Фенилэтиламин.

Безлюдная автомобильная трасса, по обе стороны окруженная стенами пирамидных тополей, обильно покрыта знойным маревом; всепоглощающим пеклом, взметнувшимся над буйным мегаполисом с самого утра и протянувшим свои края вдоль загородных лесов. Абсолютно прямая дорога вела в непроглядную пропасть, доходила до размытого горизонта и пропадала под навесом кучных лиственных крон. Она казалась вечной, не имеющей четких границ и своего конца. Будто бы намеренно воспроизводила ощущение бескрайнего странствия. Легковых машин ни разу не пробегало. Мимоезжие грузовики и гудящие дальнобои проскакивали по встречной полосе, по личным подсчетам, раз в десять минут, а потом, пыхча громогласным мотором, растворялись, отъезжая от места пересечения все дальше и дальше. Немногие из них отражали свечение поднятых стекол. И немногие соблюдали разрешенную скорость. Дорожные знаки, ржавые и выцветающие, последний раз виднелись у подола подбитого асфальта на выезде из заправочной станции около получаса назад. До текущего места, пугающе пустого, сопровождение свое они прекратили. Поломанные фундаменты и распиленные трубы — свидетели некогда стоявших здесь железных указателей. Пустынный вихрь прорезает склоны. Нависшее в небе солнце расщепляло траву, прожигало лохматые деревья, словно вознамерилось уничтожить чащобы непробиваемым жаром. Первая сентябрьская неделя впечатляла своим пламенным естеством, будто бы все потускневшие летом угли заново вспыхнули. Тугое атмосферное давление, изредка прерываемое ветрами бегучего транспорта, на пару с палящими лучами застоялось высоко над длиннющей автомагистралью, превращая свежий воздух рыхлой муравы в непереносимую духоту. Перламутровый капот пылает, отбрасывая слепящие блики, и колеса в заключение затяжного пути меняют свое направление: сворачивают вправо, когда из-под земли вырастает резкий поворот. Прескучная асфальтированная низменность наконец отступила, ей на замену сходит неровная тропа разодетой в зелень лесополосы. От края до края перед глазами воспевали расписные листья и толстые ветки. — Мы почти на месте, Вальтер, — с блеющим придыханием вещает Карл. Он нервозно вжимает кривые пальцы, уязвленные старческим обугливанием, в крокодиловый руль и безостановочно поглядывает в салонное зеркало с тоскливым прищуром. Словно намеревается поймать встречную реакцию молчаливого пассажира, часами ранее разместившегося на заднем сиденьи с покрытой головой и до нынешнего времени не подавшего отзывчивых знаков. Но в ответ следует тишина. Вальтер не смотрит в его сторону. Как этим утром, когда они вдвоем под рассветным небом, не отоспавшись после вечерних сборов, несли по дорожным кочкам тележку с чемоданами, а затем набивали багажник до тех пор, пока он не отказывался закрываться. Как этой ночью, когда сон никак не мог вступить в свои права из-за внезапного волнения и тотального переосмысления своей уверенности в предстоящей поездке, а на фоне Карл болтал без умолку, стремясь разбавить обстановку. Как последнюю неделю и последний месяц, проведенные в насыщенном мандраже. В салоне автомобиля пахло горелой землей и табачным сырьем. Колеса немолодой иномарки борются с кочующими на дороге картонными упаковками с сопутствующим громыханием, шустро огибают пластиковую посуду и слоем ветра смывают с резины налипшие пакеты. Неочищенная местность с виду походила на городские парки, в которых на каждом шагу под ноги лезут фантики и раздавленные алюминиевые банки. Извилистые корни некстати расстелили свои концы посреди ровной тропы. Чересчур умело Карл орудует управлением в неизвестной для себя местности, словно наперед знает, что с ним должно произойти и в какую сторону будет лучше повернуть во избежание кривого столкновения. По его словам, бывал он тут столько же, сколько и сам Вальтер. То есть в первый раз. Стоило один раз бегло об этом задуматься, как автосалон с молящим визгом сотрясается, упав в хитро засыпанную яму. — Ты цел? — испуганно верещит Карл и смотрит на заднее сиденье. Ему в ответ неосторожно кивают. Вальтер вытирает шишку с покрасневшего подбородка, вышло так, что при падении он больно ударился им о выставленный подлокотник. — О боже! Лишь бы багаж не поломался! — старик судорожно проворачивает ключ, заводя подбитую машину до упора. Автомобиль в очередной раз пересекает установленные знаки и приближается к высоким базальтовым вратам. Опорная металлическая рама расползалась по контуру широких дверц, выводила растительный орнамент по отшлифованным углам и рисовала ломанные ветви, образуя на них острые листья и мягкие цветки. Усатый охранник, все это время сидящий в кирпичной будке неподалеку, высовывается из окна с пахучей чашкой и просит показать документы. Приспустив салонное стекло, Карл рыщет в своей сумке в поисках прозрачной папки и, не вставая с места, с уверенностью трясет ею перед мужчиной. Тот даже не требует ее вскрыть и указать содержимое. Он что-то отметил для себя и кивнул, будто бы прочитал файлы внутри невидящим взглядом. Нажимает на кнопку и скрывается туда, откуда появился. Противный скрип въедается в уши — ворота открываются. В эпицентре курчавых лиственниц Карл сосредоточенно выискивает парковочное место и останавливается подле ржавых гаражей, рядом с которыми пребывала пара-тройка недорогих автомобилей. Безвкусно разбросанные по округе лютики неприметно бросаются в глаза. Их увядающие лепестки наклонены к высушенной земле. Захватив с собой бутылку воды, Вальтер выходит из душной машины под аккомпанемент гомонящего шофера и полной грудью впитывает сладкий запах комковой пыльцы вперемешку с надушенным ароматизатором. Аллергический чих выскакивает наружу и повторяется около трех раз. Полевые цветы с ярко выраженным запахом проедают дыхательные пути. Выгнав пузатую пчелу, Вальтер присаживается на корточки и юрко поливает сгрустнувшее растение. А потом еще одно. Затем следующее. — Можем идти! — спустя время зовет Карл в окружении красных чемоданов и довольно улыбается. В своих руках он держит гору громоздких коробок, а его нога нечеловеческим способом закрывает багажник. Лирический шаг в кратковременном затишье кучкует в шарик сформировавшиеся суждения. Все началось с зимы этого года: на городское правительство обрушилась буря осуждений со стороны граждан и вышестоящих политиков за непозволительное игнорирование просьб жителей и нерациональный расход бюджета, который уходил куда угодно, но только не на общественные нужды. Как оказалось, мэра подозревают в превышении должностных полномочий: в умышленных действиях, выходящих за пределы его обязанностей. По версии следствия, он проводил махинации, в которых задействовал горожан в качестве нелегального сбора денег, и неоднократно был пойман на взятке. В июне мэра сняли с должности. В следующем году должны состояться выборы. Семь претендентов из лиги местного управления от каждого района, включая Фридеманна Шмидта, увековечили свое имя на бланках еще в августе. В отличие от предыдущего правителя, они решили действовать навстречу людским мольбам для того, чтобы заслужить доверие граждан путем добрых дел и встать на пост. Под раздачу многочисленных просьб о реставрации зданий попала школа-интернат ГСОЦ «МСФ Medulla» и многие другие общеобразовательные учреждения. Государственный центр «Medulla» славится по всей стране как учебное заведение, занимающееся подготовкой специалистов гуманитарной, научной, а также социально-экономической направленности. Дети, выпустившиеся оттуда, обречены на пожизненный успех. Двери университетов счастливо зазывают их к себе. Главное здание, расположенное в столице, процветает по сей день, ежегодно подтверждая необыкновенный ум своих учеников в международных конкурсах и сохраняя статус восьмого чуда света. Однако один из его филиалов, установленный на территории города с преступным мэром, претерпевает непредвиденные разрушения. Именно за него решил взяться Фридеманн Шмидт, разузнав, какие бытовые проблемы и казусы с санитарией терпит школа и ее обучающиеся. За что тут же, после публичного оглашения собственноручной финансовой поддержки в пользу «МФС Medulla», получил признание. И Вальтер был в курсе всего, что там происходит. Начитавшись отзывов и наслушавшись россказней от отца, его мнение и предстоящие планы, он сопоставил общую картину: грязное мрачное здание с непригодным жильем, отсутствием горячей воды и ужасающими условиями в лице растущих на потолке грибков предстанет перед ним в тот же момент, когда ноги покинут автомобиль. Возможно, с подачей материала проблем у них и нет, но сам центр оправдывает свою нищету бесплатным образованием. Попасть в «Medulla» особенно сложно, для этого необходимо сдать на высший балл входные экзамены по исполнении тринадцати лет и соблюсти чистейший порядок четвертных оценок в течение целого года, а затем снова пройти отбор и доказать, что ты достоин там обучаться. На первый взгляд кажется, что для бюджетного варианта такая школа, наоборот, полезна для тех, кто со своим умом не может себе позволить прыгнуть выше обучения в среднестатистическом классе. Но если в крупных поселениях каждый второй берется за спонсорство и помощь, то здесь дела обстоят гораздо хуже. От города до здешних краев, бесшумного спального района загородного комплекса, они с Карлом потратили без одной минуты три часа. На удивление, территория не походила на заброшенные окраины, не пахла сгоревшим навозом, а с гостеприимством встречала новоприбывших безоблачным небом и теплой погодой. Дети на улице не вели себя бойко. Они совсем не выглядят как те, что хотят поскорее отсюда удрать. С окон белокаменного, вдоль разукрашенного прочными колоннами здания не слышны пискучие оры. Вальтер с непривычки пожимает плечами. Слишком тихо и слишком многолюдно одновременно. Десятый класс встречал его не в размеренной домашней обстановке, как было все эти годы без намека на внезапные перемены, а предстал в лице превеликой резиденции, огороженной гладким шестиметровым забором. Она больше походила на территорию оздоровительного лагеря, чем на привычные школьные участки в городских скверах. Отцу они никогда не нравились, как и сама идея обучения Вальтера среди ровесников. Чем это объяснялось? Тем, что остальные дети никогда не дойдут до тех высот, которые ежедневно преодолевает его сын. Не смогут с ним поравняться и в чем-то превзойти. Не должны грезить о том, чтобы завести доброкачественный диалог. Подрастающему политику ни к чему проводить время зря в компаниях и выяснять отношения. Незачем пропадать часами на улице в окружении не пойми кого и возвращаться под рассвет, не дай бог, в нетрезвом состоянии. Шмидт отгородил его от этого. Вальтер никогда не одобрял столь божественного восхваления своей персоны, с причиной и без взращивал посреди диалогов корень разногласий и по прошествии последнего конфликта напрочь отгородил себя от внимания отца. От опеки, от звонков. И если еще месяц назад был готов разорваться от мысли, что ему придется обрести самостоятельность в интернате, то теперь, глядя на крошечные аллеи и ажурные решетки древесных беседок, впервые за долгое время чувствует спокойствие. Раньше, по пробуждении, его уже могли ждать учителя в соседней комнате и с терпением наблюдать, как во время занятий непослушный рот сначала прожует колбасу, прежде чем ответит на вопросы параграфа. А теперь задача соблюдать школьный устав станет испытанием. Но не таким тяжелым, как попытки заводить знакомства. Друзья были и ранее. Все они тотчас пропадали, когда Вальтер приводил их домой. Карл ведет его туда, сам не знает куда. Несколько раз теряется во времени и спрашивает у мимо шествующих учителей о возможности заселения. Те фамилию новобранца слету узнают и забирают старика в здание на выявление дальнейших указаний. Отец очень постарался. Настолько обиделся, что даже не посчитал лишним стереть фамилию своего сына в списках на зачисление и предписать ему выдуманную. Майер. Вальтер долго и громко смеялся, когда узнал об этом, рвал листы и разбивал вещи с надеждой, что это поможет ему избавиться от гнева. Поначалу принял как за оскорбление и без конца метался по комнате в поисках утешения, пока не ощутил облегчение от расторжения кровных связей. Фридеманн Шмидт по школьным документам ему больше не родственник. И никто в этом месте об этом не узнает. Прежнее восхваление от окружающих только из-за статуса родителя больше не повторится. Вальтер ждет Карла на лавочке, внимательно рассматривая школьное здание: колонны отличаются скромными декоративными украшениями, они тонкие и включают в себя бегущие скульптурные вырезы. Проложенная каменная тропа — безупречный рай для перфекциониста, подходит точно в цвет и нисколько не уступает в аккуратности. И цветы. Вальтер снова охает, утопив чих в локте. Над ухом пилюкает пчела. Наверное, та же. С внешней стороны «Medulla» ничем не отличается от фотографий на официальном сайте. И выглядит совсем не так, как ее описывали недовольные родители. Чистые сады и пышные цветы украшали подстриженные газоны. Никакого мусора и ржавой воды в фонтане. Успел ли это отец постараться? Карл выходит к нему спустя пятнадцать минут. Его аномально тяжелые коробки остаются внутри, а сам он держит в руках карту местности и документы. Они вместе снова идут куда-то. Вальтер и не стремится спрашивать, пока перед глазами не возвышаются мельтешащие домики, крепко налепленные к друг другу. Вместо одного общежития ученики живут в отведенных корпусах с личной ванной по три человека. Все они одинаковые, желтые, но с разным порядковым номером. Тропа расходится к каждому и обрамляет их цветочными клумбами. И это место еще называют бедным? Чих. Карл с цоканьем всучает в покрасневшие от жары руки спрей-лекарство. — Дальше сам справишься? — морщинистая рука бодро хлещет по макушке. — Нет, — честно отвечает и брызгает в нос целебный флакон. Дурацкий вопрос. Как можно самостоятельно справиться там, где ни разу не был? — Да ладно тебе, тут пойти до сто десятого домика и распаковать вещи! — убедительностью по-прежнему Карл не блещет и уверенности не внушает. Вальтер кривится. — А ты? — Мне нужно отойти заполнить вот эти документы в кабинете директора, — старик предоставляет доказательства. — Ладно, — жмет плечами и прячет лекарство в рукав. — Я потом вернусь к тебе, — пытается успокоить Карл, вызывая легкое подобие улыбки. Да только она сходит с лица тотчас — сутулая фигура медленно испаряется в колючих кустах. Вальтер кивает самому себе и разворачивается, чтобы вдоволь наглядеться однообразных жилищ и понять, чем они отличаются. Куда идти, чтобы найти нужный дом, он не понимал. Придется сразу запоминать дорогу для последующего использования. Эти немыслимые закоулки напоминают лабиринт, где тупик везде один и тот же. Куда бы ты ни пошел, окажешься на том же месте, как во временной петле. Пот со лба рухнул на нос, Вальтер присаживается на свой же чемодан, измотанный поисками. Повсюду лишь промежуточные здания, а нужное для себя он так и не смог найти, как будто назло его новый дом удалили из реальности или внесли в маскировку, чтобы посторонние не ломились. Когда все-таки на обрывочном острове, окруженном, на удивление ручьями, а не кустами, удается разглядеть цифру «сто десять», Вальтер вскакивает с места и напролом мчится к своему чуду, едва не рухнув в воду. Десять метров, семь, четыре, два, ступени, дергает за ручку, открывает и…! И она не открывается. Тело с поражением валится вниз.

***

Дни на этой неделе были растянуты в невероятно мучительную для Якова историю. С самого понедельника начались удручающие проблемы. Одной из них стало то, что его вечерние прогулки после отбоя наконец были раскрыты. Идиотские камеры, расставленные практически по всей уличной территории не так давно за инициативой и спонсированием благородного обмудка с толстенным кошельком, который разбрасывал свои бумажки направо и налево, теперь мониторили каждое движение несчастных, попавших в это скудное место из-за нежелания родителей возиться со своими отпрысками. Парню вели трехчасовой душный монолог о дисциплине, непослушании, о том, как сильно он подводит коллектив и губит репутацию заведения. Успели даже погрозиться исключением. Только озвученные громкие слова были лишь блефом, и обе стороны прекрасно это осознавали. По итогу проступок вылился в санкции на свободное время в сторону рабского труда, заключавшегося в том, что в течение нескольких дней его заставляли заниматься уборкой палисадников вокруг главного здания. Занимался же Яков ухаживаниями за цветочками скудно. Лучше будет сказать «на отвали», посему через два дня он уже был освобожден от наказания. Вторым вопиющим случаем стало то, что один из новых проколов в ухе, по несчастному стечению обстоятельств, чуть не стал обнаруженным классным руководителем. Администрация школы с недавних пор рьяно пресекала любые видоизменения во внешности: необычная прическа, покраска волос, яркие украшения, татуировки и, что касалось Якова и ставило его в зону риска перед учителями, пирсинг. Сердце в пятки ушло в момент, который мог обернуться скандалом впоследствии, но одно чудо помогло ему спастись. В момент перед разоблачением Яков незаметно стянул с себя ненадежно державшееся кольцо с уха. Сдергивать украшения с незажившего места, оказывается, малоприятно. Сегодня же необходимость увиливать от проблем благополучно отпала. В основном потому, что настал выходной. Часть одноклассников регулярно разъезжалась по домам, часть оставалась слоняться без дела на улице или на спортивной площадке. Занимать себя на территории интерната было нечем, поэтому большинство скудно довольствовались тем, что есть. Яков предпочитал находить дела поинтереснее, чем физические нагрузки. Уделял время научным статьям об органической химии из библиотеки. Казалось бы, спокойное, полезное занятие, неспособное оказаться чем-то, что может доставить хлопоты. Да вот только выносить книги за пределы книжных стеллажей категорически запрещалось и каралось запретом на посещение кладезя знаний на последующий месяц, а при повторении запрета срок бесчеловечно увеличивался в два-три раза. Нехорошо, конечно, если Яков вдруг попадется на такой ерунде, но за все годы проживания здесь его еще ни разу не поймали на содеянном. Копошение у двери заставляет дернуться от неожиданности и перевести внимание на неестественно возникший звук. Яков снял наушники, и едва различимая музыка окончательно померкла на фоне его осторожных телодвижений. Спустя несколько секунд жмущего в груди напряжения приходит здравое осознание, что резкая реакция на обычное дерганье ручки была излишней. Тревога ложная, и парень выдыхает сдержанно, будто вот-вот готов взорваться, когда звуки скоро растворяются в гнетущей тишине. Но прежняя умиротворенная картина, которую нарушили шумным действием снаружи, так и не восстанавливается. Будучи отвлеченным негуманным способом от своего занятия, парень задается логичным вопросом. Зачем кому-то ломиться сюда, в забытое всем миром место, да еще и в выходной день? И кто это мог быть? Силуэт Оливера всплывает в сознании одним из первых как самый вероятный кандидат, однако сосед по комнате со стопроцентной вероятностью и ни при каких обстоятельствах не мог сейчас находиться за дверью. Этот обалдуй неизменно таскал ключи с собой и, кажется, ни разу за совместные годы проживания не терял их. Тем более в воскресные дни регулярно покидал интернат, чтобы вернуться домой, как и добрая половина учащихся заведения. Яков каждый раз радовался отсутствию назойливого соседа. В одиночестве свободно открывалась возможность заняться своими делами без пустых порицаний, советов и пристально следящего за каждым неверным действием взгляда. В таком случае, Элиас? Тоже нет. Паренек чересчур воспитан для того, чтобы так просто начать измываться над дверной ручкой, предварительно не постучав, к тому же поводов наведываться в сто десятую у него не было. Окончательным аргументом не в его сторону становится беспочвенная ложь Якова, гласящая о том, что в эти выходные он наконец съездит в родной дом. Веской причины на вымысел хоть и не было, но маленькая деталь гарантировала спокойные часы одиночества, тишины и покоя. И все же, вопрос с личностью остается нерешенным. Кто-то из «почтенных» одноклассниц? Кто-то из учителей? А может, просто дети из соседних домов балуются? Яков продолжает глазеть на дверь со второго яруса кровати. Щурится, старается повторно вслушаться в шумы за дверью, но занятие не несет никаких плодов и оказывается тщетным. А впрочем, если так подумать, не так уж это и важно. Все равно он не собирался открывать. Незваные гости сейчас не нужны. Пусть уходят. Куда-нибудь. Парень наушники надевает, но одно ухо на всякий случай оставляя открытым для прослушки звуков извне.

***

Развалив по разным углам ноги у самого порога, Вальтер еще какое-то время тухло маринуется под пеклом, в бреду и наяву принимая всю тяжесть неудачи на себя, отступившись от соображений и понимания, какие последствия на него будут оказаны после. Палящая жара закрадывается под ворот, душит горло ошпаренными лапами и нарочно вьется вокруг незащищенных ног. Открытые лодыжки на веки вечные срастаются с деревянной лесенкой, а потом дергаются в безуспешной попытке отлепиться. Обессиленные мышцы от недавней физической нагрузки разбухли и обрели массу в два раза больше естественной. Или это только так казалось, потому что тяжеловесные гипотезы предпочли отдалиться от дымящейся черепушки и уплыть в ближайший ручеек. Неприятно зудящие виски предвещали скорую потерю сознания, но Вальтер тут же старается прервать ее тем, что допивает остатки воды в бутылке. Нужно взять себя в руки и дождаться Карла. На что тот вообще рассчитывал? Что в дом можно будет попасть без ключей? К счастью, барак расположен в тени, и ситуация не обретет приговорочного летального исхода, как могла бы, будь все немного иначе. Шустрый прудик не замолкает, словно альтическим тоном призывает заглянуть в собственное отражение и с головой занырнуть по самую шею, если не всем телом целиком. Вальтер довольствуется случаем развидеть его с расстояния и не очень-то понимает, о чем журчит мутная вода, пытающаяся до него что-то донести. Вспотевшие ладони трут веки до покраснения и разминают затекшие щеки. В чувство не приводят, наоборот, ухудшают положение: глаза слезливо заморгали, старательно избегая лишних выделений. Вальтер с трудом встает, пошатывается, падает, держится за голову, мотает ею, зажмурившись, когда в ушах начинает расторопно шуметь, а глаза не видят ничего, кроме темного полотна. По макушке отбивают ритм высокосортного марша, и рвота ожидаемо подскакивает к раненому подбородку. Трясучий гундеж продолжается до тех пор, пока в сторону ручьев не дует долгожданный арктический ветер. Наконец-то. Становится куда лучше. Вальтер приходит в себя не сразу, для этого понадобились дополнительные секунды под струями шелкового дуновения. Форточка с задней стороны барака громко хлопает и в эту же секунду кем-то закрывается. Здесь кто-то есть? Или это галлюциногенные последствия уличной прожарки? Если так и окажется, то придется вернуться на место или пойти в школу поискать Карла, а если внутри действительно кто-то есть — ближайшие несколько часов погрянут в бесконечном, по меркам сегодняшнего дня, сне. Вальтер обходит домик с задней стороны и заглядывает в окно, пошатнувшись влево. Там точно кто-то есть. В комнате немного мебели: три стола, одна маленькая тумба в левом углу, громоздкий шкаф и двухъярусная кровать у ближайшей стены, с которой свисают неподвижные ноги. Вальтер стучит в окно.

***

Прохладный ветер в комнату залетает сквозняком, и Якова бросает в дрожь. Распахнутое настежь окно оказалось виной проникновения морозного воздуха в помещение. Приходится покинуть свое укромное местечко на время, чтобы устранить причину дискомфорта, но стекло вдруг из-за того же противного ветра снаружи решает отличиться своими чудотворными навыками хлопать по раме. Удар произошел громко, звучно и резко, заставив Якова поволноваться за сохранность окна, однако, никаких трещин не заметив, быстро приходит в себя и закрывает назойливое окно, окинув за ним пустующий зеленый участок с жухлыми цветочками беглым взглядом. Парень с беззвучным фырканьем возвращается на второй ярус кровати, занимательная книга опять в руках оказывается. Страницы перелистывает, желая продолжить на месте, где остановился до начала буянства окна, и шелест бумаги тихо заполняет комнату. Но его перебивает бесцеремонно возникший шум, не принадлежавший никому и ничему, что находилось в помещении. Легкому постукиванию по стеклу Яков все никак интерес уделять не хочет. Ну же, попытайтесь представить, что здесь никого нет. Зачем так настырно вламываться в дом? Украсть что-то? Из ценного здесь только груда учебников, телефон и музыкальный плеер. Реагировать на попытки настырного незнакомца войти Яков абсолютно не желал, ему было неинтересно водить любезные разговоры. Внимание опять перетекло к словам в книжке.

***

— Я вижу, что вы здесь, — не выдержав сухого игнорирования, вылитого без маскировочной нотки, Вальтер прислоняется губами к приоткрытой проплешине в сквозняке. Выветренный жар расходится по ногам. — Откройте, — требовательно приказывает и сотрясает стекло нетерпеливым хлопком. Нечеткий силуэт сдается, спрыгивает с кровати и подходит к окну, широко его распахнув. Неизвестный парень по ту сторону похож на зверька из печки, застрявшего в трубе по своей же неосторожности: разросшиеся круги, предположительно, от недосыпа, вокруг его темных глаз походили на порох. Он складывает руки на подоконнике и наклоняется ближе. — С чего вдруг я должен тебе открывать? — размеренно и с открытой едкостью произносит. Яков щурится неодобрительно, взглядом испытывая парня на прочность, будто пытается выявить мотив неоднократной долбежки в двери и окна по одному внешнему виду стоящего парня. Лицо его выглядит чересчур знакомо и, кажется, всплывают очертания до боли знакомой личности в голове, из-за чего уголки губ расплываются в едва заметную ухмылку. — Я тут живу, — смочив губы, пырчит Вальтер и указывает подбородком на увесистые чемоданы пред собою. — В таком случае тебе стоит переехать. И хотя бы обзавестись ключами, чтобы слова звучали убедительнее, — улыбка лишь шире становится. Вальтер хмурится. Его новый сосед не слишком уж приветлив. Вести переговоры в текущий момент не хватало сил, как и разбрасываться нетолковыми любезностями, которые тут же утонут в ехидной злой улыбке. Впрочем, багаж можно и оставить снаружи до прихода Карла. В голову приходит гениальный план. Вальтер для виду пошатывается назад, будто бы от жары у него перемкнуло мышцы, а затем запрыгивает в распахнутое окно и налетает на безымянного парнишку с чумазым лицом. Тот успевает отпрянуть от подоконника на некоторое расстояние, вот только попытка спастись от налета все же не оказывается действенной. Он пошатывается, теряя равновесие, и утягивает нападавшего за собой. По неосторожности оба неуклюже валятся на пол, и тушка сожителя оказывается прижатой к полу чужим телом, однако он долго не терпит: тут же скидывает с себя Вальтера и наседает сверху, чужие руки крепко перехватив, чтобы не получить упрямого отпора. — Ты что себе позволяешь, а, немо?! — вскрикивает возмущенно и, сильнее чужие запястья пальцами сдавив, в доски вжимает. — Отпусти меня! — Вальтер отбивается, оказывает сопротивление и дергает ногами вверх, старательно сбрасывая с себя самопровозглашенного наездника. Больно шлепнувшийся затылок затерялся в мозговой встряске, и вернуть себе прежний фокусированный анализ зрительного восприятия больше не удается: сосед-енот крепко-накрепко вцепляется в кисти рук и парализует бунтовство верхней части тела. Неподъемная стопа промахивается, попытавшись зарядить в спину упрямого ковбоя. Войдя в кураж, Вальтер порождает в себе зверскую затею — резко вскочить с деревянных половиц, удерживая на себе тельце, а затем выбросить его на одну из близ стоящих кроватей. Только… времени на примирение уйдет слишком много, а Карл ведь может в любой момент возвратиться. И если он увидит хотя бы один намек на возникшее разногласие между Вальтером и кем-то еще, то мигом вспылит и начнет тираду возмущений. — Отпусти, говорю, будут проблемы! Я серьезно! — из всего своего плана он выполняет единственный пункт — продолжать пинаться. — Ты что, угрожаешь мне? — сожитель улыбается расплывчато, продолжая упорно блокировать движения Вальтера. Активные, но в то же время нелепые старания отбиться не оказывают должного влияния. Некоторые пинки по спине все-таки прилетают, но, судя по всему, никакой боли не причиняют. — Я не угрожаю! — выкрикивает и давится острым засушливым кашлем. Пыльный клубок восстал в середке гортани, не позволяя в открытую верещать. Наверное, оно к лучшему, Карл, возможно, уже близко. Он не силен в ориентировке, а указывать нужный путь визгливыми жалобам неразумно. — Угомонись и представься. — Вальтер я, — вырывается наскоро по окончании реплики, когда чувствуется, что хватка непосильная на запястьях ослабевает. Он легонько толкает неприятеля на пол. — Зачем ты меня схватил? Мне лишь нужно было зайти. — Для этого необязательно бросаться на людей. Сомнительные у тебя оправдания, — дотошный сосед долго на месте не засиживается: поднимается с холодного пола поспешно и стряхивает с одежды невидимую пыль. Фыркает и ставит руку в бок. — На кой черт ты сюда сунулся? — Ты не пустил меня. Я же сказал: я тут живу. — Ну где же твои ключи, «соседушка»? — безымянный подступает ближе, презрительно рассматривая Вальтера, что все еще валялся на полу. — Здесь живет всего два человека. Умеешь до двух считать? — щурится, зло улыбаясь. — Первый уже находится здесь, и он бы обязательно узнал своего почтенного сожителя, если бы тот вдруг объявился, — язвительно излагается и будто намеренно дерзит. Вопросы потрошат заседательный круговорот раздумий, выбивая из равновесия. Они проносятся единым эхом сквозь воспаленную ушную раковину, теребят тяжелые веки и выводят наружу кратковременное головокружение. Ничего, отвечать необязательно, скоро придет Карл, и если еноту очень захочется, он сможет поговорить с ним тет-а-тет и разузнать все, что пожелает, лишь бы спокойно заснуть этой ночью. Вальтер отводит глаза в сторону, на двухъярусную кровать, покуда одиноко вылеживалась раскрытая книжка. Сосед не был занят чем-то срочным или безотлагательным, чтобы не позволить себе извернуться и проделать два оборота в замке. Рядом с двухэтажной кроватью стояла еще одна, но уже обыкновенная. Одиночная. — Ты же слышал меня. — Нет. Не слышал, — руки на груди гордо складывает. Вальтер еле как на ноги поднимается и молчком плетется до оконной рамы. Оттуда, что есть силы, выуживает сумки и полновесный чемодан. — Где не занято? — между делом спрашивает и держится за голову. Сосед беззвучно поднимается к себе, на верхний ярус кровати, укладывается на подушку и руку за голову кладет, книжку в руки взяв. Краем глаза поглядывает за мельтешением снизу. Хмурится, пока наблюдает, но на разговор, кажется, его больше не тянет. Берет наушники и на одно ухо надевает. — За дверью, — отвечает скупо и, не отрывая больше взгляда от книги, перелистывает страницу. Прошла только первая половина дня, а на скоротечном досуге, удачно сложившемуся, между прочим, благодаря разлюбезному долгожданному уединению, уже посчастливилось завести неприятеля. Вальтер наказуемо скребет покрасневшую шею, одновременно и ругая себя за неблаговидные манеры, о которых отец ни при каких обстоятельствах не должен разузнать, и возрадуя за достижение — невыполнимой, как думалось ранее — цели заселения и победоносного уворота от скверного характера «всеместного» выскочки. Обладает ли таким статусом его сосед на самом деле, безызвестно, однако таким званием его окрестит сам Вальтер в ближайшем будущем под церковным куполом и сбродом ненавистников, если все их контакты продолжат вестись по враждебному сценарию. Благо, что енот стереотипную ассоциацию о себе рассеивает неожиданным молчанием — тотчас успокаивается, когда ответа не следует, не спорит и не лезет больше с подковырными вопросами. Что ж, в таком случае легче будет отречься от его существования в этой комнате. Вальтер подходит ко второй кровати, у стены, в отличие от той, что стояла у окна, она имела всего один этаж и прекрасно воссоздавала ощущение мнимой изолированности от других жильцов. Но был один минус: на ней уже кто-то живет. Об этом вещают хлебные крошки, раскиданные у самого подола и наскоро впихнутые под щель, словно кому-то когда-то это помогло от них избавиться, и небрежно налепленные полароидные снимки, возвышенные над тумбой. На одном из них во весь рот улыбается высокий парень с массивной челюстью и нежно заправляет прядь за ухо излишне напудренная девочка. Вальтер рефлекторно посмеивается, представив, как его второй сосед радостно крепит эту фотографию на стенку. Другой кадр представляет собой кучку разноперстных незнакомцев, восседающих на партах с пышными букетами, и даже мелькает недовольный напыженный сосед-енот с пригорюненным выражением лица. Край глаза чувственно ловит его движения позади себя, однако тот ответной заинтересованности не выражает. Оказывается, у него немало друзей. Карл вваливается в дом с воспроизводимой инерцией апокалиптического взрыва и первым делом беспокойно интересуется, почему вещи еще не лежат по своим углам и отчего у Вальтера нездоровый красный вид. Тот объясняет это тем, что в комнату было невозможно попасть без ключей и ему пришлось около получаса ждать божьего снисхождения у горячего порога, пока не пришел сосед. Кивком головы указывает на неподвижную фигуру на втором ярусе кровати. Карл косится на него понимающе и с приободряющими лозунгами о хорошем отдыхе перед началом учебного дня кладет копию ключа с нумерным знаком на стол, а затем уходит, пообещав зайти вечером. Яков сверху молчит еще какое-то время, снова шумно страницу перелистнув. Обдумывает услышанное, взгляда от пожелтевших страниц не отрывая. — Это твоя нянька, господин Немо? — хмыкает, не ожидая ответа. Новый сосед показался не особо разговорчивым, но вставить свои пять копеек Якову хотелось. «Нянька»? При всем желании не реагировать резвый оскал баловливо сползает набок. Вальтер прячет позабавленный смешок между склеенными, как у кукол, пальцами, касаясь черствых губ. Карла кликали по-разному. Путали с отцом, дедушкой, боготворили до статуса бравого опекуна и даже смели обзывать его немолодой вид ироничным рангом «телохранитель». Старик с юмором отвечал, что он всего лишь учитель или друг семьи, что, впрочем, имело в себе высокое достоинство. Но удивило даже не то что сосед постремился за ними понаблюдать и подметить мелочи — он с самого начала воссоздал себе образ зоркого франта — а то, что без стеснения снова заводит диалог, несмотря на неприязнь. — Меня зовут Вальтер, — напоминает ему на всякий случай. — Это Карл, он мой преподаватель, ну, теперь наш, — а затем, недолго подумав, скосил голову к первому ярусу и за ручку подкатил к кровати шумный чемодан. — Я понял, Немо. Немо Шмидт, — снова страницу шумно перелистывает. Поток электронов всплыл по коже единым стадом, перемыкая друг друга сумбурным ритм и сталкиваясь в бесформенной пыхтющей кучке, как при незапланированном взрыве. Фаза колебаний ненадолго застает врасплох подрасслабившийся организм, а теперь с удвоенной силой заправляет неспокойные пластины внутрь нервов, вызывая панику. Бесчисленное количество ломаных линий и вьющихся спиралей перевязывают кисти рук в манере упругого окостенения, и Вальтер, затаив дыхание, не может изречь ответное нападение в ближайшие секунд двадцать. Сделать вид, что не понял? Или попытаться разузнать? — Ты меня знаешь? — поднимает на соседа беглючие глаза. — А ты себя нет? — сосед хмыкает. Книгу в открытом виде кладет себе на грудь, обложку придавив худощавой ладонью, а вторую за голову кладет, забираясь пальцами в дымчатые волосы. Попробовав взять себя в руки переменчивым дыханием, Вальтер продолжает: — Откуда? — Я угадал, — расплывается в хитрющей улыбке, с удовольствием разглядывая растерянность в лице собеседника. — Не обманывай! — обуянный злобой, Вальтер гневно изгибает брови и пронзает верхний ярус колотым взглядом. Если бы по одному желанию можно было бы наслать сглаз одним только помышлением, то он бы не упустил момента расправиться с нахальной самоуверенностью ликующего соседа. Все мысли о том, что жилец мог оказаться неплохим парнем, беззаботно растворяются. — Кто сказал, что я вру? — тот невинное личико отворачивает к стене на несколько секунд, чтобы зевнуть, после чего возвращается и посмеивается легонько, глядя на сменившиеся вмиг выражение лица. — Потому что ты не мог угадать просто так! Откуда ты меня знаешь? Где ты меня видел? — не успокаивается, перетащив ладони на стальные поручни, соединяющие оба яруса между собою, и неутомимо тормошит кровать. Слышит, как сосед подскакивает и как пружинится под ним матрац. — Быстро говори. Или я залезу к тебе наверх, — Вальтер угрожающе вцепляется в древесину и потряхивает кровать в разные стороны. Шуточная маска спадает, сосед меняется в лице. — Я скину тебя, если твои немытые ручонки хоть одним пальцем коснутся матраца, учти. — Я тебя скину вместе с собой, отвечай, я считаю до пяти. — Ого, считать умеешь, — снова на смех переключается. — А папенька ругаться не будет, что ты здесь буянишь? — сожителю приходится сесть, ведь тряска нормально глядеть на взбунтовавшегося не дает. Вдруг склоняется в сторону Вальтера и ставит ему беспощадный щелбан по лбу, а после подальше к стенке отсаживается. — Угомонись. Что с того, что я об этом знаю? Больше Вальтер не терпит — слова об отце выводят из духовного баланса. Да кого из себя строит этот лоботряс?! И какое он вообще имеет отношение к тем делам, которые его никак не касаются! Неужели было так трудно начать знакомство с положительной ноты и не ехидничать, когда не просят, ни влезать ни во что! Если и знает, лучше бы помалкивал. Вальтер, как и обещал, взбирается по лестнице юрко. — Не твое дело, пять секунд прошло! — Слезь к чертям отсюда! — сосед хочет свои прошлые слова в исполнение привести, да только не успевает: резко чужие пальцы вцепляются ему в шею, сжимая ее неприятно, почти до хрипоты. Яков опешил. Замер, анализируя наспех сложившуюся ситуацию, а после звонким хлопком по чужому предплечью скинул с себя жгучую ладонь, что хватко устроилась на бледной коже. — Ты на голову больной? Придушить меня хочешь? — резко отрезает и потирает свободной рукой покрасневшее место, второй за корешок книги хватается, захлопнув её звучно. — Я сказал, слезь, иначе лично мне все постельное белье перестирывать будешь. Мне грязь твоя не нужна. — Сдался ты мне, я лишь хочу услышать ответ на свой вопрос, а ты меня, как следствие, игнорируешь, — Вальтер не умолкает, но послушно просьбу исполняет. Он перетекает с кровати на лесенку и стоит ногами на металлических ступенях невысоко, но так, чтобы видеть фигуру пред собою. — Знаешь, для этого незачем бросаться на человека. Ты так все вопросы решаешь? — книгу в руке все не разжимает, чтобы быть готовым нанести удар, если психованный вдруг опять попытается напасть. — На пол встань. И отойди метра на два. Иначе я ничего говорить не буду. — Я тебя сразу предупредил, ты не послушал, — Вальтер с гортанным фырком спускается на пол, решив оставить уполномоченные неуместные комментарии при себе. Нужно решать все мирно, пока не поздно. — Ну? — косится выжидающе, стоя практически у входной двери. — Загну. Уйди, — как ни в чем не бывало сожитель снова книгу раскрывает и утыкается в её содержание. Вальтер вздыхает благочестиво. Терпи, терпи, терпи. Пусть не говорит. Пусть ничего не говорит. Неважно, знает или нет. Абсолютно неважно. Это знать не нужно до тех пор, пока он не растрепает сплетни каждому встречному. Если вообще был на это способен. — Я откушу тебе язык, если ты это кому-то расскажешь, — и больше к соседу не пристает, уйдя в забвение нижнего яруса. Ну, если удар по койке можно так назвать. — Почему я не должен рассказывать? — отвечает ему через минуту, швырнув вниз фантик из-под подушки. — Потому что я тебе так говорю, — Вальтер поднимает с пола обертку и засовывает ее соседу в свисающий рукав. — И что? Для меня это не аргумент. Я по всей школе сплетни пущу, если ты нормально не объяснишься, Немо, — швыряет фантик на пол. — Я тоже пущу, — внезапно изрекает с усмешливым тоном. — Оказывается, увидеть тебя близко было очень полезно. — Ну и ну. Имени не узнал, а уже что-то выдумал. И что ты скажешь? — О пирсинге на твоем языке, — цедит, не высовываясь из-под своего яруса и замолкает на какое-то время. — Правда хочешь, чтобы я теперь узнал твое имя? — О чем ты? — насмешливо произносит, однако даже сквозь эту мнимую самоуверенность слышно, как голос, да и он сам, напряглись. — Ни о чем, — злорадствует тихонечко с закушенной полуулыбкой, пока вещи из чемодана в идеальном порядке складывает по цветам и по частоте использования. Ну что, сосед, не один ты тут терпишь приступы неврозника. — Просто к сведению, что уже завтра я попаду к вам в класс, а потом, через неделю, приедет мистер Шмидт. — Ты со мной спокойно поболтать решил или намекаешь на то, что собираешься всем растрепать невесть что? — веселое настроение окончательно сметается в прах, и на смену ему приходит тошнотворная тревога. Немо правда заметил, раз так уверенно об этом твердит. Яков обложку книги сжимает болезненно, по неосторожности помяв несколько страниц. — Я не собираюсь ничего никому рассказывать, если ты об этом, — спешит Вальтер приободрить его. — Я надеюсь, что ты тоже не собираешься. Понимаешь, к чему веду? Слова из уст мальчонки звучат слишком фальшиво для того, чтобы быть правдой. Яков искренне сомневался в подлинности услышанного. Импульсивный настрой соседушки заставлял сомневаться в его вменяемости, поэтому и свято полагаться на искренность, кажется, было бы безрассудным решением. Сейчас он думает эдак, завтра — по-другому. Но Яков решает не допытываться до истины, чтобы хуже в очередной раз не сделать. В этот раз действительно стоит заткнуться. Или хотя бы попридержать острые комментарии. На время. — Я все еще не понимаю, к чему это утаивание. Правда все равно вскроется в течение месяца, а то и меньше, — вдруг наверху что-то зашуршало. — Не вскроется, — осаждает его Вальтер и стремится заглянуть наверх, наконец показываясь. — У меня другая фамилия в списках, — зачем-то делится. Яков шоколад кусает, взглянув на Вальтера, что снова высунул свою морду. — Зачем? Почему тогда и имя не поменяли? — и вдруг снова улыбается. — На «Немо». — Что ты пристал к этому «Немо», я похож на рыбу? — в непонятках метается. — Или на капитана Немо? — по взгляду, второй ему явно понравился больше. — Это латинский, неуч, — щурится, от плитки шоколада снова кусок отламывая зубами. — Меня Вальтер зовут. — Да понял я уже. Ты мне еще десять раз повтори, чтоб наверняка, — Яков цокает показушно, к стенке спиной прижимается. Въедчивый начинал раздражать своими идиотскими фразочками. Ясное же дело, что, зная настоящую фамилию, человек будет знать и имя. — Видимо, не понял, раз не называешь правильно, — препирается Вальтер и снова пропадает внизу. Шуршит молнией на чемодане. — Как тебя зовут? Яков вздыхает тяжело, на окно взгляд переводя, чтобы не глядеть на этого безнадежного тугодума. На вопрос абсолютно отвечать не хочется. Яков шоколад жует, томит с ответом какое-то время. Хотелось помучить дурного расплывчатыми ответами. — Я забыл, — кусает плитку опять. Вальтер закашливается в нелепом смешке. — Придурок, — кидает соседу наверх обертку кокосового батончика. — Давай я тебя назову как-то, хочешь быть Твилси? — О господи, ты что, серьезно? Звучит как кличка для животного, — либо Немо не блещет оригинальностью, либо у него настолько паршиво с юмором. Хотя первое никак не противоречит второму. Парень сбрасывает обертку вниз. Еще и свою добавляет. — Ты прав, так звали крысу Карла, — возвращает ему уже три фантика. — Могу предложить Лю. Это уже имя моей собаки. — Не повезло Лю с хозяином, — на пол все скидывает, решая закончить перебрасывание мусора по кроватям. — А мне с соседом, — Вальтер подбирает скинутые фантики и, больше не намереваясь их наверх возвращать, кидает в урну. — Зови меня Яков. — Это твое настоящее имя? — Может быть. — Я видел тебя на фотографиях, — ладошкой указывает на тумбу, когда возвращается, а затем садится на узаконенное место для продолжения разбора вещей. — Там ты улыбаешься реже, чем в жизни. Как ни посмотрю на тебя, вот-вот рот треснет. У тебя с соседом хорошие отношения? — Нормальные, — валится на кровать спиной и прячет руки за головой. Уголок Оливера зацепил новенького, что совсем неудивительно, ведь это место, кажется, являлось самым ярким из всей сто десятой. Яков брезговал и раздражался подобным вещам, упорно твердил, что они лишь захламляют комнату. Но при этом его собственный рабочий стол, стоящий почти под окном, у спинки двухъярусной кровати, обычно был завален учебниками и обертками от сладостей. Оправдывал парень беспорядок умело, мол, учебниками он пользуется регулярно, а фантики… Просто фантики. Раз в несколько суток, а то и несколько раз за день, он все-таки выбрасывал их, но к вечеру картина стабильно возобновлялась. Комментарий об улыбке заставляет ее тут же спрятаться за хмурым выражением лица. Брови к переносице сводит, сухие губы секундно поджав, чтобы смочить их. Действительно, что ж он так развеселился? — А с теми ребятами? — Вальтер заинтересованно выглядывает, но Яков уже на него не смотрит: палит в потолок. — И с теми ребятами нормальные, — лицо морщит в неприязни. Думать о людях сейчас совершенно не хотелось, хоть Немо и пытался продолжить мусолить эту тему. Гнусные физиономии и без того регулярно по пять дней в неделю мозолили взгляд, в выходной хотелось по возможности насладиться одиночеством, а не напрягаться, вспоминая о них. Яков глаза закрывает. — Вы на многих фотографиях вместе. Это твои одноклассники? — Нет, рыбки в аквариуме, похоже ведь, — фыркает носом. — Что за тупые вопросы? — Ранее ты вел себя изворотливо, а сейчас я могу поговорить с тобой. — И что мешает мне продолжить себя вести так? — Не знаю, ты же не ведешь, — Вальтер собирает с кровати выложенные вещи и плетется до шкафа, сразу открыв нужную почти пустую дверцу. — Тут миниатюрная коробка лежит, она чья? Слова о коробочке сначала в секундное недоумение приводят. Но вдруг Яков, резко вскочив с возгласом «не трогай», спрыгивает с кровати и подлетает к Немо мгновенно. Коробку бесцеремонно выхватывает, и в ней лязгает что-то металлическое. И этим «что-то» оказывается ничто иное, как сережки для пирсинга, небрежно брошенные в пустующий до этого несчастного момента шкаф. До поры до времени это место было надежным тайником, ведь, кроме самого Якова, туда никто не заглядывал. С приходом нового соседа скапливалось все больше и больше неприятностей. — Это второго соседа. Оливера. Он попросил не трогать, — глядит в немом молчании какое-то время на собеседника, после чего отходит и коробочку швыряет себе на стол, где она скрывается за грудой однотонных учебников. Плечами пожав, Вальтер тут же подозрительно щурится на выдвинутое оправдание насчет пластмассового кейса: — Конечно.