Пей со мной, сукин сын

      Это походит на яркий, медленно затапливающий землю рассвет возмездия. Баки вдыхает. Баки слышит, как торопливо и быстро бьется сердце Стива где-то у него за плечом. Баки чувствует запах волчьей крови… Так пахнет затихший Брок. Его сердцебиение успокаивается до неслышного, пускай щелчок выломавшихся костей позвоночника так и не звучит. Потому что — Баки вслушивается. Баки чувствует, как волчьей нутро скребет и рычит изнутри, требуя, требуя, требуя воздать то самое, должное, что воздано быть просто обязано. Уберечь, защитить, спасти и кинуться наперерез. ГИДРА ведь учит его? ГИДРА учит его работать в одиночку и всегда взвешивать чужие силы против своих прежде, чем бросаться в атаку. ГИДРА доводит его стратегическое мышление до абсолютного. ГИДРА натаскивает его не пренебрегать тактикой.       Брок прется против Шмидта в одного и отдает приказ не участвовать, потому что явно заслуживает умереть посреди войны.       С самим собой или за кого-то другого? Он нуждается в этом, он желает упиться кровью и, похоже, вся его кровожадность становится настолько же абсолютно идеальной, насколько идеальными являются стратегии Баки — она ставит его на один уровень с Пирсом. Она опускает его на один уровень ко всем остальным. А такие ведь никогда не выживают, даже если живут долго? Никогда, никогда, никогда. Завтра не существует. Все самое страшное, что могло, уже случилось. Пока происходящее сейчас — походит на медленно настигающий землю рассвет. Шмидт облизывает широким движением языка собственную пасть, ранит его об остроту клыков, ранит, ранит, ранит его до крови и всё равно ее, смешавшуюся с кровью Брока до неразделимого, сглатывает звучным движением глотки.       Баки просто смотрит. Баки вдыхает — дыхание не усмиряет бьющееся внутри волчье нутро, пускай и пытается. Ровно так же, как Стив? На первом шагу Шмидта в сторону валяющегося на земле Брока, Стив говорит:       — Ник, пистолет, — и протягивает ладонь в сторону, даже не поворачивая головы. Он не сомневается. Он ничего не боится. Кровавый-кровавый рассвет среди глухой ночи тьмы ничего не меняет. Пока весь мир так и продолжает заниматься подобным? Брок точно говорил что-то об этом. Брок точно очень любил за этим наблюдать. Пока вся непреклонность гордости нации стоила тысяч голов, что агентов, что гражданских, и никто не мог на этот ценник повлиять. Федеральная резервная система или само правительство? Это и был Стив. Он был властью. Он был справедливостью.       Баки просто не обернулся.       Продолжая дышать и все же затаив дыхание, он смотрел, как Шмидт медленно и вальяжно приближается к чужим лапам и шкуре, к ушам и пасти. Трехцветная, слипшаяся шерсть Брока была перемазана в алой и бурой крови и медленно покачивалась от почти не ощутимого ветра. По шерстяному боку было не разглядеть ни единого движения легких. Волчья смерть действительно была столь унизительна? Баки не собирался пробовать ее на клык. Баки не собирался принимать ее дары в свою когтистую лапу. Среди любого уродства Шмидта или всего не существующего завтра — это было похоже на громкий, жестокий рассвет нового дня. И солнце должно было озарить залитую кровью траву. И солнце должно было возродиться следом за последним взрывом звезды… Все, что было у них — лишь надкусанная, ещё не располневшая луна, что висела всей собой где-то над верхушками деревьев волчьего леса.       Ещё был медведь и тот молчал, так и сидя где-то перед крыльцом да подле трех подранных трупов. Ещё у них был меткий Родригес и точно присутствующая где-то Мэй, чьи пальцы уже успели напитаться запахом табака. Баки чувствовал его смрад, Баки слышал их всех теперь, но смотрел только на Брока, которого Шмидт уже медленно накрывал собственной тенью.       Стив — просто сказал.       И никто не мог бы запретить ему этого. И никто не посмел бы его ослушаться. Кроме Фьюри? Баки слышит, как поднимается его рука. Баки слышит, не оборачиваясь, как он протягивает Стиву оружие. Брок ещё не мертв, но все уже решено, и это — последняя милость его величества, что половину суток как перестало быть высочеством. Баки просто не оборачивается. Баки дергает плечом, в попытке снизить зуд яда аконита, которым обмазана пущенная в него пуля, но чувствует лишь острую, злящую боль. Все закончится именно так?       Это ощущается будто рассвет. Возмездие свершается. Кровопролитие заканчивается. Они ведь убьют Шмидта после того, как Стив выстрелит, не отдавая Броку ничего, кроме уважения? Они разделают Шмидта на живую. И когда закончат, Баки застрелится сам. Это уже ощущается. Это уже чувствуется. Его волчье нутро исходит судорогой агонии, скручивается в жгут и разматывается по оси не воем даже — жестокими взбешённым криком необходимости брести по свету подле своей пары вечность. Баки стоит. Баки смотрит. И слышит, как Стив снимает пистолет Фьюри с предохранителя. Прицелиться ему будет сложно, Шмидт уже загородил почти весь обзор, но, каким бы салагой Стив ни был, точно с этим дерьмом справится.       Уж что-что, а стрелять в упор он точно мастак.       И Баки не сомневается. И Баки просто забывает дышать. Шмидт делает крайний шаг, нависая над Броком всей собственной огромной фигурой, а после вскидывает морду к черному небу цвета глухой тьмы. Его вой раскрывается в пространстве, будто взрыв ядерной боеголовки, оглушая длинной нотой победителя — в том смысл и в том обычай. Побежденный враг всегда должен быть ущемлен. Победитель всегда должен сообщить его стае, другим волкам, всем и каждому.       Цена победы была оплачена.       Вот как это выглядит — будто яркий, кровавый рассвет, медленно поднимающегося из-за горизонта солнца. Оно заливает собственным светом листья травы, оно окрашивает их тела и лица безвкусным обещанием тепла нового дня. Шмидт и правда вскидывает собственную морду, оставляя горло без защиты? Брок подрывается с земли резвой искрой движения и вспарывает его глотку собственной когтистой лапой секунда в секунду, как Стив выставляет прицел. Шмидт успевает дернуться прочь, но правда — блестит на трехцветной шерсти каплями его крови. Брок заканчивает? Брок ещё даже не начинал.       Брок начинает сейчас. Свое нападение без защиты. Свою атаку и свою войну без оглядки на любой сопутствующий ущерб. Он хватает чужую глотку пастью, вырывая трахею. Он отгрызает каждую попытку Шмидта отбиться вместе с кусками его не волчьей, просто уродливой морды. Больше не мечется, больше не кружит и совершенно не бегает. Его лапы двигаются быстро, пока ни единый рык так и не звучит — рычанием угрожают. Но все угрозы Брока уже просрочены. И он кидается на Шмидта с раскалённой до белого яростью, полосуя его когтями, вгрызаясь в глаза и отрывая обрубленные, безшерстные уши. Не усмехнуться у Баки не получится, Стив же только вздыхает и точно — закатывает глаза. С щелчком вернув предохранитель на место, он забирает пистолет себе. Говорит негромко:       — Когда-нибудь он доиграется и я пристрелю его сам, — его недовольство звучит настолько забавно и настолько зло, что Баки позволяет себе расхохотаться в голос. Его запах. Его живость. Что может быть страшнее? Такого не существует. Брок же валит Шмидта в траву без оглядки на весь черный, выжженный ошейником мех по окружности шеи, а после вспарывает ему грудину и пузо не единым, десятком одинаковых движений собственных когтей. Шмидт ещё пытается противостоять, подёргивается, вскидывает лапы, но его горячие, почти дымящиеся жаром внутренности вываливаются на траву, и как только это происходит, Брок кидается к его голове, напрыгивая на нее четырьмя лапами. Снова, и снова, и снова.       Баки говорит:       — Ты же знаешь, Стив, он никогда не наиграется, — и хруст чужого черепа вторит ему, подтверждая. Вот как это выглядит — алый-алый рассвет среди тьмы и замирающий под волком монстр. Умерщвленный. Обездвиженный. Победа эволюции над технических прогрессом. Победа животного над монструозным. Победа человеческого? Брок поднимает голову к небу и заменяет эхо чужого воя собственным — он звучит громче. Он празднует победу с бешенством и без наслаждения, звучавшего в вое Шмидта. Он празднует победу без клятвенного обещания, но предупреждением.       Он начал.       Он придет за всеми.       Он разыщет каждого.       Стив не откликается. Поводит плечом, вздыхает вновь. Баки бы и обернулся к нему, но вместо этого смотрит лишь на Брока, дразня усмешкой собственный рот. Теперь им нужно вытащить пару пуль, зашить пару ран, вдавить Фьюри в пол… Заручиться поддержкой Наташи? Брок встряхивает головой, разбрасывая по земле капли крови, а после разворачивается боком и поднимает заднюю лапу. Скривившись тут же, Баки бросает:       — Блять, какого хрена он делает? — не то чтобы Баки действительно желает знать ответ на этот вопрос. Не то чтобы Баки в ответе нуждается. Но слышит, как мелко, смешливо хмыкает Наташа у него за спиной. Шорохом собственных шагов она направляется назад в дом первой. Негромко дразнит собственным голосом Таузига и тот ревет ей в ответ согласно, тот ревет ей здороваясь и желая здравия на все будущие десятилетия. Брок — просто ссыт, не торопясь ни прекращать, ни опускать задней лапы.       И Стив говорит:       — Он помечает его. Чтобы все волки, которую будут здесь, знали, что это он его убил, — спокойно, с какой-то затаенной легкостью интонации. Баки оборачивается к нему медленно, чувствуя то ли дежавю, то ли настигающее его сумасшествие. Ему ведь кажется это? Твердый, крепкий и всё такой же суровый Стив просто пожимает плечами в ответ на все вопросы, что мечутся у Баки в зрачках. Добавляет: — Отец рассказывал. Много разного…       Его отец был детективом и Баки знает это. Его отец был детективом, который вел все оборотнические дела Бруклина, и об этом Баки знает тоже. Удивляется? Невидимыми клыками его цепляет что-то у самого загривка, плечо покрывает мурашками. Металлические пальцы вздрагивают, почти дергаясь в сторону Стива, чтобы хватануть за затылок, а после утащить куда подальше, к Броку в спальню, но волчье нутро, что жаждет именно этого, само же запрещает — Фьюри все ещё здесь, Наташа никуда не уйдёт, о СТРАЙКе вообще говорить не приходится. Родригес как раз выходит меж кустов на краю волчьего леса, но прежде, конечно же, уступает Мэй дорогу. Подкаблучник? Априори.       И не то чтобы кому-то есть до этого дело.       Им всем не хватает разве что Джека, но тот ещё точно заявится, а ещё притащит с собой всю свою семейку. Быть может, Лили согласится почесать его между ушами? Баки был бы не против. Баки был бы очень даже за. Сейчас — лишь кривится Стиву в ответ, мажет быстрым взглядом по внимательному, напряженному Фьюри. Тот всматривается, вслушивается, собирает информацию и блюдет пространство, чтобы после точно все полученное использовать.       Ощерившись в его сторону, Баки щелкает быстро вылезшими клыками. Фьюри, конечно, не вздрагивает. Но его сердечный ритм — да. И этого становится более чем достаточно. Из-за его металлического плеча, откуда-то со стороны дохлого и обоссаного Шмидта, звучит:       — Сказал же, блять, сам разберусь. Ей-богу, если я когда-нибудь найду в своей заднице пущенную тобой пулю, я оторву тебе ту руку, которой ты держал пистолет, Стив, — недовольно, бахвально и, впрочем, именно самодовольно. Брок потягивается на ходу, стягивает с черной, обгоревшей шеи металлическую удавку, отбрасывая ее в сторону вместе с палкой. Вся его нагота покрыта смесью алой и бурой крови. Вся его рожа — ухмыляется так, что у обернувшегося Баки начинаются чесаться кулаки. Брок ведь побеждает? Брок весь в крови, его затылок все ещё кровит, как и его бока, а ещё у него знатный синяк на скуле и кожа шеи превратилась в черную гарь там, где был ошейник.       Но он правда побеждает. И впервые, быть может, Баки почти не чувствует смрада его ярости. Что-то происходит? Что-то случается? Брок выглядит не просто самодовольным, он выглядит одним из тех персонажей, что закрывают свою сюжетную арку. Теперь ему остается только что-то вроде отпуска перед новой историей, какой-нибудь качественный секс, чтобы подрочить читательское либидо, а после новый сюжет… Баки кривится в его сторону, многозначительно машет ладонью перед лицом, пытаясь убрать весь смрад чужой крови, что уже тянется в его сторону.       Негромко рассмеявшись, Брок салютует Фьюри, что разворачивается в сторону дома уже секундой позже. Не любит смотреть на кровь, на чужие члены или на волков? Его сердечный ритм все равно вздрагивает вновь, потому что тяжелая медвежья лапа уже ступает по траве. Таузиг поднимается с насиженного, точно нагретого шерстяной жопой места, негромко ревет, отчитываясь Броку о чем-то. Брок понимает? Брок либо сука, либо притворяется, что да. Почти вылизав самого Баки, а после и Стива взглядом, он вальяжно проходит мимо них, после освистывает неспешно идущий прочь от волчьего леса СТРАЙК, крича им, чтоб вызвонили Джека.       Баки оборачивается следом за ним весь и, конечно же, замечает — Стив так и держит пистолет Фьюри в руке. Стив смотрит только Броку вслед. Скажет? Брок говорит сам:       — Ну что ты, изгваздался? Погнали, помою тебя. У меня есть шикарный поливочный шланг на заднем дворе, — и уже треплет по голове громадную медвежью форму Таузига. Тот отвечает ему что-то на собственном, зверином языке, не давая разобрать, насколько идея с поливочным шлангом его устраивает. Несильно бодает Брока волчьей мордой, явно давая себе волю против любой вертикали власти. В полной звериной форме Брок ведь ему ничего не сделает? Баки просто смотрит и, ладно, все-таки дышит полной грудью, вдыхая до основания каждый из тех запахов, что дразнят ему обоняние. Дышит. Смотрит Броку вслед, конечно же, смотря на его задницу. Отмыть бы ее от крови ещё…       Стив говорит неожиданно:       — Жестокость. Что ты имел в виду? — и, конечно, ни к кому не обращается. И, конечно, почти не дает конкретики, а ещё не сильно-то зовёт. Его голос звучит негромко и спокойно, игнорируя заходящего в дом Фьюри и уже ушедшую Наташу, что точно наливает себе выпить где-то в кухне, игнорируя весь мир целиком. Рассвет? Он наступит только утром и до того момента они вытащат пули, залатают раны, продавят Фьюри. Быть можете даже успеют переспать, и Баки определенно будет — настаивать.       Но Лили все же попросит вежливо — почесать себя между ушей.       Она ведь сможет сделать это аккуратно? Не то чтобы Брок не умеет так же. Не то чтобы у Стива кривые пальцы. Но пока они будут пиздеть попусту, планируя планы и выстраивая стратегии, Баки хоть займёт себя чем-нибудь. Быть может, Лили даже согласится побегать с ним по лесу? Джек ее не отпустит, Брок промолчит. И она — конечно, не станет никого из них слушать. А Баки даже попросит… Вероятно. Быть может. Ему нужно будет обдумать это, сейчас же он видит, как Брок останавливается, уже дойдя до угла дома. Оборачивается себе за спину, склоняет голову на бок. И с широким оскалом бросает такой же ответ, какой Стив задавал вопрос:       — Себя бояться — в лес не ходить.       Не рассмеяться, шершаво, гортанно, у Баки не получается. Потому что завтра никогда не появится — его никогда и не было. Потому что живой Стив закатывает глаза. И окровавленной рукой Брок дразнит шерсть того самого медведя-гризли, которых очень даже истребили.       Но яркий рассвет возмездия уже затапливает землю от самого края и среди всей глухой ночи. Он окрашивает листья травы в свой цвет. Он окрашивает их тела и лица. Он пахнет бешенством Стива. И кровью, кровью, кровью — Брока.       Баки просто продолжает дышать и смеяться. Шершаво. Гортанно. И с привкусом удовольствия.