Фенилэтиламин.

Дождливый октябрь постепенно сводился к последним числам, ведя за собой неизбежные похолодания и морозную слякоть. Вслед за ним дышали в спину и итоговые контрольные работы за первую четверть, грозившиеся нелестными оценками, что портили общую картину успеваемости многих несчастных школьников. Суматоха к концу промежутка учебного времени трепала нервы как детям, у которых «с пустого места», по их словам, скапливалась куча неизвестных долгов и проваленных аттестаций; так и учителям, у которых и без жужжащей дюжины учеников под ухом с требованием дать им дополнительные задания для исправления общей картины, работы наваливалось выше крыши. Единственными, кого вопрос успеваемости по большей части никак не задевал, были старшеклассники. С недавних пор система оценивания в некотором роде изменилась, перейдя на более объективный лад, и контрольные вместе с выставлением оценок должны были начинать тревожить их лишь к концу полугодия, до которого сейчас, казалось, времени достаточно, чтобы изменить учебные показатели в лучшую сторону. Однако и старшие классы наверняка возьмут свое, опомнятся лишь к последней неделе, когда что-то менять будет проблематично или вовсе не возможно. Якова это никак не волновало. Успеваемость с последних пор, к его же удивлению, стабильно шла на улучшение. Неизвестно, что на самом деле на этом факторе сказывалось больше — его необузданное желание узнать все тонкости любимых школьных наук, уделение каждой свободной минуты собственным конспектам или вынужденное желание проводить все свободное время в библиотеке для избежания болтливой и неугомонной компании соседа. Со стороны казалось, после последнего яркого инцидента тот стал липнуть еще больше и болтать с ним не на отведенные быту темы, словно старался узнать ближе непреклонного к общению соседа, однако тот встречной инициативой не отвечал, переходя на острые колкости в индивидуальной манере. Пожалуй единственное, о чем ему действительно хотелось расспросить Немо, это перепавшие на его долю последствия пирсинга. Что ему на это сказали? Как долго его ругали? И ругали ли вообще? Получил ли он по-настоящему серьезное наказание после диковинной выходки? Неоглашенные вопросы Якова так и остались таковыми, поскольку после нескольких попыток завести разговор на основе этих вопросов, Немо сразу отнекивался и нелепо пытался переключить внимание на другую тему. Яков был недоволен, так и не выяснив все острые детали семейного конфликта, остававшегося для него чем-то отчужденным, но вслух свое негодование не выносил. Он ведь не бестактный хам, не уважающий желания собеседников оставить личное неозвученным, в отличие от некоторых. Время близилось к шести, и солнце за окном постепенно меркло, расплываясь в холодном закате. Яков собирался выходить из дома. Он в ванной красовался перед зеркалом. Вязаный однотонный шарф сперва вокруг шеи плотно обмотал поверх пальто, поправил раз, второй, тяжело вздыхая. Что-то определенно было не так, но он отчаянно не мог понять, что именно его так напрягало. Разбираться не хотелось, поэтому с характерным цыканьем он попросту накинул бежевую ткань на воротник, перебросив половину через плечо. Яков еще некоторое время пристально всматривался в собственное отражение хмурясь. К зеркалу приблизился и, смочив руку в воде предварительно, поправил несколько торчащих прядей волос, как вдруг телефон едва уловимо отдал вибрацией в кармане. Всплывающее окно уведомлений продемонстрировало одно новое, полученное меньше минуты назад: «Руф сказала, что если ты сейчас не придешь, то она натравит на тебя Вагнера за прогулы. Поторопись.» Адресантом был не кто иной, как Хельга. Яков глаза закатил на содержимое сообщения и тут же ретировался из ванной комнаты. Хельга была одной из немногих личностей, типаж которой Якова в общении практически не отталкивал. Играли ли в этом роль ее флегматичный характер или схожая с Яковом безучастность в жизни окружающих — неизвестно, но, тем не менее, иногда перекинуться с ней парой фраз он был совсем не прочь. И не особо важно, складывался ли их диалог на тему учебы или чего-то отстраненного от происходящего в моменте. Разговоры оказывались легкими и непринужденными, лишенными напряжения и излишней формальности. Хельга умна, но, пренебрегая заучиванием школьных предметов, которые, по ее мнению, никакой существенной роли в ее жизни не сыграют, ответственным подходом и особой любовью к учебе не отличалась. Однако ее оценки были прямо противоположны знаниям, что не раз откровенно поражало и совсем слегка бесило Якова. Потакая своей бесконечной лености, Хельга иногда просила его выполнять за нее объемные домашние задания. Естественно, в долгу Яков никогда не оставался, и девушка щедро поощряла его либо денежно, либо вещами, которые, как могло показаться сначала со стороны, ее труженика вовсе не интересуют. Например, в категорию таких необычных предметов входили кремы для рук. И входили они в этот перечень неспроста: кожа Якова часто сохла от постоянного взаимодействия со средствами для уборки, и даже перчатки не спасали всю ситуацию, поскольку даже после них он тщательно отмывал руки от остаточной грязи, заметной лишь ему одному. Яков окинул комнату взглядом, заприметив лишь читающего на кровати Немо. Оливер снова ускользнул на свое не многозначащее школьное собрание. Скудной и томительной бубнежки в этот вечер можно избежать. Парень хмыкнул. — Пыль протри, ты все равно ничем не занят, — Яков прошел к столу, чтобы забрать ключи от дома. Ключи со звучным лязгом металла легко ударились друг о дружку, поддаваясь легкому захвату руки, а в следующую секунду уже валялись на дне кармана владельца. Яков внимательным взглядом окинул свой полупустой, лишенный привычного вида, стол. Гора учебников и наваленных в кучу тетрадей была аккуратно разобрана, разложена по ящикам, а обертки от бесконечных сладостей были складированы в урне объемной горкой. Часом ранее на Якова нахлынула необъяснимая мотивация убраться. Необходимости в проделанном занятии он для себя не находил, но, кажется, догадывался, что сподвигнутой ролью в уборке могла сыграть усталость от постоянного обыскивания стола вдоль и поперек, чтобы банально отыскать ручку. И все же достаточно веским обоснованием Яков собственную неразбериху на рабочем месте не засчитывал. Списывал это на переизбыток свободного времени. Немо извлекает беспроводной наушник из левого уха и пальцем указательным Якова ближе подзывает, как бы упрашивая повторить указанное ему обращение. — Ты мне надоел со своими наушниками. Что ни скажешь, так ты вечно не слышишь, глухня, — недовольные высказывания попридержать Яков при себе никак не мог, уже из неясного принципа на ерунду Немо каждый раз отвечая индивидуальной колкостью. Однако жест руки на него действует. Яков ближе подходит и, становясь напротив соседа горделиво, руки на груди складывает. Немо, прижав к себе колени, отмахивается от него незанятой рукою, не имея вожделения принимать на свой счет сардонические причитания, и взгляда с разваленной книги не поднимает. Разбитый корешок в его ладонях подломился от некрепкого сцепления, приневолив вялые страницы скатиться по ногам. Глубокие выбоины на твердой обложке и стертая озолоченная надпись выражали поминальную древность избитых в своем использовании библиотечных антикваров. Аромат от книги шел запрелый, пыльный, почти деревянный. — Говорить громче надо. — Пыль в доме протри. И полы помой. Тебе полезно будет, — Яков вдруг корпус ниже склоняет, опускаясь на один уровень с Немо, и, без явственных на то предпосылок, щелкает его звонко по лбу. — Моя очередь была вчера, — отказывает тот негласно и вздыхает, собирая публикацию по кусками, как пазл. Жмурится вдруг и внимание свое наконец на Якова полностью переключает. — Куда это ты так нарядился? — улыбается удивленно, книгу тотчас в покое оставляя, словно в моменте теряя к ней интерес. Яков в недоумении бровь изгибает, одарив собеседника соответствующим взглядом, будто бы не понимает, о чем тот говорит. В полный рост выпрямляется, а левую руку в карман прячет, в следующую секунду глаза вдруг сощурив хитро. — А ты как думаешь, куда можно таким нарядным пойти? — он ухмыляется, глянув на наручные часы мельком. — На встречу собрался? — догадывается Немо быстро и вставляет левый наушник обратно в ухо. — Допоздна, попрошу, не задерживаться. — Ну слушай, это уже не от меня зависит. Все вопросы к дамам, — посмеивается легко, светлую прядь волос с носа смахивая в сторону. — Погоди, «к дамам?» — Немо высовывает на обозрение любопытную голову. Уголки губ Якова остаются чуть приподняты в улыбке, пока он до следующей фразы не доходит. — Пыль протри и пол помой. И не делай вид, что не услышал, второй раз это не сработает. Я ушел, — напоследок пинает Немо, носком едва задевая свисающую ногу с кровати. Немо ответно его стопой задеть пытается, но, к несчастью своему, достать не может. Его лицо нешуточно надувается в возмутительной искаженности, и для пущей убедительности он начинает махать руками. — Да я вчера убирался! Сегодня даже не моя очередь! Я думал, ты к Элиасу и Гансу пошел. Что еще за дамы? Я их знаю? Яков беззвучно шагает к двери, перчатки из кармана выудив. Надеть их еще успевает до того момента, как обувается. — М, наверное, ты их видел, — расплывается в хитрющей улыбке. — Да ладно тебе, не бери в голову, ничего важного, — и отмахивается от выброшенных якобы невзначай слов, рукой взмахнув подле себя и следом уже обе руки по карманам сунув. Яков прижимается спиной к косяку входной двери, вместе с этим внимательно наблюдая за разворачивающимся на кровати жестикулярным переполохом. — Ну кто? — прыжком проворным слезает Немо с кровати, за собою плед слезший поправив. — К Леманн пресс пересдавать? — улыбается несильно, глянув на Якова через плечо. — Почти, — хмыкает тот, продолжая утаивать истину своей намечающейся прогулки. В окно между тем мельком глядит. Фокусируется по большей части на пыльном тюли, отдающим ни то серым, ни то голубоватым оттенком. Надо срочно постирать. — Ты остаешься дома один, значит, сегодня убираешься ты. Не вредничай, просто иди и сделай это. — Да я всегда больше, чем вы, убираюсь! Зачем нам график, если мы его не соблюдаем, — скрючившись, Немо отворачивается. — Так ты и бездельничаешь больше, чем мы. Ты должен благодарить меня за то, что я нахожу тебе развлечения, причем совершенно бесплатно. — О да, — цокает, — спасибо, что вы с Оливером наконец обрели общее дело: скидывать на меня все обязанности по дому. — Кое-кто слишком прибедняется. — Давай признавайся, или я ничего убирать не буду, — гаркнув задорно, Немо отходит к своему столу и выхватывает из канцелярского стаканчика декоративный скотч и ножницы. Подает их Якову ручкой вперед. — Подержи. — Что-то мне подсказывает, что ты и без того убираться не намерен, — Яков берется за протянутые вещицы, осмотрев их со всех сторон. На Немо исподлобья глядит, пока тот со старинной книжкой в руках мечется и лепечет всякую ересь. Говорит так, будто превратился в несчастную Золушку, обреченную до конца дней в их сожительстве на вечное рабство и страдания. Сложенные в стопку, опавшие листы разбрелись по постели и, навалившись друг на друга, приняли неразберимую в своем порядке нумерацию. Немо страницы вместе с обложкой подбирает и следует к Якову. — У тебя не очень получается уговаривать, мотивируй меня, — он зачесывает челку назад и губы поджимает в слепых догадках. — Как мне тебя мотивировать? Могу тряпкой ударить, — Яков смеется задорно со своей же шутки, упуская из вида очевидно переменившийся с пустого места настрой собеседника. — Я сейчас сам тебя ударю, просто скажи, с кем встретиться планируешь, — почувствовав, как против воли хмурятся брови, Немо умолк в прозорливой неловкости от своих же слов. — Отрежь скотч. По чужому велению, Яков без лишних пререканий отрезает небольшой квадратный кусочек, хватается за него и прилепляет Немо на ладонь. Тот глаза на него поднимает испытующе и, бровь выгнув в белозубой усмешке, трогательный кусочек ему на лоб переклеивает. — Побольше отрежь, — пальцем указательным с треском по впалому корешку проводит. — Видишь, страницы какие длинные. Яков с недовольным цыканьем тут же отлепляет скотч одними ногтями большого и указательного пальцев, будто брезгует, и перекладывает его на рыжую макушку нелипкой стороной к волосам. Вдруг испугавшись за свою прическу, Немо подскакивает изумленно. — Да что ты делаешь! — отзывается надуто и шустро стягивает скотч с волос. — Да господи, сам бы тогда клеил, — Яков бурчит, цепляясь за край катушки. Растягивает ее на полоску приличной длины, кажется, в полтора раза превышающий высоту книжки, и отрезает, снова клея ее на руку Немо. Тот наматывает ее по контуру обуглившегося края и плавно прислоняет страницы к друг другу. — Не ворчи, режь еще. — Да кто здесь ворчит? Это ты меня доводишь, я уже опаздываю, — с недовольным видом Яков повторяет процедуру по обрезанию необходимого кусочка. — К кому ты опаздываешь? — продолжает настаивать Немо, берется за рваный край и переставляет страницы в легкодоступном порядке. Соединяет листы трухлявые, не торопясь в движениях. — К дамам, — Яков снова спиной к двери прилегает, руки по карманам сунув. Телефон гудит едва уловимо, уведомляя о череде сообщений, но из вида это на фоне собственной усмешки упускается. — Что ты заладил, скажи к каким, — пырчит Немо, сдувая со лба челку. — Держи книжку нормально, я сам приклею, ты с ней три часа возишься, — Яков лепит не особо ровно вдоль рванного временем места. — Она же старенькая, ты если будешь лепить неосторожно, она снова обвалился, — Немо отрывает легонько налепленный кусок и переставляет его по собственному усмотрению. — Что за книжка вообще? — Яков голову склоняет, рассматривая желтую рухлядь со стороны. — Да так… классика… С кем ты идешь? — Зачем тебе? — Яков с книжки переводит взгляд на Немо. Исподлобья глядит на рассерженную с пустого места мордашку, бровь изгибая в знаке изумления. — Интересно, — Немо губы в улыбке растягивает. — Ты говорил, что у нас друг от друга секретов нет. — А это разве секрет? Просто небольшая недомолвка. — В ответ ему улыбается, щурясь едва, будто что-то подозревает. Немо в ответ глаза сужает по-лисьи и волосы поправляет. — Ну так зачем она нам. Режь. — Режу, — Яков подозрительный взгляд с него спускает, снова переводя внимание на скотч. За ножницы хватается, отматывая ленту на необходимую длину. Немо навскидку приценивает чужое мастерство и, довольствуясь результатом, кивает одобрительно. — Сколько мне еще с этой книгой маяться? — он клеит кривые швы, сцепляя шарпаные страницы воедино быстро, но аккуратно. — Пока не склеим, мне эту книгу еще возвращать. Еще режь. — Ты сам ее, что ли, изорвал? Почему она такая разваленная? — Яков повторяет процедуру по отрезанию части мотка, склеивая драные листы. — Нет, ее до меня еще развалили и столько же потом чинили. Ну, она же видишь, с каких годов, — выказывает на обозрение тусклую обложку и вдруг хмурится. — Ты опять тему перевел. Да Яков, — возмутительно бросает Немо, щелкнув товарища по щеке. — Да Немо, — цыкает тот злобно. — Скажи, — Немо похлопал его легонько ладошкой по той же щеке. Отобрал кусочек и натянул привычно на преображенный корешок. — А ты мне что? — Яков фыркает на прикосновения. Головой мотает, чтобы ладонь чужую сбросить. Немо думает; ковыряет ногтем лоб. — Уберусь, — пожал плечами. — К Хельге я иду. Руф с ней, они меня ждут, — Яков ножницы ему в руки сует и разворачивается, хватаясь за ручку двери. — Иди убираться. Немо неравнодушно глаза вылупляет, вытягиваясь во весь рост в нерасторопном удивлении. — Руф? — переспросил он, едва не выпустив книгу из рук. Взгляд отвел пристыженно и рукой по лицу провел. Дверь едва распахнулась с тихим скрипом изувеченных петель, впуская холодный поток ветра внутрь дома. Резкая суетливость Немо, возникшая без ясной на то причины, у Якова вызвала недоумевающий взгляд из-за плеча: чужое хаотичное проявление не переставало его удивлять. Немо вмиг переменился и, заметавшись вдруг по всей комнате, обыскивая стол и шкаф, не давал никаких пояснений к своим взволнованным воскликам и действиям. — Точно! Руф! — Немо нервно улыбнулся сам себе. — Я забыл про Руф! — В смысле? О чем ты? — Яков остановился, так и не покинув комнату. Любопытство не обошло его стороной. Парень развернулся в обратном направлении, лицом к соседу, дверь не до конца за собой прикрыв. Немо ринулся к ящикам, тщательно и быстро перерывая их дно. — Я должен… — замялся. — Я должен… ааа… а… а… вот они! — руки его выцепили пачку не израсходованных тетрадей. — Я должен отнести ей новую канцелярию. Она попросила меня еще на прошлой неделе. Подождешь? — Я сам ей отнесу. С тебя уборка, ты мне уже пообещал, — Яков руки на груди складывает, нахмурившись вдруг. — Я не… — Немо в волосы целую пятерню запускает и трепает себя ненамеренно. Отходит к продолговатому шкафу, рыться принимаясь на неряшливых полках. — Я не могу… я в прошлый раз просил Оливера отнести, она потом ругалась, почему я к ней в гости не захожу. — Когда это ты просил Оливера относить к ней что-то? Я такого не помню. — Яков подозрительно щурится, всматриваясь в скрытый за дверцой шкафа силуэт. — Мне кажется, ты выдумываешь. — Потому что ты с нами на волейбол не ходишь, а у Оливера в это время собрание, — заключает Немо весьма уверенно. — Да можешь у нее спросить, было или не было. Он до верхнего угла дотягивается, откуда ему незнамо слепит излишне выстиранная экипировка. Уличная одежда в быту прогулок использовалась редко. В основном, ее заменяла школьная форма или спортивный костюм. — Ждешь? Нет? — выглянул Немо из-за дверцы, чтобы убедиться. — Господи, — Яков глаза закатывает на чужой вердикт, вроде как ставящий в неясной ситуации обоснованную и жирную точку. Зацепиться за четкие детали не удается. Но чувство упущения чего-то важного из виду его никак не отпускало. — Шустрее давай. Три минуты тебе на сборы. — Мало! — рявкают ему напоследок. — Пять — это максимум, — заключает он и вздыхает тяжело, жарясь в слоях теплой уличной одежды, тщательно отобранной, чтобы снаружи ненароком не замерзнуть. Яков телефон из кармана достает, уткнувшись в тусклый экран и примечая вскользь поток безграмотных сообщений и пустых оскорблений, написанных будто от лица Хельги. Однако нехарактерная для приятельницы манера письма наталкивала на очевидные мысли, что постарался в грязном дельце не кто иной, как Руф. Яков подчистую проигнорировал хамство в свою сторону, отправив свое сообщение и вновь спрятав гаджет в карман. «Я иду с немо.» Начало ноября Яков терпеть не мог, мучаясь каждый раз от нестерпимых морозов. Казалось, что спасти от холода его не способна никакая одежда. Но сейчас, стоя в относительно жарком помещении, распаренный он раздражался буквально от всего: от слишком прилегающего к горлу воротнику, от зуда в области поясницы, от вспотевших вмиг ладоней и духоты необъяснимой. Нужно выйти. Немо к свитеру, белому и большеватому, подбирает брюки аспидные и, довершая образ бляшкой широкого ремня, соединяет собранную в беспорядке комбинацию на своем теле. Тетради чистые Якову отдает, не церемонясь, и, прежде чем в ванную смыться, захватывает со стола своего гель и расческу. Яков дверь немного приоткрывает, чтобы проветриться, а сунутые в руки тетрадки окидывает прожигающим взглядом, словно они стали причиной чего-то ужасного. Сверлит бумагу глазами ровно до того момента, пока Немо не пропадает в уборной, после чего переключается на то, чтобы себя ими обмахивать, создавая дополнительный поток воздуха. Яков время от времени поглядывает на часы, высчитывая секунды до конца своего терпения. Пять минут проходят, проходят шесть, семь и восемь. Он зевает со скуки и от томительного, бесцельного ожидания, пересчитывая на резиновом коврике грязные капли с улицы, ведь больше ничего делать и не остается. Прикрикивает на Немо, чтобы тот поторапливался. Ванную сосед после этих слов покидает совершенно спокойно, будто и не спешил вовсе, на что получает от Якова озлобленный взор. — Придурок, я же сказал, чтобы ты за пять минут собирался, — бросает на него снисходительный, оценивающий взгляд с ног до головы. — И стоило время на это тратить? Окно на проветривание оставь, — ускользает тут же на улицу, не дождавшись нерасторопную улитку по итогу. — Я случайно. Что же ты так торопишься, — хмыкает Немо без ясного интереса, не дожидаясь внятного на свой вопрос ответа. И так понимал, что суетливость Якова детерминируется не столько самим фактом опоздания, сколько томлением и раздражением от безнадежно вынужденного ситуацией ожидания. С крючка коридорного ему на плечи валится стянутый широким поясом ахроматический плащ. Вокруг шеи обматывается дизайнерский кашемировый шарф с выползающими на концах нитками, а на ногах красуются вычищенные упорным карловским трудом кожаные сапоги. Немо в них до самого конца комнаты проходит, отворяет окошко и, не доходя до двери, телефон со стола подбирает. «Сегодня ты попросила меня принести тебе тетради» — отправляет сообщение Руф и выходит на улицу. — Скучаешь? — выглядывает из-за двери. — Наслаждаюсь, — Яков повторяет то, что сделал Немо пятнадцать минут назад — резко пихает стопку тетрадей ему в руки, и, убедившись, что тот их успел схватить, снова мельком окидывает его взглядом. Цепляется ненадолго за шарф и руки снова прячет по карманам, уже успев кончики пальцев заморозить. Трогается с места по истоптанной кривой дорожке. — Пошевеливайся. — Ты куда-то опаздываешь? — испустив мерзлый клубок пара, интересуется Немо, не убирая телефон из рук. — Нет, я просто не намереваюсь себя морозить, — Яков сопровождает Немо взором косым, неодобрительным, когда замечает, как тот в телефоне с кем-то переписывается. Но внимания не заостряет, под ноги себе следом глядит. — А ты слишком медленно ходишь. Облитое пряным шафраном, заоблачное поднебесье встречало их церемониальным празднованием. Играя оттенками, оно било глаза неумеренной броскостью, целиком переполненное пышным пурпуром и некогда пламенными искрами. Пробитый холодом ветер царапает щеки, увлажняет нос и оставляет на расколотых губах трещины. Проносясь мимо, он пронзительно свистит в ушах. «чо какие тетради», — Руф не заставляет себя долго ждать, в ответ прислав сообщение в следующую же минуту. Немо тотчас начинает по клавиатуре пальцами возить. «Я потом объясню. Но, если Яков спросит, скажи, что просила у меня новые тетради. Я их тебе несу» «всм а че у вас там опять происходит раскажи щас», — от Руф высвечивается новое уведомление, выраженное сплошным потоком бурных мыслей. Скалистый бордюр начищено блестит и, как лужи, пропускает сквозь себя отражение позолоченных лучиков. Деревья едва слышимо шуршат прокисшими ветками, полностью оголенными и худыми. «Не могу, приду и объясню» Отправляет Немо и поднимает на Якова голову: — Что говоришь? «ты чтоли дурак го щас раскажешь» — не унимается Руф. Яков вздыхает без наигранности тяжело, губы поджимая и на секунду прикрывая глаза. Холодные пальцы в карманах растирает друг об дружку, стараясь разогреть незамысловатыми действиями, пока Немо продолжает по телефону ногтями тихо стучать. — Проехали. Из-за Якова Немо случайно пишет «проехали», но в моменте успевает стереть свое оплошество. «Скоро буду. Целую» — и убирает телефон в карман, ускоряя шаг и Якова тут же догоняя. — Сам ты медленно ходишь, — щелкнул его по щеке. — Ты, что ли, тупой, хватит уже, — Яков болезненно поморщился, а на щеку руку положил, потирая одними подушечками пальцев в перчатках легкое покраснение. — Уймись и иди спокойно. Немо улыбается безмятежно, не реагируя никак на колкости, а лишь забавляясь им. Чувствует, как жужжит аппарат в кармане, но возвращаться к переписке уже не планирует. Ноги его скачуще перемещаются на бортики и ступают по ним, как по следу чьему-то. — Да ладно, не злись, я же несильно, — отвел он взгляд к поредевшему газону, вдыхая запах будто мятного холодка. — А зачем тебе к Хельге и Руф? Тоже отнести что-то? — кивнул на сумку. — Да, — отвечает Яков коротко, без лишних подробностей, не рассчитывая на продолжение разговора. Шаг неосознанно ускоряет, петляя по общему пути, чтобы обойти ямки с мутной водой. Немо от тона смурного пораженно голову вжимает в плечи. Казалось бы, только-только пристроившееся между ними дружелюбие обрело стабильность, а теперь оно снова вернулось к избыточному минимуму. Яков Ельнер для него — явление особой, в своем роде, тяжести. Его до конца постигнуть не сможешь, но бросить это дело совсем не поспешишь. Как и не найдешь в себе силы сказать, дано ли человека этого вообще понять. Неоспоримым был факт, что дано, но приходить к ключевому этапу с каждым разом становится все труднее. Немо догоняет его в надежде, что тот ни на что не обижается, а просто крысится от холода. — Ну ты чего? Замерз? Яков снова на него косится. Отрешенно, кисло, всматриваясь в излишне любознательную физиономию. Одну из главных черт Немо Яков сумел выделить за суммарный период их знакомства не так давно, ведь та стала таковой лишь с недавнего срока. И смириться с ней было тяжело. Желание одноклассника постоянно выведать все обо всем и обо всех нещадно губило нервную систему Якова, огражденную в обычное время от любых навязчивых социальных контактов, объем которых в последнее время увеличивался в геометрической прогрессии с каждым днем, а то и часом. Немо готов упорно и безжалостно биться за желаемое, за ту долю бессмысленной информации, которую способен выведать. Будет спорить и ругаться, но продолжит неистово настаивать на том, что хочет получить. С твердолобостью этой даже Яков не всегда мог достойно конкурировать, однако это совершенно не означало, что игра в поддавки его радовала или оставляла равнодушным к происходящему. — Да, — снова он взгляд отводит на дорогу. Уже не такой недовольный после короткой паузы в диалоге, но дружелюбия в нем до сих пор не прослеживалось. Знобище слегка продирает легкодоступные ноги, пуская по коленям разгулявшийся дубняк и замораживая голень. Ветер дует суровый, холодный, по-настоящему зимний. Городские метели могли запросто позавидовать нынешнему климату, щедро пропитанному обильным количеством ливней, но еще не принявшему первый снег на своей территории. Несмотря на то, что сами дожди были теплые, после себя они оставляли недельные морозы и по обыкновению расселения уплотненный горный воздух. Женский квартал делился на два равных района. Тот, что находился вблизи речного ключа, и тот, что располагался недалеко от школьного гарнизона. И в том, и в том Немо уже успел провести заинтересованной своей персоной исследование, но дорогу ни к одному из проселков так и не смог освоить. Всегда мешала занятость, да и не сказать в целом, что ему это действительно было нужно. — Давай сумку хотя бы понесу, — встает он перед Яковом и принимается задом наперед идти, руки в карманы ввинтив. — Зачем? — поведение сумбурное вызывает у Якова усталый вздох. Он случайно пинает мелкий камень под ногами, и тот с тихим всплеском падает в лужу. — Иди нормально. — Ты идешь очень съежено, она мешает тебе, — подмечает Немо, развернувшись к нему спиной. — Мне холодно, сумка здесь не при чем, — хмыкает, замедляя шаг слегка, когда ровняется с собеседником. Мерцавшие от прощальных лучей деревья кажутся Немо нарядными. Он непроизвольно, будто заговоренный, вытаскивает из кармана телефон и прикидывает в объектив несколько снимков. Яков не без интереса заглядывает в его телефон и бровь в недоумении изгибает. — Что ты делаешь? Фотографируешь, чтобы дорогу обратно не забыть? — и усмехается легко, снова зашагав впереди. — Ты придурок, — Немо, направив взгляд в кадр, на Якова внимание не обращает, снимки продолжает делать. — Я не прав? — смеется тот уже задорнее, расслышав в чужом тоне долю недовольства после язвительной шутки. — Красиво просто, почему бы не запечатлеть, — в одну из таких фотографий не упускает шанс добавить отдаляющуюся спину Якова. — Ого! Смотри, как ты получился! Яков оборачивается. — Ты меня сфотографировал? Удали. Немо фотографию раскосую разглядывает, переменчиво бликующую и страждущую узорами. — Ты даже не посмотрел, — листает галерею. — А там разве что-то сверхъестественное? — пару секунд после молчит, но вдруг цыкает, разворачиваясь целиком в обратном направлении. К Немо возвращается быстро и глядит в его экран. — Покажи. Немо телефон от него мигом отстраняет, не давая полномочий взглядом разойтись в куче разноликих снимков. Листает в начало и представляет нужную фотографию перед его глазами. Окруженный обрывистыми ветками, Яков на картине, по-философски антуражно, ступает по холмистому бугру в преддверии рассыпного ветра. Травяные покровы под его ногами бурно колышутся, пока заболоченные впадины подле деревьев неподдельной грязью включают в снимок некую естественность. Облеченный в темные одежды, силуэт ступает вперед, голову неохотно повернув в кадр, будто так и было задумано фотографом. Один его шарф среди потьмы выделялся светлым пятном, создавая мнимый контраст меж холодными красками ветреного вечера. — Видишь? Красиво? — Ну, — Яков запускает пальцы в волосы, почесывая затылок вдумчиво. — Пятьдесят на пятьдесят. — Да ну тебя, — с беззлобным шипением Немо дергает Якова за кончик челки. — Мне нравится. — У тебя вкуса нет, — фырчит тот, в ответ руку потянув, чтобы в отместку рыжие волосы растрепать, однако макушка быстро в обратном направлении убегает. Яков сопровождает его взглядом недовольным. — Давай еще раз. Немо без спора на дальнее расстояние встает и готовится в позу карикатурную встать для похищения идеального кадра. Чуть ниже присаживается, чтобы рост Якова визуально увеличить. Тот хмурится сильнее. Немо, выпуская пар от горячего смешка, на пятках от свирепого палача пытается извернуться. В объектив его камеры попадает несколько весьма удачных, но смазанных в своем исполнении снимков. Было в них что-то по-октябрьски зачарованное и в нынешнем моменте незаменимое. Крупные кольца заката въелись в глаза Якова златистым переливом, смешанным с натуральным карим и выводящим их в искристое отражение самой осени. Только читающаяся в них буря предвещала беду. Волосы, чистые и прямые, проламывались от ветра буйной зари, почти прощальной и угаснувшей. Серп луны позади несмело прибавлял шарма. Немо все дальше и дальше ползет, пока на него с раскинутой злобой двигается воплощенная в идеалах здешней погоды модель. — Не занимайся ерундой, — Яков руку перед собой в полную длину располагает, ни в коем случае не позволяя радикальными действиями кадр нормальным совершить. — Да что ты делаешь? Вставай уже, — и за кончик уха его хватает, наверх утягивая неугомонного. — Отпусти! Да ты что делаешь, придурок?! — Немо локтем от себя недоброжелателя отпихивает, чуть не выронив телефон. — У меня уши болят! — Я знаю, — Яков широко и весело улыбается от проделанной пакости, свободной рукой утягивая из нехваткой пятерни телефон, после чего прячет его в свой карман бесцеремонно и нагло. Продолжает тянуть одноклассника наверх, но теперь пальцами хватается не за ухо, а за шелковистые пряди волос. — Да ты головой, что ли, поехал! Я тебя ударю, Яков! — хрипит от режущей боли. — Отдай! — встает Немо во весь рост и соперника за щеку пытается укусить. Зубы обнажив, за лицо его руками хватается. — Пасть свою прикрой! — Яков бьет его по руке звонко в ту же секунду, мгновенно сбрасывая ладонь с себя, и назад ускоренно пятится, останавливаясь в паре метрах от хаотичной угрозы. — Щенок бешеный. Охладишь пыл и сразу верну, — продолжает говорить на повышенных тонах, недовольных, но не кричит Немо морщится нехорошо от удара, разминая запястье в намеченном ударе, и хлопает беззвучно Якова по плечу. — Я спокоен! — дымится яростно и надвигается на тело доступное еще раз. — Иди сюда! Я помирюсь с тобой! — тетрадки поближе к себе прижимает, тем временем руку вытягивая вперед для привычного в их отношениях захвата. Якова обнимает спереди, копошась по карманам и вытягивая телефон. — Нет, фу, отпусти меня! Хватит со мной обжиматься! Да куда ты руки распускаешь?! — Яков метается, брыкается, головой мотает, наступает Немо на обувь, лишь бы тот отдалился. — Отвали! Я тебя в лужу швырну! — снова криками глотку режет, пряча руки по карманам. Отбивает свое законное и незаконное содержимое из чужих ладоней, заняв все пространство собственными охладевшими кистями. Проложенная к войне драка Немо на смех поднимает. Он мигом теряет раздор конфликта, когда вместо бронебойной стойкости товарища подмечает чересчур сумбурную эмоциональность. — Швырни! И я тебя швырну! — с улыбкой играется внутри кармана с ладонью Якова, пытаясь кулак с заключенным внутри телефоном разжать. — Да отдай уже, что ты впрягся в него, — в готовности еще раз губы размыкает, будто срываясь щеку снова прокусить. Немо рявкает растерзанной собакой, когда порцию как бы «случайных» следов на своих ботинках подмечает. — Ты мне обувь измарал, придурок! — и бьет Якова в грудь несильно, отступая. — Так тебе и надо, — тот тоже отходит гордо, оставшись сугубо при своем. Глядит на Немо исподлобья, расплываясь в самодовольной улыбке, когда чужое негодование и искривление физиономии замечает. Задеть его «идеальный» внешний вид было легче легкого, а влияние в победе это оказывало колоссальное, мгновенное. — До дома Хельги вообще свой телефон не получишь. Не заслужил. — Да зачем тебе он, компромат нароешь? — пырчит Немо недовольно, но агрессии больше не проявляет. Смотрит себе под ноги и сапог на бордюр ставит, начиная листочком его вычищать. — У меня уже есть один, мне пока хватает, — ближе к Немо не спеша ступает, но останавливается от него в метре, щурясь подозрительно на опасное высказывание. Немо уши навостряет в боевой готовности, как только в диалоге их сквозит волнующая весть. Яков подлинность своих знаний о фамильном родстве Шмидтов никак раскрывать не спешит. И вроде как тема эта в их разговорах почти себя исчерпала, однако забыть о ее существовании было практически невозможно. Ненасытное любопытство во всю проедало плешь, неумолимо требуя заделать распростертую дыру в груди. — Да? Какой же? — он имитирует удивление и плотным листком с сапога лужицу выводит. — Аудиозапись того, как ты во все горло поешь в душе, — Яков стянул с одной руки перчатку, поглаживая темную материю и хмуро заглядываясь на наглеца. — Что за бред?! — выкрикнул Немо небезразлично. — Я не пою в душе! Не знаю, кого ты там снял для утоления своих утех. — Не серчай, все не так плохо, ты даже иногда попадал в ноты, — Яков хлопнул по чужой макушке тканью. — Я у тебя сейчас тоже что-то заберу, — Немо снова к ботинкам склоняется, чистит подошву. — Например? — Сейчас дочищу и заберу. Подожди. — Нельзя у меня ничего забирать, фу, плохой, — снисходительно щебечет Яков и шлепает деликатно по макушке перчаткой, чтобы вернуть ниже сидящего на место. — А я заберу. — Не надо. Пойдем уже. — Я ведь не пою в душе, ты придурок? — Немо хмуро к нему разворачивается и смердит носом зловеще, почти гремуче и испытательно. — Зачем ты вообще чужие голоса записываешь? — ступает по тропинке вновь. — Для утоления своих утех, — отвечает с веселой улыбкой на лице, тут же расплываясь в звонком и задорном смехе. Напыщенно злобная реакция забавляла его нещадно, а наблюдать мельком за фырчащей мордашкой со стороны было до слез уморительно. — Ты придурок, — цыкает сквозь зубы и шаг пытается ускорить. До конца их нелегкого маршрута остается совсем немного изгибистых дорожных выворотов. На подоле побитого тротуара виднеются выкрашенные указатели. Яков ступает за Немо следом, оставаясь позади на пару шагов на всякий случай. — А ты что, против, м? — выдает вдруг хихикнув. — Да как-то… — поморщился Немо. — Очень необычный способ обновить плейлист… И часто ты меня прослушиваешь? — Хм… — Яков растягивает последнюю согласную неоднозначно, улыбаясь одними губами. — Разве не ты только что говорил о том, что это неправда и ты не поешь? — смеется опять, слезу с ресниц смахивая. Немо возгорает аленьким, отворачивая голову в постыдных судорогах. В слепой ругани на самого себя, позволившего так просто раскусить ложь и несчастно пытающегося перед правдой выстоять, он щипает Якова для профилактики, чтобы отвлечь от ненужных тем. И ведь так хорошо начал! И мог бы всерьез постараться сделать вид, что это пение его никак не касается! — Не пою… — согласился тихо, кивая поспешно и волосы поправив. — Но раз выдуманная тобою легенда связана со мной, не исключено, что даже сейчас ты можешь меня на диктофон записывать. — Исключено. Мне жалко тратить память на твою пустую болтовню, не зазнавайся, — Яков по носу в отместку безболезненно щелкает, сворачивая на засыпанную камнями дорожку. Немо мурашками покрывается злосчастными. Произнесенные вслух обругательства заставили его неприятно поежиться. — В голове у тебя пусто, не трогай, — окрысился он моментально, по ладони наглой стукнув и пихая коленями Якова вперед. — Можешь не признаваться, я и так знаю, что тебе она приходится по душе. Вместе они близятся к однотипным желтым баракам, где их попутно встречает неприветливая чернь вечернего неба. Здания источают запах прогорелой краски. — Опять ты ведешь себя так, — Яков качает головой с улыбкой, в слова словно закладывая укоризненный посыл, и вдруг застывает на месте, головой растерянно помотав по округе. Немо косится на него интригующе. — Как? — слегка теряет баланс своей свирепости при виде незатейливой улыбки, но нос воротить от этого меньше не перестает и лишних упреков в отместку не кидает. Он, цыкая, волочит сапогами по грунту, изредка проламывая каблуком хаотично раскиданные листья. — Господи. Ты меня заболтал, мы прошли их дом, — Яков в обратном направлении разворачивается, ускоряя шаг. — Что? А какой из них? — Тот, где живет Хельга, Руф и Дорис, — Яков вздыхает тяжело, сворачивая за угол дамских домов и оказываясь в слепой их зоне. — Триста седьмой. Невылазная грязь на подступе к дому прочно сковывает ступни. Вынужденными колебаниями Немо усердно впахивает топкие болота в землю, по жалкому случаю выгребая на свои сапоги размокшую глину и прутья сорняков. Динамичная работа разыгравшихся ливней превратила холмистую низменность карликового леса в бурлящие лужами джунгли. Дренажные канавы, некогда заполненные раскатистыми ручьями, застыли в ржавчине и гнили. От цветочков, с ликом прораставших за оградой сада, осталось лишь размытое мессиво. Все кругом кишило кучками глиняных отложений. И если когда-то Немо признавал территорию своего домика одним из самых грязных мест на планете, то нынешнее положение девичьего района могло запросто с ним поспорить. Он тянет палец вперед и указывает на номерной знак, увешанный у парадного входа в дом. Это дает им понять еще издалека, что они вернулись на правильную дорогу. Данную жилую часть территории сам Яков посещал не так часто, поэтому иногда позволял себе плутать меж однообразных закоулков и путаться в однообразных домишках, покрытых бледной желтой краской. На пороге дома, к которому парни медленно, но верно приближались, мечется красная заводная макушка. Ей не стоится на месте: она чуть подпрыгивает на носочках, трет ладошки быстро друг об дружку в перчатках, копну вьющихся волос ворошит и мотает головой, будто кого-то высматривает в противоположном направлении. Но зоркая наблюдательность девушку наталкивает вскоре на нужное направление. Она наконец замечает парочку с выражениями лиц, слишком разнящимися друг с другом: Яков налегке шагает, до некоторого времени сохраняя натянутую улыбку, а Немо, надувшись, смурно рядом идет. Она весело улыбается и подпрыгивает снова, махая им энергично. Быстрым шагом приближается к запоздалым гостям. — Немо! Ельнер! Здарова, вы че так долго?! Немо не упускает возможности подбодрить себя ее компанией. Он бежит к навстречу к подруге с восторгичным ропотом. — Руф! — встает прямо перед ней с широкой улыбкой. Руф встречает их у самого крыльца. Непроломная, бойкая и в тяжести несмиренных будней горячо любимая его несносным сердцем. Она была в почете самых обожаемых людей Немо. В ней было все, что он был готов выразить в самом себе и попытаться раскрыть душе своей схожий с ее поведением потенциал. Страсть, харизма — Руф была для него кумиром, способным общаться с людьми на одном уровне без показушного стеснения. Она всегда говорила то, что думала, знала себе цену и никогда не стремилась погнаться за кем-то в воображаемом признании. И Немо бы не солгал, если бы сказал, что мечтает быть, как она. Только лишь… была в ней кое-какая особенность… которую он пока пытался игнорировать. Руф встречает его с распростертыми объятиями. Хватает за ладонь приветственно, как обычно делают это парни, раздавливая промеж кожи громкий, звучный хлопок. Она сжимает кисть чужую крепко и, чересчур с силой перебирая, прижимает Немо сильными руками к себе. Тот корчится в легкой хрипотце. Кашляет перебивчиво и почти теряет равновесие. За несколько прошедших месяцев это приветствие было для него избитым в использовании, но отчего-то каждый раз оно приносило все больше и больше травм. Яков остается в стороне, даже не допуская и мысли о том, чтобы приветствовать свою одноклассницу так же радушно. — Руф, осторожно, у меня же тетради в руках, — устало улыбаясь, Немо прикладывает ладонь к ушибленному ребру. — Твои, — осторожно подмигивает ей и передает стопку — Да я ж слегка тебя, не ворчи, — смеется и по плечу хлопает оптимистично, вторую руку в бок поставив. — Ой, да на кой они мне… Мне своих хватает! Зачем ты их вообще притащил? — болтает, совсем не стесняясь того, что услышать их разговор может кое-кто, кому знать правды об этих несчастных тетрадках совсем необязательно. Немо палец указательный к губам своим прижимает, оборачиваясь на Якова в беглом страхе. — Руф! Руф, тише-тише! — шепотом ее предостерегает от завышенного тона и намеренно шаг замедляет. — Тише, я же писал! Помнишь? — вздыхает хмурясь. Он смотрит на нее, как на любопытного кролика, и глаза без конца потирает. Пускай Руф и известна его теплому сердцу как душа без нравственного порядка, но без хлопот с ней полностью управиться вряд ли удастся. Однако вскоре она интерес к новым вещам проявляет неподдельный: заглядывается на пачку однотонную и однотипную. У всех тетрадей бумага была крепко скреплена между собой прочными металлическими кольцами. Потакание любопытству заставляет ее воскликнуть вдруг. — Охренеть, у них че, обложка еще и картонная?! Они же дорогущие! — Руф резко хватает его за предплечье и тащит скорее в дом, пока Немо не передумал неожиданные подарки преподносить. Яков снабжает их неоднозначным взглядом и, абсолютно точно не желая становиться участником их болтовни, вдруг тихо и бесследно вдруг исчезает с точки пересечения. Он бредет в дом, легко стучит по двери по приходе и после одобрительной фразы на вход пропадает в зоне видимости окончательно, переступив порог. — Картонная-картонная, да, и на кольцах, — Немо улыбается чуть. — Бери, все как просила! — на крайний случай выкрикивает и плетется за ней по скалистой тропе, обтирая попутно подошву замаранную о выпуклые камни. — Мы отвлеклись немного, когда шли. Ты нас тут все это время ждала? — А, да не, только вышла… — Руф руки за затылком в замок сцепляет, озадаченный вид принимая, будто размышляет над чем-то серьезным. — Минут десять назад. А че вы отвлеклись? Че-то серьезное произошло по дороге, что ли? — Да как обычно, — пожимает плечами Немо. — За разговорами. — Кстати, а че он такой счастливый приперся? — Руф шепчет неожиданно перед самым входом и кивает в сторону двери, очевидно, намекая на испарившуюся с места их встречи серую фигуру. — Что? Да замызгал меня и радуется, — Немо отмахивается, кивая на свою обувь. — Чем вы занимались? — Я Хельге волосы расчесывала после душа, — Руф улыбается широко, скользнув в дом. Улыбка становится еще самодовольнее, как только она в поле зрения замечает свою соседку, о которой только что говорила. Вмиг сбрасывает обувь, залетая внутрь комнаты, и прыгает на свою кровать с тихим скрипом матраса, не снимая верхней одежды. Именно это и было той самой странностью, о которой Немо думал как об абстрактном явлении. Принимал с тяжелым кремнем на душе и с повальным первооткрытием, но ни разу не сподвиг себя говорить об этом как о чем-то отвратительном. Отношения между Хельгой и Руф доходили до масштабной значимости к друг другу. Это был вроде романтический, но далеко сбитый в традициях механизм. Они не скрывали своих предпочтений, выносили флирт напоказ и открыто заявляли о своей взаимной сугубо страстной любви каждому проходящему. Точнее… Руф заявляла… По сложенным ощущениям, она будто гордилась этой привязанностью с нестерпимым пылом и четким знанием своей «экзотической» натуры. Ей было чуждо осуждение или завышенное ожидание кого-то из старых знакомых. Она не стеснялась выражать свою душевную симпатию, двигалась наперекор общепринятым нормам и, обозначая своего партнера как ценную реликвию, выразительно оглашала эти отношения на публику без напускного хвастовства. Ожидаемо бесилась, когда замечала подле своей девушки шустрых обожателей, и спешила выразить ее принадлежность в поцелуях, чтобы в дальнейшем избежать спонтанного риска. Персоне Хельги было далеко от социального контакта, казалось, она больше предпочитает говорить о своей занятости в случаях прямого вопроса, нежели в обычаях кричащего парадокса. Окружающим не приходилось догадываться о подлинности этого необычного романа, потому как сами телодвижения и переглядки одноклассниц кричали им о том, что между ними есть нечто большее, чем дружеская связь. Проходящая в моменте искра не оставляла ближних в равнодушии. И Немо в ней ловил себя неоднократно. Он не встречал подобного раньше и, если бы не дружба Руф, то вряд ли бы вообще когда-то напрямую заговорил с такими людьми. Никаких порицаний он не смел на нее накладывать. Это не его дело и даже близко его участность в этом не должна доходить до крайностей. Это отношения. Это классические чувства. Это просто романтизм. Немо незавлеченно в улыбке кривится, не возлагая на Руф излишних сысков, и разветвляется в прихожей стесненной лепниной. Клубящаяся нетактичность качественно предохраняла его от умысла переступить пороговую черту и явиться в центр комнаты без значимого приглашения. Пичкать и без того небольшую комнату безнадобным переселением не предрасполагалось в потребном влечении. Будто стремясь дополнить закоренелый антураж своим присутствием, он караулит Якова у входной двери и рассеянно оглядывает заваленные куртками вешалки. Яков на новоприбывших не глядит вовсе. Он разговаривал с Хельгой, которая по ходу незатейливой болтовни нерасторопно искала что-то в своем столе. —… Так помимо этого, они еще отказались от помощи, спонсорства в том числе. Без мозгов просто, ей богу, — Якову рвано приходится завершить речь, начало которой одноклассники так и не застали. Взмахивает невесомо рукой перед лицом напоследок. Тема была захватывающей, судя по его оживленным словам, но в контекст ее мог вникнуть лишь он, желая вновь по привычке свое негодование вылить в устную форму, и Хельга. Со стороны та казалась не шибко вовлеченной в суть разговора. Хельга выпрямилась во весь рост лишь тогда, когда нашла то, что так лениво искала. Высокая и стройная, она стояла спиной к новоприбывшим. Голубые и блестящие волосы безупречно рассыпались лазурным водопадом по спине. Стремление к неординарному внешнему виду и регулярная покраска локонов совсем не сказывалась на их состоянии. Без любования на такие шикарные пряди и не взглянешь вовсе. Наконец Хельга голову в бок поворачивает и заправляет прядь волос за ухо, одаряя парней взглядом холодным и отстраненным. Настроение ее сходу было определить попросту невозможно, в чем они неоднократно сходились в темпераменте с Яковом. Но немногословность и неформальный в некотором роде внешний вид отличительно выделял ее на фоне всех знакомых. У учителей при этом она имела образцовую репутацию, хоть за активностью в школьной жизни Хельгу никто никогда не замечал. К тому же, помимо взрослых, уважение к ней питали и ее ровесники, находя в ней фигуру для восхищения. Элегантный, но нетипичный, словно литературный образ девушки цеплял любопытные взоры, чем она не гордилась, но и не порицала необычные черты в себе. — Привет, Немо, — произносит сухо, присаживаясь на свой стул. Позицию выбирает не самую удачную, ведь, намеренно или нет, она оказывается боком к гостям. Ногу на ногу закидывает, и Руф тут как тут переползает на противоположный край кровати, ближе подсаживаясь к своей пассии. Яков окидывает помещение наблюдательным взглядом. Женская комната всеобщим стереотипам о женских комнатах не соответствовала вовсе. И Дорис, и Хельга, и Руф не были приверженцами к порядку, о чем наглядно свидетельствовала общая картина комнаты. Если начинать с Руф, то барышне бессовестной соблюдать порядок принципиальностью не значилось, о чем она открыто и без стеснения заявляла всем в ответ на упреки, если те в аккурат прилетали в ее сторону. Да даже и без слов догадаться об этом труда не составляло, достаточно было обратить внимание на отведенную ей зону. На стуле у окна объемной горкой свисала одежда: и рубашки, и носки, и брюки, и кофты, и даже бюстгальтеры. Что-то из уличных вещей было аккуратно засунуто под стол, который, к слову, также был завален вещами. Упаковки от чипсов и сухарей валялись под стулом. Рабочие тетрадки принимали схожее положение, но их случай был не настолько тяжелым. Некоторые из них даже лежали в ящиках. В случае с Хельгой общий вид обстоял несколько лучше. Конечно, канон бардака соблюдался, но по сравнению с прошлым «экземпляром», выглядело это не настолько плохо. — Привет, — Немо мягко кивает Хельге и почти сразу переводит глаза на Руф. — А где Дорис? — Э-э… Да гуляет, наверное, — Руф затылок чешет вдумчиво, щелкнув пальцами свободной руки следом. — А, не, на свой кружок ушла. Ельнер, разве сегодня не ваш… Ну этот самый… Ты скажи я скажу! — Кулинария, — спокойно добавляет Хельга, додумав за нее недостающую реплику за считанные секунды, пока Яков пытался хотя бы отдаленно прикинуть значение услышанного. Однако невразумительные речи остались для него вдали от понимания. Он вздыхает, руки на груди скрестив и прижавшись к дверному косяку спиной. Хельга на стуле снова волосы свои шелковые поправляет, играясь с небольшой коробочкой восемь на пять сантиметров. Крышку то открывает, то закрывает. То открывает, то… Немо, смазано улыбнувшись, склоняет голову по-светски одобрительно, благодаря одноклассниц за радушный прием и пристойный ответ. Не будучи вовлеченным в активную пору жизни Дорис, он уклоняется от искреннего интереса ее пропажи. Одному лишь себе признается, что озвученный вопрос был выведен напоказ только ради расслоения муторного ожидания. А местонахождение подруги его и близко не волновало. Мало ли чем она могла в свободное время заниматься. Дорис не только стремилась изменить мир в соответствии своим убеждениям, но и была страстной кулинарной художницей. Ее многогранная в искусстве натура созидала в этом хобби бессчетное количество выдающихся шедевров. Ни одно свое блюдо она не претворила с использованием кулинарных рецептов или по указу технологических карт. Она считала, что привычные народу деликатесы имеют в себе однообразный вкус и несносный внешний вид, а потому постоянно пыталась придумать что-то новое и оригинальное. Поначалу это казалось Немо провальной затеей, потому как блюда ее были, откровенно говоря, на любителя. Но огласку на публику он, конечно, не выносил, пожелав Дорис успехов во всех начинаниях и поклявшись больше никогда не есть то, что она приготовит. — А зачем она тебе? — ответно обращается к Немо Руф, пока ноги на кровать закидывает и к себе прижимает тесно. Заинтересованно на него глянув, голову в бок склоняет, слово собачка выжидающая. Он рот приоткрывает в намерении оттолкнуть от себя лишние подозрения на всякий случай, но после фразы Якова розовеет неестественно. — Они встречаются, — тот ехидно улыбается. — Ты что, идиот совсем?! — выпаливает Немо чересчур активно, сотрясая пол громким шагом и хватая соседа за шиворот. — Ты что несешь! — глаза его накаляются яростно, пока руки плотно зажимаются в клиновидные кулаки. — Что, серьезно?! — Для Руф новость оказывается ошеломительной. Она вскрикивает, ноги с кровати тут же скидывает, хватаясь за простынь двумя руками, и корпус вперед вытягивает, будто волнуется, что продолжения диковинной новости расслышать не сможет. Хельга, однако, тоже при этом оживляется на какое-то мгновение. Чуть бровь тонкие вскидывает, взгляд поднимая на Якова, но осознание на нее накатывает в ту же секунду, как только она замечает его бессовестное и хитрющее выражение лица. Качает головой неодобрительно и возвращается к своему незамысловатому занятию. Закрывает крышку коробки, открывает… — Да не правда это, ты нашла кому верить! — Немо заметно громко дышит и колет Якова в щеку. Он был рассержен буйным громовержцем, не терпя столь похабных выходок свою сторону. Он мог вынести все, что угодно, но не шуток об отношениях, где его роль превозносится как главная! Дорис ему вообще никогда не нравилась! Ему никто не нравится и вряд ли вообще когда-то понравится. Это развлечение совсем не для него. — Господи, — Сентиментальность Руф, для Якова, кажется, была просто уморительной, и даже внезапно всполошившаяся Хельга вызвала у него легкий смешок в такой абсурдной ситуации. — Нет, Руф. Хотя, может быть. Немо, ты встречаешься с Дорис? — юморист голову в его поворачивает, а самодовольная ухмылка опять всплывает на лице. Немо терзает Якова хлопками по голове и бурными щипками, словно наказывая за умышленное разрушение чужой репутации. Яков только хохочет в ответ на дикие нападки, едва ли стараясь отбиться. Руки лишь поднимает в жесте, мол, сдается, но на противника это не оказывает никакого влияния. Немо, будто заведенный, атакует беспорядочно и нелепо, напоказ выражая свое отвращение даже к одной мысли, что существует хоть малейшая вероятность того, что они с Дорис могут состоят в отношениях, отличающихся от дружеских хоть на долю ступени. Это наталкивало на несколько мыслей. Первая заключалась в том, что Дорис была ему настолько не по душе, настолько вызывала отторжение, что тот был готов рвать и метать за одно лишь упоминание об этой непотребности. Вторая была напрочь противоположной первой, и мотив нападения был подкреплен глупым смущением. А третья гласила о том, что девушки Немо не интересуют вовсе, на что звонкий смех Якова стал лишь веселее и задорнее. — Да хватит уже! Что за бред! Ты закончил?! Марш домой! — Немо за ухо свирепого соседа тянет и оттаскивает к выходу. — Уймись! Хельга, скажи ему! — вдруг Яков кричит, надеясь получить в лице одноклассницы защиту для себя. — Научись отвечать за свои поступки, — буянит Немо недолго, вывертывая чужие уши до наливного покраснения, и на Хельгу переводит взгляд презадумчивый. — Да Немо, отвали! Больной, я тебя сейчас!.. — Якову наконец осточертела чужая бойкость. — Вообще-то, — коробочку Хельга наконец-то оставляет в покое, накрывая ее своей второй ладонью. — Я тоже собиралась уходить. — Куда? — Руф на нее взгляд не понимающий переводит, отрываясь наконец от глупой потасовки подле двери. — Курить. — И демонстрирует соседке содержимое той самой коробочки. Портативная пачка сигарет в ее руках кажется Немо почти кукольной. Истертой на ровных гранях и будто бы совсем пустой. Неизменчивая предрасположенность Хельги к курению выводила на темный смрад мыслей, что эта привычка могла у нее появиться не от дурных школьных компаний или гулящих родителей, а от забвенного скрытого стресса и боязни к излишней уязвимости. — Ты не куришь в комнате? А если тебя увидят, — Как только Немо внимание переключает на девушек, соперник в ответ цепляется пальцами за два чужих уха разом, потянув их наверх старательно. Немо, не поспевши среагировать на беспровинные удары, мечется по стенам в хандрящем злопыхании. Свербевшая бронебойным тараном, месть проказная из Якова всю человечность разом вытягивает и в угоду самой себе заставляет его безнаказанно правосудие вершить. Уши нездорово пепелятся, набухают и, по ощущениям, с кровью отрываются. — Да ты надоел! Пусти меня! — отталкивает его Немо от себя чуть ли не пинком и заряжает в плечо хилое твердым кулаком. — Психопат! — уши боязно под ладошками прячет во избежание еще одного напада и гладит их холодными подушечками в преддверии неукротимых болей. — Придурок! — восклицает громко Яков и ставит щелбан на лбу. Он с комнаты сбегает спонтанно, чудливо, будто все это время не молча скрывался в тени, а ждал подходящего момента, чтобы поскорее отделаться от неприятной компании. Немо его от этого желания отворачивать не смеет, хмурится, выжигая закрытую дверь, и вдруг шмыгает себе под нос. — Придурок… Поворачивается к Хельге с выдержанной, но извинительной улыбкой. Он вовсе не хотел доставать ее своей несдержанностью, это просто Яков никак в себе не разберется. Все время пытается беду на себя навлечь, а потом обижается, как недоносная плаксона. Хельга в немом недоумении оценивает их драку, решив в странные взаимодействия не вмешиваться, и поднимается со стула сразу, как только все затихает. Руф спрыгивает с кровати следом за ней, за руку ее обняв и тесно прижимая к своей груди. — В комнате запах практически не выветривается, — отвечает наконец Руф за нее и они к шкафу плетутся неспешно. — И Дорис. она недовольна, — добавляет Хельга. — В прошлый раз, когда она застала меня с сигаретой, она сказала, что расскажет об этом Вагнеру. — С тяжелым вздохом девушка из шкафа достает пальто оттенка небесно нежного, подстать ее волосам. Руф тут же его перехватывает и расправляет, словно джентльмен, помогая Хельге рукава надеть. Дальше та поправляет его самостоятельно, завязав пояс на талии, и волосы расправляет легким движением. — Якобы это «для моего же блага», — закавычивает чужую фразу жестом пальцев правой руки и ступает к двери, где Руф еще до этого ее длинные сапожки на каблуке выставила. — Да… она такая, — сбивчиво ответил ей Немо. Но не согласиться с утверждением, что Дорис в каком-то смысле права, попросту не мог. Курение действительно было запрещено, а его последствия знатно стирают здоровье с границ организма. Даже сам он никогда курить не пробовал, это удовольствие только для «плохих» людей. — Меня она за пирсинг до сих пор не простила. — Что-о?! — Руф протяжно вдруг вскрикивает. — Реально до сих пор что ли дуется? А нам говорила, что… Хельга вдруг шикает на Руф, палец к губам прикладывая. Наклоняется чуть и ногу в сапожок сует, застегивая молнию длинную беззвучно, пока соседка ее на пол усаживается и, кряхтя, со своими шнурками на кроссовках начинает возиться. Немо бровь скривляет неуклюже, вжимаясь в плечи свои в надежде, что у него получится выдержать этот диалог без сплетнических последствий и бесконтрольного зазора. — Она решила, что Яков оказывает на тебя плохое влияние, — вдруг сознается Хельга, чтобы развеять видимые недомолвки с их стороны по отношению к собеседнику. Она поправляет кожаный ремешок на обуви. — Ну да! Я это и хотела сказать! — возмущенно восклицает Руф и чуть щипает Хельгу за голень открытую. — Не только она, — Немо пожевал свою губу, — но Яков тут не при чем, он тоже не знал, — вздыхает с досадой. Что там думает Дорис, ему давно известно и для интереса не почтительно. Еще в первый день он успел отхватить от нее десяток другой замечаний, причитаний и бескомпромиссного игнорирования посланных смсок. Сейчас вопрос в его голове стоял абсолютно другой, более обширный и загадочный, действительно ли Яков один ушел домой или только дурит его в очередной обидной? Немо телефон вытаскивает и спрашивает его об этом, все-таки надеясь на согласованное пересечение с соседом в девичьем квартале. — Но нам еще короче она говорила про то, что ты теперь э…как там… О, вот, состязательный! — восклицает Руф. — Созидательный, — поправила Хельга почти шепотом. Придерживаясь рукой за стену, сунула аккуратно ногу во второй сапог. — Но черт с этим! — продолжила тут же Руф громко. — Я все спросить хотела, тебе-то на кой хер, — тыкнула в свои мочки ушей с двух сторон. — Эти дыры в ушах? — Бестактность была на высоте, но девушка, кажется, даже не задумывалась над подобной ерундой. В следующую секунду она вновь принялась шнурки завязывать, но веревочки тонкие, почему-то, ее абсолютно не слушались. Она язык свой укусила, старательную мордашку состроив. Немо вздыхает. Объяснение правдивое ему втолковать совсем не просто. Сразу после пирсинга суд великосветского сената призвал его к себе на опознание, точно штурмом, в предрассветное сгущение утром следующего дня. Осунувшийся после бесприцельной ночи, в тот момент он чувствовал внутри себя непокой, страждущую робость и предчувствие чего-то травматично неизбежного. Неотвязные мысли о самоочевидной встрече на протяжении нескольких часов испытывали его на прочность в раздирающей бессоннице. Тиранили здравомыслие в разного рода видениях, а уже после добивали во снах игрой воображения. В них Шмидт представал перед лицом несостоявшимся во мнениях соперником и злобно настроенным лиходеем, точно сверкавшим уничтожительной выразительностью и настигнутым вдруг смятением. Немо доблестно воспевал от жажды развидеть в невозмутимой отцовской конфигурации черты малого небезразличия. Такого, что хватит сил признаться себе в первом выигрышном бою после зловредных в их конфликте поражений. Он был уверен в качественно проделанной работе и в том, что ему не придется лишний раз выслушивать прокаженные ругательства, а хватит лишь одного слова, чтобы безвозмездно подняться с места и уйти в полном осознании своей окончательной победы. Понимание отцовских мотивов было ему чуждо. Недоступно с высоты собственной посредственности и гордыни. Слишком много лет было потрачено на то, чтобы попытаться вникнуть в характер Шмидта и достичь полного просвещения в его безызменчивом поведении. Но комедия их положений заключалась в том, что, даже несмотря на бесконечные уступки и раскаяние со стороны Немо, отец все равно не осмысливал предложенные ему условия для улучшения положений, а продолжал стоять на своем до тех пор, пока его точка зрения не будет принята другими. И так было во всем. В быту, в учебе, в личных разговорах, в хобби. Даже в обсуждении политики Шмидт не желал слушать иных мнений, кроме своего, и заставлял людей с точно выточенным ораторским умением прислушиваться к нему и делать все, так как он хочет. Немо позволял ему быть главным, позволял себе оставаться приниженным и каждый раз принимал конфликты на себя, бесконечно вытерпевая неумение отца признавать собственную неправоту. Но теперь, находясь в критичной изоляции и праве самостоятельно принимать решения, он был готов объявить Шмидту междоусобную войну. Утром решающего дня первым делом расспрашивать Немо о пирсинге устремились сраженные в ударе одноклассники. Заполонившие кабинет разноядерными криками, они беззастенчиво дергали его за мочки, убеждаясь в подлинности растленного поступка, и время от времени подначивали рассказать, при каких условиях было произведено столь спонтанное решение. На все вопросы Немо отвечал второпях, с несвойственным для себя замедлением. По свеже выдуманной легенде, мечта о проколе ушей зародилась у него еще с детства, а нынешней ночью он просто-напросто не смог перебороть это желание и спонтанно съездил в город на прием. Надеясь на доверчивое расположение одноклассников, Немо изливал свои ответы в едином предложении и как бы невзначай выходил из кабинета по делам, чтобы перевести внимание и не выдохнуться от собственного вранья раньше положенного времени. Олдрик Вагнер, по заговорщицкому плану, должен был стать отправной точки в исполнении намеченной встречи. Расправа с господствующим разрывом школьных норм входила в перечень уполномоченных обязанностей каждого преподавателя. И Вагнер исключением не являлся. Он прекрасно справился со своей задачей учредителя спустя всего сутки, когда, поймав Немо под локоть в зажатом коридоре, молча принял в учет его внешний вид и незаметно пролетел сквозь толпу в свой кабинет. А спустя десять минут вышел, пообещав нарушителю неизбежное разбирательство с административным составом под личным руководством Фридемана Шмидта. И Немо принялся ждать. На протяжении двух последующих дней он смаковал на языке заключенный вызов, будто пробуя на вкус неотвратимую будущность. В назначенный час вывалился из класса уже под трель фанфарного звонка и на пятках, в сопровождении Оливера, прокатился до полутемного холла в конце коридора, пока не вышел на высокую резчатую дверь. Около нее он простоял в немом затишье десять минут, ступая на поводу у непризнанного страха и волнения. Дышал полной грудью в глубоком осознании скорой встречи и готовился к дуэли. До конца признать себя бесстрашным реформатором он не смог, но не войти и отступить ему не позволила содрогнувшаяся совесть. Хотя идея прекратить все баламутство тоже учитывалась в доступной мозгу трактировке. Там был Вагнер, и Карл тоже, и еще несколько людей, лица которых Немо видел впервые, но про которых слышал от посторонних многократно. Он видел изукрашенные флагами стены, навесные портреты политиков и вытянутый стол посреди директорского кабинета. Он видел безоблачные муравьиные глаза Карла, излученные искренней, почти отеческой добротой. Но не видел его. Изумленный роковым исходом, Немо позволил правящей партии бесстыдно себя разглядывать, откровенно недовольствуя итогом долгой сценарной планировки. Его не принялись ругать, не смели оскорблять, как делали это с остальным ученическим батальоном, приняли с добродетельным тоном и попросили прощения за выраженные со стороны Олдрика неудобства. Неизъяснимая нежность в словах директрисы расщепляла нервы и выдавливала скопленную ненависть наружу, которую Немо старался проявлять в язвительных смешках и бранных высказывания. Но никакого наказуемого вердикта за все выявленные нарушения так и не было получено. Скоротечная злоба то и дело билась в агонии между хлестким холодом, возникшем в помещении из-за открытой входной двери, и жгучим теплом естественного нагревания. Смущение, досада, замешательство. Позор, бесчестие. Все это было ради него. Не смог? Занят? Не получилось? Умер? Улетел? Снова не захотел? Надолго Немо не задержали, его выпустили вместе с Карлом за пределы палаческого холла и в качестве компенсации освободили от оставшихся уроков на весь день. Как старик объяснил позже, Шмидт замолвил за ним слово. Что он хотел этим сказать? Сам же не так давно отринулся от ходовых способов мирного сосуществования, а здесь беспричинно снизошел на добрые поступки, решая даровать свое неземное почтение какому-то сыну. Бес вселился? Совесть замучила? Остаток того зловещего дня Немо провел дома у Карла. Старик, опрокинув длинные ноги на стол, с внешним бездушием поддавался кубинскому соблазну. Сигары в его пальцах смеялись одна за другой, а книги в руках оставались на одних и тех же страницах. Все из-за Фридеманна Шмидта. Все из-за его непостоянной манеры к конфликтам. Все потому, что он делает какие-то позволительно странные вещи. Он все испортил. Как всегда. Как постоянно. Как делал это раз за разом. И ведь поступил так с каким-то конкретным намерением, которое Немо никак не мог раскусить. Хотя старательно пытался найти этому объяснение, но безбрежно прежигался о любые гипотезы, потому что не мог собраться с мыслями и слепить из них окончательный вердикт. Ему казалось, что прожитые вместе годы являлись внушительным сроком, чтобы выучить поведение Шмидта вдоль и поперек, даже не смея вовлекать иные формулировки в его безизменчивый темперамент. А на деле вышло так, что, оказывается, он его не знал никогда. До конца месяца он не переставал видеться со Шмидтом. Казалось, будто они поменялись местами. Немо все чаще ловил на своем затылке стопорные горделивые взгляды, в то время как сам не позволял себе глянуть на их источник. Они не раз встречались на общешкольных собраниях. Каждую встречу Немо с глухим безналичием старался пресекать. Заметил в одну из них, что по имени тот его стал чаще упоминать, но сам, предрасполагаясь в туманной обиде, больше диалогов об этой теме не заводил. Разразившиеся пурпурным жаром, мочки ушей после иглотерапии помалу ныли с непривычки и слегка чесались от расщепляемого соприкосновения кожи с сережками. Трогать их, по велению Якова, Немо старался как можно меньше, от зуда избавлялся щедро возведенным раствором и даже к голове своей боялся прикасаться, не силясь лишний раз на волосы что-то профилактическое сбрызнуть. Менял белье постельное как можно чаще в страхе занести в прокаженные раны мор или необратимое загнивание. — Интересно было попробовать, — безмятежно качнул он плечами. — Я недавно задумался, что очень много в жизни упускаю и, пока не поздно, буду совершать ошибки молодости, — рассмеялся в легком напряжении. — Блин, ну ты ваще конечно, — пробормотала Руф, продолжая пыхтеть над своими злосчастными кроссовками. Хельга выпрямляется в полный рост, когда сама оказывается обутой. Что-то пролепетать хочет, но оглядывается на чужую беду и, с очередным тяжелым вздохом, садится перед соседкой своей на колени без лишних слов. Захватывает шнурки меж пальцев, повязывая той пару бантиков. Руф, кажется, чуть опешила от такого действия любезного, но в ответ лишь широко улыбнулась, никак происходящее не прокомментировав. Немо за парой наблюдает с щемящей нежностью, словно узревая в них нечто тайное и улавливая чувства собою непознанные. Дуэт Руф и Хельги хоть и был до одури специфическим, но по-своему родным, семейным, будто бы представить их отдельно друг от друга будет означать постичь божественные грехи. — Че, прям во тяжкие пустишься? А ты уже курил че-нить? Или напивался? — Руф внимательно всматривается в его лицо и бегающий взгляд. — О, нет… что ты…! — Немо замахал руками, отгоняя от себя подобные высказывания. — Я ни то, ни другое даже не пробовал… — краем глаза проверяет, не ответил ли ему Яков. — Не во все тяжкие. Я бы разок и все. «Я уже дома.» — высвечивается сообщение короткое. Ответ Якова мысли на скуку сводит. Теперь придется идти домой по темени в жутейшем одиночестве. — О, значит, самое время вычеркнуть один из пунктов! — наконец и Руф оказывается готовой к выходу. Девушка вскакивает с пола и в качестве благодарности целует Хельгу докуда дотягивается — в подбородок. — Ха? — отрывается от телефона в моменте, вмиг позабыв линейную ясность диалога. Убирает его в карман с негодующим видом и улыбается для сдержки плохого настроения. Руф смеется, схватив Немо за локоть, за собой бесцеремонно на улицу тащит, внимания даже не обратив на то, что, может, он бы предпочел более спокойно дом покинуть. Дверь чуть ли не пинком широко распахивается, и девушка вытягивает Немо из домика, пока вторая позади плетется и эту самую дверь намеревается закрыть. — Что ты имеешь в виду! — вопит тот. Но никто его слушать уже по определению не стал. Немо катится из дома в гулких выкриках и вопрошаниях, умоляя Руф озвучить свое предложение более развернуто с кардинальным погружением в тему. Мечется, рявкает, однако же до поры выхода на крыльцо без внимания должного по-прежнему остается. Недовольствует, хмурится. Неужели она хочет заставить его курить? Да он в жизни никогда ничего не курил, это будет выглядеть смешно! И невкусно, и пахнет от сигарет ужасно, разрабатывать к ним привычку уже сейчас очень плохая идея. Не настолько-то Немо и хотел завлечь себя в темы упущенных возможностей. — Ну Руф, — со вздохом тяжелым дергает ее снова. — Мне бы… — Бу! Договорить не успевает, дергается в шипящем крике, чувствуя, как чьи-то руки на плечах до самого сердца дотрагиваются и переворачивает его в настороженном кульбите. Дыхание тяжелое по нарастающей сбивается еще сильнее. — Яков! — распознает деятеля проклятого. — Ты идиот?! Хотя зачем я спрашиваю?! Ты идиот! — снимает шарф с себя одним скользким движением и хлопает им соседа по голове. — Ты дома должен быть! Яков хохочет звонко со своей нелепой шутки, заведомо зная, что скоро ему прилетит отместка. Назад пятится, но бахрома пушистая все равно задевает лоб, вороша волосы. Он хватает шарф за край и вырывает из рук Немо, на свои плечи закинув. — Не ворчи, чудик, — хихикает снова, с Хельгой рядом становясь, когда она к ним вплотную подходит, цокая каблуками по щебню. — Так ты сам доберешься? Ну тогда да, мне надо идти домой. Чао, дорогуша, — Яков машет ему рукой кокетливо напоследок. Разворачивается провокационно и ступает в обратную сторону, пока Руф глядит ему в спину с взглядом, выражающим все ее мысли об однокласснике. Хельга зажигалку проверяет, щелкнув по ней ноготком. — Ладно, ты можешь остаться, — Немо бурчит и к нему подходит, но из-за шага быстрого догнать не может. — Иди сюда, не нервируй меня, — со спины шарфик свой стягивает и к Руф направляется. — О, великодушный Немо позволит мне остаться? Как это благоразумно с вашей стороны, придурок, — оскорблением прыскает переменчиво вдруг в конце, как только шарф владельца к нему возвращается незатейливым способом. Они отдалились от дома девушек на несколько метров, но и те на прежнем месте у крыльца дожидаться их не стали. Двинулись вперед по дорожке, внимания к себе не привлекая. Одна Руф удивленно шарешки распахивала, параллельно с этим что-то рассказывая эмоционально, руками размахивая из стороны в сторону. Даже отсюда доносились ее оживленные рассказы, провоцирующие Якова на смешок легкий. Ветер холодный буянить начинал все сильнее и сильнее вместе со смерканием неба пасмурного, щипал за щеки колким морозом, и Якову приходится щеки свои укутать в шарф теплый, прежде чем последовать за Немо после глупого его упрашивания. Он носом шмыгает, когда они одноклассниц догоняют умеренным шагом. Хельга глядит на них мельком, взгляд бросив оценивающий, а Руф тут же снова хватает Немо за локоть, утягивая его на один уровень с собой вперед. — Ну Немо! Я ведь тебя спрашиваю! — восклицает она вдруг возмущенно. — А?! — испугался он своей неосведомленности и отскочил к Якову рефлекторно, будто бы тот лучше него знал, что следует сказать. — О чем? Ну Руф, я не услышал! — руку старательно вытащить пытается, но каждое движение ему тупой болью отдает, втираясь плотнее в ее нечеловеческий захват. — Бож, ну и ладно! Значит, точно будешь! — злорадно хохочет и ближе к себе тянет, к Якову не подпуская. Яков же пристально глядел на парочку, шагающую впереди, с недоумением во взгляде щурясь. Кажется, одна Руф только понимала, о чем она сама говорит. — Что буду? — взволнованно затрясся Немо, оборачиваясь на Якова в надежде, что тот его спасет. — Все будешь! Не отвертишься! Яков на взволнованный взгляд лишь пожимает плечами. Сам вдруг на Хельгу обращает внимание, вопросительно по ее лицу глазами бегая, однако она сама, кажется, в тему диалога вовлечена не была. — Что именно? — Немо перевел глаза, полные страдальческой тревоги, на Хельгу. Крики озадаченные приостановил в попытке переубедить Руф манерами невозмутимого франта. — Все будешь, — поддразнивает вдруг Яков, подхватив настрой непонятливый и хихикнув нелепо с абсурдности происходящего. — Во! Ельнер шарит! — взбудораженно Руф подпрыгивает на месте слегка, когда они, пробираясь сквозь деревья мрачные, подходят наконец к беседке. Постройка, окрашенная в бледный оттенок синего чуть меньше месяца назад, на первый взгляд выглядит заброшено. Пару скамеек были любезно установлены для светских посиделок учащихся, однако, судя по скопившейся грязи на них, это место особой популярностью среди молодежи не пользовалось. О визитах детей сюда свидетельствовали лишь следы грязи от обуви на досках снизу и мусор выцветший, небрежно раскиданный по округе. Постройка хлипкая была скрыта за сухими ветвями массивных деревьев, издалека и вовсе неприметна. — Как и ты, — с раздражением нескрытым обращается он к Якову тихо-тихо, раздавливая слова промеж сжатых губ и пожирая его лицо в неестественной свирепости. Нехотя к дороге разворачивается, воззревая над собою стемневший небосвод, и руки друг о друга в волнении необъяснимом растирает, пытаясь в мыслях свести наиболее безопасный итог внепланового побега. Его ведут на сомнительный променад, истребляя на месте любые попытки выведать причины таковой страсти и ее последствия. Вернее, причины были, это необходимый для Хельги процесс курения, в котором зачем-то Руф решила его посвятить, а вот последствия, казалось бы, могли оказаться самыми наихудшими. Не зря же его ведут сквозь такие тягостные уговоры! И не уговоры вовсе, и даже не настоятельные просьбы. Это были скорее твердые убеждения и подстрекательство, чем интерес к желанию своего собеседника. Руф, к сожалению, не стесняясь, манила к себе этим качеством. — Я не видел эту беседку раньше, — обходит Немо помещение поперек столбов, едва не падая каблуками в растрескавшиеся лунки. Именно здесь, значит, курят тайно. — Видел. У тебя просто память, как у рыбки, — подтрунивает Яков, на что получает укоризненный вздох Хельги. Немо от Якова отмахивается, пинком заветным пустив ему под ноги узелок грязи. — Вы сюда часто приходите? — Ну, да, Хельга сюда каждый вечер курить шныряется, — Руф отвечает незатейливо и ступает следом за объектом своего обожания. Девушки взбираются по ступеням скрипящим — Хельга каблуками сапог по каждой проходится, ступая по доскам хилым, от чего они слегка прогибались при ходьбе, а Руф почти что перескакивает маленькую лестницу. От прыжка ее откуда-то с козырька падает ветка сухая, беззвучно приземлившись на грунтовой дорожке. Хельга встает к перилам поодаль, волосы поправляя, а Руф валится рядом на скамейку, жестом подзывая Немо подойти. На Ельнера даже на смотрит, на что тот фыркает и горделиво отворачивается. — Интересно, — на острых мысках Немо старательно перебирается с мест прогорклых ступеней в злопахнущее помещение. Носом чувствуя табачную постоянность здешних увеселений, выдергивает себя из пограничной тошноты и незатейливо становится рядом с Руф. В углах подпольных замечает обуглившиеся сигаретные колбаски, но надолго осмотр свой не задерживает. — Вы будете курить? Иди сюда, — откашлявшись, обращается к Якову Яков возмущенно фыркает, однако решается попридержать высказывания грубые до нужной поры. На тропинке расхаживать остается, косо поглядывая на троицу в беседке. От предложения Немо отмахивается, ничем свой отказ не обосновав. Тот резко хмурится. — Балбес, для чего мы тогда пришли сюда? — Руф гогочет звонко, переключая все внимание одноклассников на свою персону. Хельга рядом приглаживает ей голову, ногтями наманикюренными расчесывая завитки непослушных волос, чтобы та утихомирилась. Сама снова со своей пачкой играться начинает. — Ну, вообще, типа да. Кстати, сюда ж не только ученики курить шляются, но и учителя частенько заглядывают… — она ухмыляется хитро и из кармана своей ветровки легкой утягивает сигарету электронную, меж пальцев переминая. — Окурки-то они и бросают в основном, — кивает в угол на мусор, скопленный временем и недобропорядочными гражданами. — Шпана ведь не такая тупая, чтобы такие очевидные улики оставлять, — и делает затяжку, пар ароматизированный изо рта выпуская. — Тогда я отойду, чтоб дымом не дышать, — отрезает Немо вынужденно, вниз соскальзывая с провальных ступеней. — Куда! — Руф вскакивает, за ним отправившись. — Ты что, как Яков?! — Что? — возникает тот сразу при упоминании имени своего, взглядом щурым окинув особу нахальную. — Что «как Яков»? — Да уймись, не тебе! Ну Немо, ты ведь не такой! — тянет его за рукавчик на себя обратно в беседку, а Яков глаза закатывает. Немо вскакивает мигом, испуганно на нее уставившись. — Что попробовать?.. Курить? — покорчился недобро и вдруг панически затрясся. — Да ты что! Я даже не умею! — вырвавшись из ее сильной хватки, он заточенно сдвинул косые брови в злобном выражении. — Ну ты че, реально что ли не хочешь даже попробовать? Ну когда еще такой случай удобный будет! Давай, один раз не. один раз можно короче! — Да что ты его все уговариваешь? — Яков вдруг усмехается. — Видишь же, боится. — Я не боюсь! — Немо врет услужливо, чтобы авторитетом не сгинуть в глазах друзей, а сам ладони, точно отмороженные, по карманам прячет. — Боишься, — давит намеренно Яков, улыбаясь ехидно и бессовестно. Хельга позади лишь вздыхает едва слышно на фоне сценки нелепой, в пальцах крутит зажигалку от скуки. — У тебя коленки трясутся, смельчак ты наш. — Я не умею! Голова у тебя трясется! Кури сам! От возникшего ненароком замечания паника усилилась. Зараженные не то холодом, не то судорогой ноги опустились на скрипучую лавку, а затем поджались, будто спрятавшись. Яков хихикнул задорно, не дав в ответ детским и боязливым выкрикам ничего вразумительного. Наблюдать в стороне остается. — Научим мы, пошли, да че ты ломаешься! — Руф руку на грудь свою кладет, уже не зная, как уговаривать друга на затею глупую. Может, откажись Немо спокойно, никто бы и не понял, что тот бьется в волнениях перед такой ерундой, но принцип девушки все же заставить его испробовать запретный продукт теперь никак ее не отпускал. — Вдруг я чем-то подавлюсь! — Ничем не подавишься, честно! Я же не давлюсь! — и в доказательство Руф еще одну затяжку делает, пар дунув в сторону от Немо. Тот попадает в Якова, на что он словно для показа морщится и лицо отворачивает, перед носом разгоняя ладонью приторно сладкий дым. Горестные упрашивания Руф особой выгодой не блистали, а аргументы, непонятно к чему взявшиеся и принимавшие вид безобидного развлечения, еще более вгоняли в дрожь. — Руф, ты сколько по времени куришь? — шмыгает Немо. — Э, да я не знаю! Час в день, может, — чешет затылок непонятливо. Замечая взгляд на себе от Якова насмешливый и едкий, она тут же вид обретает такой злобный, какой только может сделать. Носом фыркает, зажимая в руках свою сигарету электронную. — Ну ладно, меньше! Ельнер, хватит ржать! — фантик из кармана в него швыряет, но тот потоком ветра в сторону поспешно уносится. Немо глаза свои стеклянные до невозможности широко округляет. — Я час не буду… — Да ты дурак! — по лбу хлопает себя и к нему поворачивается. — Я про суммарно в день! — А я про один раз! — взмахнул он руками. — Так так и говори! — Руф руки в бока ставит. — Минуты три-четыре, что там раскуривать. Немо, пошли курить, — за капюшон его хватает и в беседку тянет. — Руф, я не курю! — вдогонку ей кричит, но по какому-то особому велению не сопротивляется. Промышляет немногими вариантами, что свершит он это только при каком-то манящем условии. — Значит, пора в жизни что-то менять! Пока Руф вместе с Немо за шкирку протягиваются обратно в беседку, запах жженого табака и вперемешку с приторной мятой наконец доходит до их носов. Хельга решила не дожидаться окончания представления; зажгла сигарету и с наслаждением тихим отравляла организм никотином. Взгляд на парочку бредущую к ней поднимает, окидывая их растерянностью какой-то неясной с ног до головы. — У меня последняя осталась, — заявляет Хельга и голову на бок склоняет, а свободной рукой волосы поправляет. Пепел стряхивает, и тот ненароком падает на лавочку. — Тем более не буду, раз последняя, — вертится Немо благорассудно, изжимая из нутра самую что ни на есть омерзительную мордочку. — Руф, пусти! Сжимаешь! — Да что тебе стоит разок испробовать, — в дискуссию дурашливую без причины снова подключается Яков, ступая медленно на ступень выше, чтобы вдалеке от беседующих не кричать во все горло. Он ухмыляется едва и ставит руку в бок, внимательно наблюдая за трясущейся жертвой. Немо стремглав губу нижнюю жует с безропотным дыханием, словами соседа верой негласной трепетать побаиваясь. — Каждый должен хоть раз на себе испытать прелести подросткового бунта. Раз ты уже начал, — Яков кивнул на свежепроколотые уши, однако, намеренно или нет, действие вышло неоднозначным в глазах девушек, — продолжить будет не грешно. Неужели боишься, что мы сдадим тебя злому дяде Вагнеру? — хохотнул задорно. Немо при упоминании своих ошибок скрывает уши пальцами, в смутах решения превосходя весьма стыдливо. Вагнер ему в исполнении нарушений мешать не смеет. Он, как выяснилось, вообще власти над ним не имеет. Лишь видом угрожающим блистает напоказ, чтобы случаем «происхождение» шмидтовское не выдать, а в остальном и сам боится, тревогу в груди нелестную пробивая и будто бы стремясь глазами уничтожить. Немо и не знал, дано ли ему сейчас бунт познать или снова попытаться быть кем-то пресеченным. — А ты пробовал? — он невзначай на руки Якова заглядывается, смягчившись в лице невольно. — А ты как думаешь? — тот глядит на него и бровь изгибает. На свои руки внимание вдруг обращает после чужого пристального взора, осматривает их и, ничего странного не заметив, подходит к одноклассникам ближе без разъяснений намерений. Немо отмалчивается, но по взгляду своему дает очевидное распознавание: Яков курил. И странным стал бы случай его неведомства об этом деле, чем уверенность в воображаемой «правильности». Человек, прознавший годы трущобного развития, рано или поздно примкнет к своим ближним. Руф разваливается на лавочке снова, балуясь с сигаретой электронной и безмолвно теперь наблюдая за Немо с Яковом. Об вытянутые ноги Яков чуть не запинается, когда приближается, и морщится, учуяв до этого отдаленный аромат жженого табака во всей красе. Хельга пожимает плечами, заметив укоризненный и прищуренный взгляд Якова на себе. — Дай, — левую ладонь к ней протягивает. — Что? — к губам прикладывает сигарету и вдыхает. — Пачку и зажигалку, очевидно. — У меня последняя, Яков, — но после тяжелого выдоха вместе с дымом в его сторону, она все же протягивает ему заветные предметы. — Ты со мной покурить решил? — подбородком Немо вжался в воротник, холодные губы стягивая в улыбке. — Нет, — цыкает и пачку легкую раскрывает. Достает сигарету и меж двух пальцев зажимает, сунув опустевшую картонку в карман пальто. Глядит на чужие губы и щурится, а затем на глаза Немо пристальный взгляд переводит. — А что, ты одну на двоих предлагаешь? Саднящее дыхание сменилось трепетным перебивом. — Ну, нет, я не об этом, но, — Немо губы нервно смачивает, глазами по полу бегая, — если ты будешь, я не против. — Еще засоситесь здесь, — выпаливает сидящая девушка резко, делая очередную затяжку и хохоча радостно. Хельга прячет губы за ладонью и кашляет, голову отвернув. Кажется, она тоже хихикает. Немо вспыхнул до самой шеи. Разразившееся плотным дурманом, грудное пламя опрометью двинулось по голой коже, будто стремясь прожечь ее докрасна щемящей дрожью. Долетевшее как бы с шутки выражение свернуло изнутри почти всю кровь, с вострым намерением спетлило по лицу гадким побледнением и дошло до мертвого пульса легким разрядом. — Руф, ты дура! — возвопил весь в волнении. И ведь только сегодня он думал о том, что шутки об отношениях его никак не должны касаться! И теперь ему снова приходится сталкиваться со схожей нелестной ситуацией. Всевышняя договоренность будто насмехалась над ним в излюбленной жестокости, не имея чести щадить того, кто больше всего на свете желал ее слышать. — Фу, окститесь оба, я же пошутил, — морщится Яков и вдруг сует сигарету Немо прямо в губы. Подносит зажигалку, щелкает ей, ладонью прикрыв для того, чтобы поток ветра ее не затушил, и, не с первого раза, но заставляет конец начать тлеть. От вставленной сигареты Немо ошатнулся. Пробитое отчаяние велело высунуть ее прежде, чем острый кашель поработит горло, но, едва совладав с гневом, Немо сделать этого не успевает. Едкая смесь выстреливает дымом под корень языка. Ментоловая кислота по горлу катится усиленно, расщепляя стенки тонкие в холодном шлейфе и выводя из недр связок отечное першение. Резкая затяжка разрывала дыхание в бесподобном заложенности, стекая во внутренние пазухи, пока мокрота обильная в глазах до помутнения всходила в зрячих зернышках. Табак по вкусу был похож на сырую землю или на излишне высушенные листья, которые, помещаясь под кровлю дегтя, безропотно накрывались гноем. С утробным ревом он зажимает фитиль меж пальцев и достает табачку изо рта. Тарахтя заведенной лодкой, сбивчиво стучит подошвой по ногам Руф и, хватаясь за уши, бьет Якова по голове. — Да ну правда, че вы как эти! — расхохоталась Руф звонко вместе с Немо, скорее ноги оттоптанные на лавку закидывая. Девушка к себе их плотно прижимает, сжавшись в комок от избиений бесчеловечных, однако по сравнению с ней Якову, стоящему рядом с бунтующим, достается по итогу куда больше. — Как кто? Меня в твои больные фантазии приплетать не нужно, озабоченная! — беситься и Яков начинает под влиянием ударов по голове. Он руками закрывается и назад пятится, призывая криком Немо успокоиться и «перестать вести себя, как болван». Хельга под поднявшимся шумом окурок бросает в лужу грязи подле себя, избавляясь от следов преступления. Из кармана несколько мятных конфет достает, одну разворачивая и на язык себе кладя. — Себя с границ не спускай! Ты сам так шутишь, идиот! — вполголоса хрипит Немо в защиту Руф, не прекращая бурно кашлять. — В смысле «как идиот»?! Я не шучу как идиот, у меня шутки намного лучше, чем у Ельнера! — восклицает Руф обиженно и руку к груди прикладывая, будто боится, что мысль важную не донесет до собеседников. — Ну прямо-таки обольстили меня, придурки, — Яков цыкает. Пальцы Немо змейками забарахтались у Якова на шее, то щипками терзая позвонки мукой безвылазной, то в некоторой нежности щекоча их беспредельным ходом. Плутая по телу, они попытались дотянуться до коленок, чтобы вывернуть наотмашь гусиную кожу. — Не шумите. Будете леденец? — интересуется Хельга не очень уместно. Не повышает голоса и протягивает им горсточку. Яков жалит Немо за бок поспешно, чтобы тот угомонился или, хотя бы, сбавил обороты нападения. К Хельге подскакивает, выхватывает из ее руки несколько шуршащих сладостей и тоже конфетку раскрывает. Прячет ее за щеками, хмуро глядя на Немо и приглаживая на голове пряди растрепанные. Тот в немых криках отдышаться пытается. — Нет, не буду, — Немо задумчиво уставился на свою сигарету. Яков, звучно разгрызая конфету жгучую, голову отворачивает и руки на груди скрещивает. — Не будешь конфету? — интересуется на всякий случай Хельга повторно и тоже засматривается на сигарету вопросительно, пепел с которой постепенно спадал на доски гнилые. Шепчет ему, пока Яков рядом уходит в свои бурчащие обидки. — Лучше возьми сейчас, они через несколько минут закончатся, — и вкладывает в его ладони две штуки. Немо кивает ей с благодарной улыбкой. — Я просто думаю, стоит ли нормально попробовать… — шепчет тоже. — Для понимания один раз можно, — девушка в ответ едва заметно улыбается. — Я хоть правильно держу? — Немо смотрит в сторону Якова обозленно. — Нет конечно, — Яков косо глядит в ответ и раскрывает еще одну конфету. — Ее обязательно нужно держать на расстоянии сто семьдесят шесть сантиметров от мизинца на правой ноге и перпендикулярно по отношению к северо-западным ящерицам-чернобровкам, проживающих в тарелках с лапшой, которую я сейчас вешаю тебе на уши, — кладет вторую конфету себе на язык. — Дурак, как ты ее по-другому возьмешь? Не задавай мне тупых вопросов. Немо, сдержанный лишь одной усталостью, смотрит на него слегка исступленно, невозмогая от желания накинуться на шею с прежней животной свирепостью. — Ты придурок? — он напрочь отворачивается от Якова, приставляя сигарету к губам. — Я Хельгу спрашиваю, — и смотрит ей в глаза с улыбкой, кивая на свои пальцы в повторном вопросе. — А, — Хельга вдруг опомнилась, взглянув мельком на чужие руки. — Да, правильно. Не переживай, затяжки делай не такими глубокими. Яков хихикает и тоже голову отворачивает, рот ладонью прикрывая, чтобы смех откровенный сдержать над реакцией напыщенной. Недавний страх Немо, что чуть ли не парализовал его с ног до головы и покрывал дрожью, теперь сменился дерзостью детской и гордой, невероятно веселившей парня. Руф глядит на Немо пристально, пока конфету медленно рассасывает. Ждет какой-то особой реакции от него — либо восхищения яркого, либо отвращения резкого, либо другое, ну хоть чего-нибудь! — Мне кажется, оно уже догорело, — в непонятках проговаривает Немо и, довершая свою уверенность глубоким издыханием, наконец прогоняет никотин сквозь горло. В противовес первичным ощущениям, второй раз выдается по вкусу менее противным и резким, но с непостоянной периодичностью выедливым и даже привычным. Раскроившийся ветром дым опадает на пол вместе пеплом, вгоняя в нос уже гармоничный с обстановкой запах. Немо хлопает глазами. — Я ничего не чувствую, — и дует зачем-то в деготь, как в трубу. — Что! — возмущенно кричит Руф, а Хельга вздыхает. — Как ничего! Ты просто не распробовал! Ну-ка, давай, докуривай! — Да она уже без меня… докурилась… — он отправляет потухшую сигарету на пол и измельчает в танце сапогом. — Ерунда все это. — Ну как же! — Руф склонилась, упираясь лицом в свои колени и обхватив голову руками. — Я-то уже размечталась, что мы вдвоем будем курить, как настоящие бро! Ну как так! — Хельга ближе подходит и гладит красную макушку, чтобы та не хныкалась несчастно. Он тоже подоспел к Руф поскорее, чтобы успеть вовремя настроение приподнять. — Ничего, я зато смогу с тобой теперь приходить сюда, — и потрепал с улыбкой ее волосы. Руф голову резко поднимает и на Немо воодушевленно смотрит. — Правда? Будешь ходить? Он мягко похлопал ее по щечке. — Как только позовешь, я тут же приду! — От тебя за три километра воняет этой дрянью, поздравляю, — Яков следующей конфетой хрустит, прося у Хельги еще несколько, забирая себе остатки. — Да я для тебя всегда чем-то воняю, — цокает Немо. Расплытые временем воспоминания никак не дают забыть моменты, когда Яков, перебирая в отвращении весь его набор парфюмов, сошел до мысли, что нет у его соседа запаха лучше, чем запах освежителя для воздуха. — Кому-то просто мыться надо чаще, — Яков хохотнул весело. — Тебе, — прыснул Немо. — Уже нос пробиться не может для прекрасных ароматов. — Был бы у тебя еще вкус на «прекрасные ароматы», — и кривится. — Дома дышать нечем после твоих блевотных духов. — У меня нет вкуса? — удивился Немо неспроста. — Руф, тебе нравятся мои духи? — Хз, я не внюхивалась, но вообще все не так плохо, — сделала задумчивую мордашку. — По крайней мере от тебя не несет мокрой псиной, как от Ганса! — а затем вскочила резко. Немо смотрит на Руф почти в отчаянии. — Спасибо… — Ну все! — умозаключает наконец девушка, стиснув Немо в объятиях дружеских. —Значит встречаемся завтра здесь в семь!