хватало. Держаться за его покатое металлическое плечо, подтаскивать его бедра ближе и царапать, царапать, царапать бока ногтями. Среди отдаленного звука уходящих прочь волчьих шагов и среди ускользающего воя — весь шерстяной конвой, берегущий его сон и сопровождающий в ночи, исчезает, будто и не было.       Никто не желает драконить псов.       Никто не желает развязывать новой войны.       Потому что каждый в ней умрет? Брок трахает его медленно, нашептывая рычащим голосом вульгарные скабрезности без любой возможности заткнуться хотя бы на минуту, но, впрочем — будто бы его кто-то слушает. Будто бы кто-то воздает ему должное. Будто бы кто-то ещё оставит его в живых? Стив позволяет ему перекинуть собственное бедро через его ногу, и Стив же захлебывается на каждом новом движении когтей Баки, что дразнят, дразнят, дразнят кожу алеющими, ничуть не кровавыми росчерками. Так ощущается настоящее — ночная тишина проглатывает его, забирая себе и отказываясь выпускать, пока кто-то вновь не надкусит диск луны. Волков не дразнить, волков не провоцировать, с волками водиться — себе дороже.       У Стива все хорошо. Стив есть власть. Стив есть справедливость. И Стив пытается толкнуться Баки в кулак, тут же чувствуя, как Брок опускает ладонь ему на бедро — не позволяет и толкается до самого основания, отказываясь прятать набухающий волчий узел. От его присутствия, от его ощущения мурашки привычно кусают у затылка, пока суетный, взволнованный язык облизывает губы. Его собственные или те, что принадлежат Баки? На самом деле Баки любит смотреть ничуть не меньше, чем участвовать. На самом деле Баки охренительно обожает наблюдать за тем, как Брок трахает его, и всегда вдыхает глубже, звуча так, будто задыхается. Запах, смрад, эта самая привилегия волчьих — Баки забирает себе каждый его стон, разрешая ему дышать, но все равно в крепкой хватке сжимая глотку когтистой ладонью. Его металлическая ладонь спускается ниже. Вдоль груди, вдоль живота и вдоль всего незамолкающего пиздежа — проходит три года, но у Брока все ещё пунктик на то, чтобы заиметь от него щенков. На черта они ему в присутствии всех тех, чужих, которых он теперь время от времени тренирует в волчьем лесу, Стив не имеет ни малейшего понятия, но от этой похоти становится душно и до омерзительного хорошо. Когда Баки выглаживает его металлом пальцев вдоль ствола, дразня влажную от предсемени головку, или когда проскальзывает их прикосновением под мошонкой, обводя растянутую вокруг узла дырку и перекатывая в ладони мошонку Брока. Они целуются с волчьим, рычащим дыханием над его плечом, и Стив чувствует, как Брок раздразненно толкается глубже, но он все же не Баки, он с узлом трахает, но узлом — никогда. И Стив исходит дрожью впивающихся в кожу Баки пальцев и закатывающихся глаз, чувствуя, как Брок кончает внутрь среди этого голодного, истинно волчьего поцелуя и рычания.       Алый глаз загорается? Стив не смотрит. Лишь покрывается пленкой пота, поводит плечам и сжимается не выпуская ни единой капли спермы — он знает, как им нравится, они знают, как понравиться ему. Помнить свое место. Не выебываться. Не подыхать от чужой руки или пули. Они находят его всегда и всегда приходят, но отнюдь не к нему — лишь за ним. В этот раз Брок начинает первым, Баки же дразнит их обоих, заявляя уже знакомое: там, где он желает насладиться, нет альтернативы. Только потакание, только попустительство, только низкий, надломленный скулеж… Среди всей неспешной сытости Брока и ровно после нее, Баки переворачивает его на живот — не то чтобы Стив сопротивляется, но, впрочем, не то чтобы чем-то помогает. У него завтра важный день? Великое, громкое завтра ударит кулаком по столу так же, как каждое вчера, и всем встанет волчьей костью поперек горла. Теперь курс таков. Теперь таковы правила. Баки переворачивает его на живот, Брок прощально мажет прикосновением пары пальцев вдоль его позвонков.       «Удачного выживания, ваше величество.»       «Если что, я тут в сторонке покурю, вы зовите, не стесняйтесь.»       «Но ведь вы не позовете.»       Честь или верность. Сантименты. Любовь до гробовой доски? Стив пытается схватиться произвольной ладонью за край подушки, когда Баки оттаскивает его за лодыжки вниз по постели. Он накрывает его собой с рычанием, вынюхивает, вылизывает плечи и спину, дразня кожу клыками. Мурашки, и дрожь, и непотребная, жестокая похоть — Стив лжет всему миру, что может подняться на колени без его помощи, но на эту ложь никто не клюет. Брок подкуривает, развязно присев на край подлокотника. Все его волчье, влажное и вульгарное, согревает Стиву нутро, но отнюдь не оно заставляет — дрожать, покоряться. Или не выебываться? Наступит утро и вся эта ночь схлопнется, как и любая предыдущая. Пройдет ещё пара месяцев и Баки закончит с ГИДРой. Куда отправится грызться после? Сейчас просто накрывает его собой и примеряется, вжимаясь членом между ягодиц. Стив чувствует влажной от смазки и спермы Брока дыркой его узел. Стив чувствует, как эта псина вылизывает ему затылок, когда его взмокшая, тяжелая голова опускается. В том, чтобы открывать глаза, нет такой же нужды, как и в том, чтобы искать приемника. Он ещё не закончил — никто не рыпнется. Мир меняется, все становится на собственные места.       Его хранят два пса и охраняет волчий лес. Он есть власть. Он есть справедливость. Он есть — символ геноцида и революции. Быть мягче, милосерднее или войти в чужое положение? Баки прикусывает ему затылок волчьим зубом и входит в него единым толчком, проталкивая внутрь без расшаркиваний и собственный узел, и всю сперму Брока. Несколько капель вытекают все равно. Влажные, горячие, они прокатываются по промежности, пачкают бедра. Брок вылижет его после? Хоть отсосет, хоть на колени встанет перед лицом его, Стива, гарроты, сейчас же только звучно, с неодобрением щелкает кончиком языка о верхнее небо, а ещё затягивается вновь. Ровно там, где он любит трахать с узлом, Баки трахает самим узлом быстро и сильно, выходя до самой головки и толкаясь до основания. И даже не спрашивает.       «Нравится, сукин ты сын?»       «Нравится тебе, а?!»       Ему хватает запаха и скрипящей, почти рвущейся под пальцами Стива простыни, но, впрочем — не хватит никогда. Луна блестит полным диском в самой верхней точке небосвода и луна благоволит: все волчье будет свободным, пока она не расколется надвое. Все то, что принадлежит Баки, обкусывает Стиву лопатки, крепкой металлической хваткой держит под животом, не давая рухнуть на дрожащих, разъезжающихся в стороны коленях. А ещё вплетается в волосы пальцами живой руки и оттягивает голову назад, подзуживая рычащим около уха:       — Хороший мальчик, Стив, какой же ты хороший, а, — его шепот липнет к коже Стива будто зараза или чума, впитываясь в пот на ее поверхности и достигая самого кровотока. Все дело ведь в его запахе? Волчьи, волчьи, волчьи приблуды и привилегии, что он отказывается себе присваивать. Они ему не нужны. Они ему совершенно не пригодятся. Но Баки шепчет, а Брок поддакивает самодовольным хмыканьем — в новом дне от Стива будет смердеть этими двумя ублюдками. Они будут стоять за его спиной. Они будут блюсти периметр. Надеть на них ошейники — значит лишить себя удовольствия.       Они подчиняются уже.       Они помнят о собственном месте.       Баки же втрахивает в него собственный, набухший узел, рыча на каждом обратном движении, когда Стив сжимается, пытаясь сквозь сиплый, задыхающийся стон удержать его внутри. Не отпускать. Забрать себе и удовольствие, и оргазм, и все, что забрать получится. Не позволяют — это верховенство им обоим очень к лицу. И становится только лучше: Брок докуривает, Брок возвращается в постель, забираясь к нему, забирая себе его рот голодным, жадным поцелуем. Двигать губами в ответ почти не получается, но Броку плевать. Броку хватает уже — сглатывать его смешанные со стекающей по подбородку слюной стоны или вталкивать их внутрь собственным языком. Марево сна не рвётся с их приходом, но истончается, заменяясь маревом похоти. Единая волна вымученного или острого удовольствия сменяется другой, не успевая заметить, когда простынь под ним пачкается в сперме и как много раз это случается. Стив точно чувствует, как чужая сперма стекает по его бедрам, а ещё как жарит нутро. Стив точно помнит, как Баки толкается в последний раз — у него самого подгибаются дрожащие перенапряжением руки, но Брок подхватывает за плечо, ловит и поднимает его. Поперек груди половиной креста ложится крепкое металлическое предплечье, тут же прижимая его к груди урчащего, кончающего Баки. И следом другая рука Брока спускается. Минуя диафрагму и бока, выглаживая выпуклый, наполненный чужой похотью низ живота почти полюбовно. Стив никогда не будет принадлежать им, но суррогат — устраивает более чем.       Потому что они всегда за ним придут.       Отыщут, отловят, заманят в очередную волчью яму.       Брок говорит:       — Выпьешь со мной завтра в честь праздника, Стив? — и обнимает его влажный, твердый член собственным кулаком, вынуждая зажмуриться и застонать вымученно, почти утомленно. Как он может отказаться от той выпивки, которую Брок так любит ему наливать, и той дури, которую Баки приносит вместе с собой то в общий чат, то в реальность? Настоящее, настоящее, настоящее убивает его в ночи новым оргазмом, оставляя зыбкие ощущения чужих рук, что доводят его до ванной, вымывают в душе, негромко переговариваясь, а ещё оставляют собственные следы на всей поверхности тела. Настоящее зарождается однажды среди агонии криков, среди публичной казни и среди рек крови, что вытекают из дорогих, ещё не проржавевших кранов чистого золота. Как долго будет существовать? Стив не боится и не волнуется. Все, что родилось однажды, всегда сможет переродиться вновь, пока он проваливается в сон в ворохе чужих рук и ровном дыхании, звучащем с двух сторон.       Они так и не опаздывают — исчезают к утру, оставляя за собой хрусткие, смененные простыни, легкий осенний ветерок, просачивающийся в спальню сквозь форточку окна. Стив просыпается среди истомы удовольствия и отсутствия усталости. Стив просыпается, слыша, как с первого этажа уже звучит грубоватое, волчье:       — Ты сказал ей что? — голос принадлежит Броку и аккомпанементом ему становятся щелчки острия ножа о разделочную доску, а ещё шкворчание в сковороде. Запах ещё не тянется, но вскоре придет и в спальню — не один, не один, не один. Заспанно, самодовольно усмехнувшись, Стив поводит носом и просто отказывается. Двигаться, переворачиваться на спину, торопится. Он сделал уже все и он ещё не закончил, но весь мир его подождет и не обломается. Он есть власть. Он есть справедливость. И с первого этажа его дома уже звучит:       — А что я по-твоему должен был ей сказать? Извините, дамочка, но я по запаху чувствую, что у вас менструация, и я не люблю кровавый секс? — Баки возмущается искренне и точно всплескивает руками, Стив же поворачивает голову лишь ради единого. Он прячет весь собственный смех в плоти подушки, вжимается в нее лицом и чувствует, как отвыкшее от подобного лицо вздрагивает собственными мышцами. Но, впрочем — от волка спрятаться невозможно. В настоящем к тому же от волков уже никто не прячется и самих волков прятаться не вынуждает. Стив вносит поправки, Стив устанавливает свои правила, Стив меняет курс, а ещё хохочет в подушку среди утра великого дня, но все же слышит, как замирает чужой нож на поверхности разделочной доски и как Баки затыкается, произнося вовсе не то, что собирался: — Он проснулся…       Не предложение — лишь факт. Им ведь нравится это? У него самого ничего подобного нет, но настоящее ширится в груди от года к году, отвоевывает себе территории его тела так, как волки канадской территории воевать вовсе не собирались. От них этого ждали. Их очень боялись. А после — чрезвычайно оскорбились, только зазнав.       Волкам охренительно плевать на все человеческое.       У Стива же есть два пса. Почти ручные. Почти послушные. И Брок уже говорит среди шороха первых шагов Баки прочь из кухни:       — Если пойдешь без меня, я пущу тебе вслед нож, — Стив же переворачивается на спину, в попытке надышаться, а ещё сладко, с нарочным стоном потягивается. И Баки, заслышав это, стонет ему в ответ почти жалостливо с первого этажа. Но на Брока рычит все равно:       — Тогда дорезай, блять, свою сраную зелень и выключай газ быстрее. Первые пять минут на вес черного золота сам же знаешь, — и Стив смеется ему в ответ уже не скрываясь, а ещё слышит. Как Брок откладывает нож, ничего не дорезая. Как Брок выключает газ. Топот ног по лестнице? Брок тормозит Баки на ее середине и вжимает в стену, целуя до звучного скулежа и нарочно тормозя, провоцируя, издеваясь. Будто бы Баки не сможет забрать себе все удовольствие и так? Заберет. Выдрет и клыком, и когтем, и сучливостью.       Стив промаргивает заспанные глаза, потягивается вновь, уже откидывая одеяло прочь, и просто никуда не торопится. Настоящее существует теперь, а все остальное — является почти незначительным. Революция или чистки? Война, война, война во имя власти и справедливости.       Во имя того, чтобы настоящее было живо. Вчера, завтра.       И прямо сейчас.