Фенилэтиламин.

Простуда продержалась две бессонные ночи. По воле вражеского случая она, словно злонамеренно, застоялась в выходные дни по рассчитанным часам, не уступая обессиленному организму в сокрушающей борьбе и маниакальным упорством замыкая в нем максимум жарящей шкалы. Упаренный хлестким жжением, Немо не находил в себе силы даже голову поднять с подушки или самостоятельно взяться за какую-то вещь для разового использования. Ноги не держали. Кости на стопах трещали от перевеса и скрипели под напором нестабильных вышагиваний. Днем приступы судорожной горячки на короткий срок спадали, но в мертвящей темноте ночного безлунья бурлящая лихорадка возвращалась и помалу разламывала сухостойные кожные сплетения. Чресла тянуло в морозной встряске, и удобного места среди смятых простыней им не находилось. Везде было неудобно, колюще и потливо. Стенки горла першили, требуя увлажнить тяжелый язык и пустынное небо. Любой неизгладимый звук казался для Немо неистребимым шумовым раздражителем. Тем же пятничным днем, когда он вместе с Яковом доволок свое тело до постели, а затем с погасившимся настроем опрокинулся в дрему, на задворках сонных бредней и больного беспамятства едва уловил звериный вопль Оливера. Совсем пропустив момент его появления, Немо отчаянно вцепился в подушку, стараясь не думать о забивающих голову проблемах и некстати нагрянувших дилеммах. Староста бросался замечаниями и ругательствами, последствиями нештатных прогулов и обязательными жалобами, не терпящих прощения или цепных возражений. То ли совесть в тот момент его покинула, то ли дело в ненастной хвори, благодаря которой образовалось острое равнодушие, но своей вины Немо в произошедшем не ощущал. Думал о повторении, не пытаясь запомнить изреченные Оливером критические отповеди, и неэтично молчал, когда его между строк пытались вплести в диалог. Яков, кажется, тоже тогда ничего не сказал. Вечером Оливер уехал домой. Громогласным тоном пообещал нарушителям императивную порку и захлопнул за собой дверь. Проявленная им ярость незаметно кольнула несостоятельность своих убеждений, и Немо тотчас пожалел, что не высказал ему извинений или оправданий. День выдался ужасным. Ощущался штормовым перегноем и извечно происходил в необдуманных постулатах. Презрение к нерешительности тяготило внутренний дух. Осознание плыло загрязненной рекой, на месте фильтрующей затонувший мусор, и никак не хотела стекать прочь, образуя мыслительный водоворот из необрабатываемых отходов. Ломота продолжала непредсказуемо бежать по коже и резала кору головного мозга, тыча острием в центр спазма. Все это заслуженно олицетворяло наказание за самодурство и широкий жест свободного полета. И полагалось только стоически вытерпевать убийственную тяжесть. Элиас, как и обещал, принес ужин на дом в железной тележке. С огромной кастрюлей, полной риса, и в сопровождении беспокойного Карла он по-хозяйски накрыл столы защитными скатертями и выложил на них по тарелке для пайковой раздачи. Старик с пухлой сумкой лекарств проследовал к Немо и, усевшись на кровать, принялся за осмотр. Этапы выявления диагноза происходили в тишине, без бранной лексики или поучительных моралей. Сам того не осознавая, Карл своим появлением занес в дом недостающее чувство защищенности и мирного спокойствия. Он просто по-отечески приложил губы ко лбу, встряхнул ртутный градусник для измерения нестабильной температуры и напичкал рот невкусными горькими таблетками. Пообещал не сдавать в тщедушный карцер для больных, накормил рисом и ушел ближе к отбою, оставив на столе пакет с препаратами. Немо сердечно поблагодарил его за безнадобность к диалогу. Карл ничего не спросил, не попытался выяснить причину немочи, сделал то, что должен был, и растворился в тучливой непогоде, проследив каблуками влажную дорожку к своему дому. Отношения с Яковом сложились непрочные. В них и без того на регулярной основе что-то да ломалось или подвергалось порционному обвалу. Неотступные пересечения и проблемы в быту сожительства, в меру ставшие по-родному привычными, оставались неизменными. Однако сейчас в них было что-то не так. Что-то острое и накрепко затвердевшее воссоздало между ними неукротимое чувство оторванности. Гадко в нем себя Немо не ощущал, он почти не замечал отсутствие Якова в своей жизни. Точнее не так, он еще как замечал, слышал, видел, но не придавал этому значимости. Недавняя потасовка больше не грызла, о ней Немо позабыл в тот же день, когда, наевшись риса и перепробовав поштучные капсулки, отрубился спать на оставшийся век и пообещал себе завязать с дождевыми прогулками. Да и мириться он не рвался. Впрочем, они и не ссорились, просто Яков неуравновешенный мудак. Пора бы к этому привыкнуть, а не пытаться сосредоточиться на взаимосвязи. На следующий день Немо проснулся один в комнате. Долгожданная тишина разогрела его порыв к лечению и, взявшись за таблетки и планшет, он весь день провалялся в кровати. Единожды ответил на выскочившее сообщение Элиаса о самочувствии и по звонку попросил Карла привезти облепиховый сок. Сегодня они вместе должны были ехать за новыми вещами, но палящее ненастье разорвало все планы. Поправка прошла лишь при дневном свете, за время которой удалось разобраться с раскиданной по полу одеждой, и уже ближе к вечеру простуда открыла в организме новый старт. Более звенящий и вибрационный. Такой, что находится в сознании больше не хотелось. Если бы не появление Фридеманна Шмидта. От шоковой бессознательности Немо застыл на месте, не зная, каким принципам следовать, чтобы поскорее избавиться от страха. Отец не мог прийти просто так. Слишком сильно в нем играла обида и ненависть, как у любого восхваленного чинного правителя, не знающего о поражениях. Чересчур завышена была его планка и методы прощения, в которых ты должен пожертвовать своей жизнью, если сильно желаешь заполучить доверие, и пройти исповедь в просвещении нового идола. А в том, что их связь давным-давно разорвана, Немо не был готов засомневаться. И не надеялся даже, не хотел. Он вообще ничего не хотел, кроме как уйти в забытье сна и пролежать в нем так долго, как только может, пока не настанет новая неделя. Между ним и Фридеманном возросла предельная дистанция, точно минные поля рассеялись по половицам в преддверии взрывного потока. Урон от его ресничных взмахов ощутимо прилетал в грудь и подрывал несчастный коловратный пульс. Пришел, потому что забеспокоился? Или потому, что ищет Оливера? Догадок было много, в основном, дружелюбных и переполненных надеждой. Но Фридеманн абсолютно ничего не сделал. Поглядел, как на чужого, и вышел спустя двадцать секунд немых переглядок. Немо зарылся в одеяло и остаток дня провел под шпарящей баней из тканей, не желая больше выглядывать. Слышал, как заходит Яков, и как журчит вода из-под крана. По слуху распознал залетевшего Карла, но из-под одеяла не вылез.

***

Оливер явился не в лучшем расположении духа, вход в дом сразу же сопровождая не привычным кратким приветствием, а нравственной тирадой о неподобающем для старшеклассников поведении. Яков давно не видел соседа в разъяренном состоянии, однако угрызения совести за испорченное настроение Оливера совершенно не испытывал. Оправдываться за свой паршивый характер было ему не под стать, посему нервные возгласы излишне правильного соседа были всухую проигнорированы. В конце концов, вину за случившееся нес совсем не Яков. Опять-таки, не его идеей было выбираться за пределы козырька столовой. Не его идеей было обедать на улице. И не его идеей было скакать под ливнем, словно сумасшедший. Все это принадлежало не ему. Но скользнувшие отрезвляющие мысли невзначай напомнили, что сложившуюся безобразицу он поддержал, во всех перечисленных грехах принимая непосредственное участие. Наверное, начнись этот день заново, Яков повел бы себя абсолютно так же. С некоторыми корректировками, конечно. Не позволил бы себе остановиться перед той девчонкой, не позволил бы окунуть себя лицом в лужу, проделав этот кошмар над Немо первым, не позволил бы тому находиться так долго под дождем и, скорее всего, съел бы тот несчастный салат. Голод болезненно отозвался бурлением в животе, поэтому его раздумья и внимание быстро перескочили с ворчания соседа на желание поскорее сытно поужинать. Самочувствие Немо благодаря «чудотворной» таблетке никак не улучшилось, поэтому заботу о больном Яков негласно передал няньке несчастного. Потраченный зря медикамент было неописуемо жаль. Упаковка, приобретенная за кровно заработанные деньги, и без того была на исходе. Стоило бы наведаться в город: купить по такому случаю новые лечебные препараты, да и просто заскочить «домой», где Яков не появлялся почти полтора месяца. Желание наведаться туда по большей части вызывала ни тоска по комнате своей, ни интерес повидаться с родителем, ни желание отдохнуть от школьной рутины, а кошка. На следующее утро последствия дождливой прогулки отразились и на самочувствии Якова. Парень пробудился с утра пораньше по вине разболевшегося горла, из-за чего при глотании возникала нестерпимая и острая боль. Немо не вставал с кровати с прошлого дня, выглядя чересчур больным. Якову показалось, что тот симулирует и привирает с излишком. Но при этом оставаться один на один с потенциальным источником заразы не решился — его иммунитет и без того не выделялся особой возможностью противостоять простудам — из-за чего следующий день, коим являлась суббота, он, одевшись потеплее, оказался вынужден провести на улице. Идея съездить в город все никак не покидала голову. Яков долго сверлил темный экран телефона пустым взглядом, размышляя над тем, как можно и стоило бы правильно начать разговор с матерью. Немые рассуждения по итогу не понадобились на практике, ведь, набрав слегка позабытый номер, по ту сторону трубки вместо теплых приветствий он услышал привычное, лишенное смысла ворчание и беспочвенные упреки. Конфликтный разговор не продлился долго и по инициативе Якова вскоре был завершен. И без того скользкое желание выбраться за пределы филиала было напрочь отбито эмоционально тяжелой перепалкой. Оставшиеся выходные Яков в гордом одиночестве с утра до вечера скитался по уличной территории, выполняя домашние задания в ветхих беседках, вдали от остальных школьников и раздражающего шума. Заглянул ненадолго в библиотеку, но та была закрыта. Понедельник начался с нескольких незапланированных проверочных. Дорис, сидящая перед Яковом по несчастному стечению обстоятельств, неоднократно пыталась просить помощи у одноклассника, вот только обращаться к нему ей определенно не следовало. Яков обладал достаточным количеством знаний, чтобы грамотно разбираться со своими работами; мог, помимо этого, помогать и другим в процессе, но, по своей дурной натуре и излишней тошнотворности к любому неровному вздоху в свою сторону, на все ее вопросы нес несусветную чушь из своего желания беззаботного завалить чужую успеваемость. Дорис не впервые опрометчиво попадалась на удочку чужих насмешек, за несложные тесты получая неудовлетворительные оценки. Не считая глупых ребяческих проделок, в остальном учебный процесс тянулся как обычно — скучно и неинтересно. Последним уроком, по совместительству восьмым, оказалась физическая культура. Со стороны могло показаться, что администрация школы своеобразно подтрунивала над бедными детьми таким образом, но вывешенные списки с расписанием в главном холле плохой шуткой не оказались. На улице, вблизи спортивной площадки, их взялись отчитывать. Не классный руководитель и даже не учитель по предмету, что все это время стояла поодаль с горой волейбольных мячей. Это был административный центр, некстати нагрянувший к ним с проверкой по внешнему виду, и зловредная завуч, хваленная манерой высокосортной дисциплины. Форма для занятий у всех была одинаковая, отличалась она лишь цветом обуви и массой аксессуаров у некоторых представителей. Однако ругать их принялись даже не за форму и не за избыточный содом браслетов и резинок на руках, а за неподобающий к местному дресс-коду цвет волос. Под горячую руку скользнула Руф на пару с Хельгой с их нестандартной угодой выделяться на фоне одноклассников; остальных же решили ограничить предупреждением и наставлением о неизменных правилах. Фридеманну Шмидту, как они объяснили, не нравится разноперстность, и каждый, кто попробует отказаться от устава, будет пресечен им без возможности на побег. Школьный стадион внутри разросшегося борапредставляет собой комплексный объект, предназначенный для проведения различных видов спортивных мероприятий. Он включает в использование футбольное поле стандартных размеров с искусственным покрытием, обеспечивающим возможность игры при любых погодных условиях, и круговые беговые дорожки для проведения легкоатлетических соревнований. Поле разделено на две части поперечной линией, на которой установлены ворота. В центре поля отрисована фатальная точка, от которой начинается игра. Периметр отграничен двумя сборно-разборными трибунами, удобно располагающих зрителей на пластиковой глади. Окрытая зеленью искусственная трава нисколько не проламывается под натиском шипастой обуви и умело держит свою насыщенность даже в периоды долговременных ливней. Физкультура являлась, пожалуй, единственным предметом, что Яков невзлюбил с самого начала обучения. Он ненавидел ее искренне, всей душой мечтая исключить дисциплину по-своему важному из списка обязательных для учебной программы. Основной причиной, по которой Яковом и было сложено неподдающееся оспариванию радикальное мнение, являлась Сержант Леманн, кою кликали по чину за активную службу в ее бурную молодость. Та нещадно относилась к своим ученикам. Методы ее преподавания отличались излишней строгостью и придирчивостью, что, конечно, имело место быть для всестороннего развития учеников. Только не в заведении, изначально специализировавшемся на точных науках. Сегодня, ко всеобщему удивлению, никаких зачетов и нормативов на оценку женщина с учеников решила не требовать, что было несказанным счастьем для всех без исключения. Ее единственным условием стало совершить «легкую пробежку» — десять кругов вокруг спортивного поля. Задача казалась не такой уж и тяжелой первые метров двести, но после полного круга Яков начал постепенно замедляться, воздух тяжело глотая и еле-еле перебирая ногами, которые набирались тяжелым свинцом с каждым новым шагом и не слушались толком своего владельца. Казалось восьмым чудом света, что Хельга, откровенно злоупотребляющая курением сигарет, и Руф, которую частенько вместе с ней отлавливали с электронными, бежали впереди. После второго круга высокая девушка куда-то скрылась, избегая суровой участи заниматься оздоровительным спортом. Яков бы сделал то же самое, но Сержант Леманн намеренно каждый урок пристально выслеживала его, то и дело подгоняя вперед громогласным басом и выкрикивая нелестные комментарии насчет хилого телосложения ученика. Мерклое солнце, беспросветно пылающее и гонимое ветром, притаилось за мглистыми клочковатыми облаками, почти не озаряя землю светом заливных лучей. Оно клонилось к туманной смуте, задавая погоде тусклые цвета и моросящую метелицу. Горизонт покрывал свистящий в снастях мистраль. Холодный и нарастающий. Облетевшие листья, утратившие осеннее злато, ползали под обувью, пока в то же время облупленные деревья бездумно качали ветками. Удается немного расслабиться только тогда, когда суровый надзиратель переключается на отлынивающих от урока восьмиклассников. Те, кажется, еще не усвоили несколько обязательных правил, что отказываться выполнять приказы и подавать сопротивление сержанту — гиблое дело. Проверено это на собственной шкуре еще несколько лет назад, когда Яков только-только начал обучение в этой школе. Ему оказалось не по нраву оставаться на «специальную тренировку» после всех уроков, чтобы затем выполнять несколько десятков отжиманий, приседаний и бежать пару километров вокруг стадиона только потому, что тот лишь раз ослушался полученного на урок задания. На приближение Немо Яков не реагирует поначалу, лишь косо взглянув на чужой затылок. — У меня к тебе дело. — Здорово, — кашляет в сгиб локтя хрипло, то и дело озираясь назад, чтобы Сержант Леманн в поле зрения держать. На одноклассника совсем внимания не заостряет, словно намеренно игнорирует, продолжая идти вперед в умеренном темпе. — Сбавь скорость, надо поговорить, — чеканит многосмысленно тот, наблюдая, как сосед старательно изображает из себя эталон скоростного спорта. — Кому надо? — Яков все же замедляется после чужих интригующих слов, однако для себя ничего примечательного в них не отмечает. Смотрит на Немо наконец, будто выискивает скрытый намек в чужом лице. — Не мне уж точно, — и снова шагает вперед поспешно, оставив мистера-загадку позади. Немо бежит за ним почти впритык, не уступая в разбеге. Шаркает твердой подошвой по гладколизированной дорожке и дышит полной грудью, врезая колющий воздух промеж дрогнувших ребер. — Тебе и надо, — сзади подкрадывается и набегает спереди. — Потому что ты не хочешь проблем со Шмидтом. Яков меняется в лице, подозрительно и даже в какой-то степени укоризненно оценив Немо мимолетным взглядом. То, к чему одноклассник клонит, совсем не вызывало благих мыслей — одно гнетущее напряжение, разросшееся невидимой стеной между ними. — А если конкретнее? — шаг неосознанно замедляет, ровняясь с собеседником. Немо кивает бессознательно, когда мельком ухватывает едва заметный интерес в словах Якова. Однако себе говорить дальше не позволяет — слышит, как некто позади несется к ним в беспорядочном ритме, и встает с соседом в одну линию, лицом к лицу, чтобы пропустить проходного бегуна вперед. — Мне нужен человек, — наклоняется он и обрывками шепчет, — который сделал тебе пирсинг, — а затем отходит в сторону и оборачивается, убеждаясь, что рвивый спортсмен умчался быстрее начатого им диалога. Яков стоит в недоумении некоторое время. Поморгав глупо, брови вскидывает в знак изумления, но в следующую же секунду веселым смехом заливается. На месте не задерживается после чужой выпаленной и ошеломляющей фразочки, дальше идет. — Тебе-то он зачем? — ухмыляется. — Железа в организме мало? — Какая разница? — растерянно спрятав руки в карманы взлетевшей ветровки, Немо отвернулся и глянул под ноги, продолжая бежать. — Ну так что? — Это конфиденциальная информация, — отвечает чересчур серьезно, и в воздухе опять виснет странное напряжение, в которое Яков охотно вливается без попыток разрядить обстановку. Постепенно ускоряется, перейдя на легкий бег, чтобы от пристающего оторваться на несколько метров. — К тому же, ты пытался угрожать мне, зачем мне помогать? Еще крайним окажусь, — бурчит под нос. — Я еще в первый день тебе сказал, что не собираюсь никому ничего рассказывать, — Немо не сдерживает легкой улыбки. — Пора бы перестать попадаться на это. Но Яков молчит. Фыркает носом и снова кашлем заходится, прячась в сгибе локтя. Настырность собеседника в этом вопросе влекла за собой недопонимание со стороны Якова. Почему это Немо вдруг с пустого места захотелось экспериментов со внешностью? И с пустого ли? — Если тебя это утешит, то я действительно ищу его для себя. — Зачем тебе это? — интересуется повторно. — Я не отвечу, пока не ответишь ты. Немо закатывает глаза. — Да я! Да я… я просто… — мнет он ладони меж друг другом, незаметно для себя сбавляя шаг. — Хочу себе сделать пирсинг?.. Понял?! Что не так? Яков лишь пожимает плечами неоднозначно на растерянные возгласы одноклассника. — Да все так, ради бога, — не замедляется в пробежке, отдаляясь опять на несколько метров вперед, хотя ноги, отдавая жгучей болью, безудержно молят остановиться на пять минут и сделать небольшой перерыв. Яков на свои часы смотрит, с временем сверяясь. — Помоги мне, — Немо подходит со спины и просит уже более мягко. — Что мне за это будет? — замедляется, переходя на тихий шаг, а потом и вовсе останавливается. Оборачивается и встает лицом к лицу, с хитрым прищуром вглядываясь в чужое лицо. Немо выражает свое облегчение через блеклую улыбку. — Есть какие-то пожелания? — Пока не знаю, — руки на груди складывает. На самом деле, в голову лез далеко не один вариант того, как Немо бы мог выразить свою благодарность за столь великодушный и милосердный жест, однако Яков с озвучиванием идей решает повременить. Он глядит на одноклассника неотрывно и выжидающе. Больше ничего не говорит. — Ладно, подумай, потом скажешь мне, — уступчиво предлагает ему и ненароком пялится в ответ. — …в пределах разумного, — на всякий случай добавляет. Чуть позже между ними восстает замалчивание. Немо не выдерживает зрительного давления и с тяжелым вздохом отводит взгляд в сторону. — Так… когда я с ним смогу увидеться? После вопроса Яков держит томительную паузу. Точно ли стоит рассказывать? Чем это потом может обернуться для него? А что, если это просто дурацкий розыгрыш? Проверка? С таким шутить опасно — вылететь из школы посреди учебного года ему хотелось сейчас меньше всего. Он губы поджимает и тяжело вздыхает, ненадолго глаза прикрыв, чтобы с мыслями собраться. — Ты должен поклясться, что никому об этом не расскажешь. Нет, должно быть, это звучало слишком наивно и безрассудно, особенно если смотреть на это со стороны Якова. Однако он более неопровержимого условия придумать не мог. — Не скажу, даже если меня будут пытать, — Немо сводит глаза с окрашенных турникетов на соседа и тайком усмехается. Поглядывает украдкой в сторону испарившейся Леманн и небрежным кивком предлагает сесть на трибуны. Ссутулившийся Яков ничего не ответил, поглаживая большим пальцем свою ладонь, и Немо тотчас распознал в его действии сокрытое в недры недоверие. — Яков, — осторожно позвал, делая пару шагов навстречу и застывая в нерешительности. — Правда не скажу. Пойдем посидим, м? — Нельзя сидеть, придурок. Леманн нам голову открутит, если увидит. Просто пойдем дальше, — резко чеканит и отмахивается, а следом, как ни в чем не бывало, разворачивается к собеседнику спиной. Дальше размеренно принимается идти, не торопится, в голове продолжая взвешивать «за» и «против» того, чтобы раскрывать Немо секретного мастера. Раз заикнулся об этом, то, наверное, смысла скрывать уже нет. Но никогда не поздно перевести все в шутку, утаить правду, ведь тот теперь точно не уйдет без ответа. Яков руки по карманам прячет, пальцами ткань кофты теребит, глядя на спортивную дорожку. — Да нет ее, — возникает Немо и протестующе скулит, утирая чавкающий от холода нос рукавом. — На пять минут можно было бы присесть, — он нехотя качает повисшими ногами и волочит их по прорезиненной равнине стадиона. — Так что насчет мастера? Дашь мне его номер? Как его зовут? — замерзшим подбородком втискивается в ворот ветровки. — Ты точно будешь держать язык за зубами? Не проболтаешься? — снова настороженно на собеседника глядит, с трудом допуская даже мысль о том, чтобы озвучить то, что он так долго и томительно оттягивал. Делиться чем-то таким, а в особенности с Немо, казалось Якову невероятно глупым проявлением безрассудства. Но то, с какой искренностью проявлял себя одноклассник, заставляло усомниться в собственной паранойе и допускало некоторую возможность поделиться скрытой информацией. — Хуже будет тебе, если это вдруг произойдет, — неосознанно уходит в нападение. — Я не скажу! — от нетерпения выпаливает Немо и, ошарашенно прикрыв рот ладонями, начинает судорожно осматриваться. Убеждаясь, что рядом с ними по-прежнему никого нет, он подходит ближе и уверенно хмурится. — Не скажу, правда не скажу, — чуть тише повторяет. Серьезный настрой Якова ничуть не тает под влиянием чужих эмоциональных выкриков. Он смотрит на Немо сверху вниз оценивающе, будто ищет, за что еще можно зацепиться, лишь бы появилась основательная причина отказаться говорить. К своему несчастью, ничего подобного не замечает. Лишь носом фыркает. Немо вытаскивает телефон из кармана, машинально вводит пароль и, включив диктофон, подносит динамики к своему рту, чтобы без перебива ветра выдавить из себя клятву: — Я, Вальтер Майер, даю слово, что никогда-никогда никому не расскажу о тайне, которую мне поведает мой одноклассник, Яков Ельнер. Если я однажды проболтаюсь, я разрешаю ему сделать с собой что угодно. Даже оставить меня ночевать на улице. Должно быть, это наконец произвело необходимый эффект, потому что шок мгновенно сменился резким отрицательным качанием головы, будто Яков пытается выбросить из головы увиденное. — Да ладно, ладно, я понял! — Жмурится несколько секунд, а затем подлетает к однокласснику, выхватив телефон из его рук. — Убери этот цирк, все, — диктофон выключает и протягивает вещь владельцу с хмурым видом. Смотрит ему за спину, и, не заметив лишних ушей, способных случайно подслушать их разговор, наконец сдается с тяжелым выдохом. — Нет у меня никаких знакомых-мастеров. Я сам делаю себе пирсинг. Немо захлопал ртом, силясь произнести хоть что-то, и, кажется, совсем забыл как дышать, оставляя телефон в чужих руках. — Что? — сокрушился наконец, подпрыгнув на одном месте. — Что?! — шепотом взвыл на ухо Якова и, не зная, куда себя деть, стал наворачивать круги вокруг него в немых раздумьях, нервно вскидывая стертые ладони наверх. — Что? — Яков не осознает, что конкретно в его словах звучало недостаточно доходчиво. Наблюдая за неоднозначной реакцией, он одну бровь вопросительно изгибает и сам в какой-то момент перехватывает заразный всполошившийся настрой, что отозвался давящим волнением в груди. Вопросы одноклассника лишь подливали масла во внезапный очаг разбушевавшейся тревоги. — Ты придурок?! Ты хочешь сказать, что это! — он неопределенно повел указательными пальцами у своих ушей. — И это! — внезапно высунув кончик языка, затрясся от неказистого представления сточенной гнилой иглы, воткнутой в мочку без стерилизации. — Ты сделал сам?! Ты шутишь?! Скажи нормально! — Это ты придурок! Что не так?! — уже, кажется, позабыв о секретности доложенного, Яков вдруг перешел на повышенные тона. — Я все равно тебя колоть не собираюсь! — добавил напоследок в свое оправдание. Мысленно задается вопросом, на кой черт Немо нужно было так настойчиво допрашивать, если услышать ответ тот не был готов. Терпеть чужую истерику с пустого места и дальше в планы парня не входило, поэтому, не дожидаясь еще большего шквала напутствующих вопросов или неуместного осуждения, он развернулся и быстро зашагал в противоположном от собеседника направлении. Яков порицал импульсивное поведение, но еще больше злила собственная наивная ошибка, по которой он почему-то вдруг решил, что может делиться чем-то настолько личным с Немо. Залитый смуревшим потрясением, Немо, непреклонно лязгнув зубами, мысленно вскидывает с земли ороговевший камень и бросает его в отступающий силуэт. Он не хотел его догонять, покоряясь идее найти среди кустов габаритный древесняк с заточенным конусом и бросить концом в брезжащую голову. — Я не просил именно тебя! Я думал, это сделает кто-то другой! — продолжал наседать он. — Зачем ты это сделал?! — его голос взвился. Как и ожидалось, от человека, не способного держать язык за зубами и эмоции в узде, посыпались нелепые вопросы. Яков шаг не замедлил, наоборот, ускорился, одарив хмурым взором поспевающего за собой. — Да вот, знаешь, пристрастие просто у меня такое. Иглы в себя втыкать. — На лице Якова без каких-либо на то предпосылок всплывает наидобрейшая улыбка, однако, противореча внешнему виду, он звучно хлопает Немо по затылку, силы совсем не пожалев. Уже через секунду брови к переносице сводит и снова принимает озлобленный и недовольный вопросом вид. — Я и смотрю, что пристрастие! — с раскинутыми руками выпалил Немо. В долгу он не остается и в отместку бьет противника по вспотевшему затылку, пока тот неожиданно сбавляет шаг и зачем-то начинает его щупать. Хрупкие мурашки больно электризуют бедро, и для прекращения пытки приходится отскочить назад. — Ты пр…?! — возмутительно кидает, но договорить не успевает, обнаружив у себя в кармане телефон. Внезапно охватившая неловкость сбавляет агрессию. За мелкой перепалкой умыкнутый телефон остался вне зоны досягаемости, и Немо почти успевает остыть, когда сжимает его в ладошке и более спокойно идет рядышком. — Где ты этому научился? — замолчал на какое-то время, переваривая информацию. — В колонии? — назидательно выдвинул предположение и улыбнулся своей же шутке. Яков тяжело вздыхает, губы поджимая и сдерживая поток нелестных высказываний в сторону собеседника. Смотрит куда-то вперед и всматривается в силуэты школьников, которые с уходом Леманн тоже поубавили спортивный темп, рассевшись мелкими группами на скамейках. — Да, — через несколько секунд отвечает твердо, не меняясь в лице, лишь бы придурошный наконец отцепился со своим неисчерпывающим себя желанием приставать к людям, когда те не имеют и капли желания продолжать бессмысленную болтовню. Яков снова обращает внимание на свои часы, отмечая, что до освобождения от учебной каторги оставалось меньше пятнадцати минут. — Я, конечно, знаю, что тебе очень нравится составлять мне компанию, но хватит уже липнуть. Если тебя так интересует тема пирсинга, то обратись к Руф, — рукой лениво указывает куда-то в сторону трибун и сходит с намеченного пути, присаживаясь на скамью в нескольких метрах от асфальтированной тропы. Немо останавливается перед ним унявшимся громовержцем и, перебросив взгляд на стадионный амфитеатр, отворачивается. — Хочешь сказать… — начинает боязливо, будто опасаясь своей же догадки. — Руф тоже делала его сама? — Нет, мочки ей еще в детстве прокололи, — фыркает и достает телефон, когда источник взволнованного голоса снова приближается. — А может, она тоже бывала в колонии. Иди да спроси у нее напрямую, не мельтеши перед глазами, — отмахивается, мол, ступай, и в телефоне что-то печатать начинает. — Я не хочу, нет, то есть, — дергается Немо, пытаясь избавиться от приставучего ветра. — Мне нравится Руф, она хороший друг, но я не могу ее попросить, — отводит взгляд и наконец разворачивается. — Извини за колонию, мне просто нужно проколоть уши. — Ну и? — Яков взгляд неохотно поднимает, глядя на Немо исподлобья. Рассматривает его пристально, приняв настороженный чужим поведением вид, хотя по большей части во взгляде закладывалось неосознанное осуждение и почти не сменяемая ничем другим раздражительность. Он сгорбленную до этого момента спину выпрямляет, будто был заинтересован в услышанном, но на деле смена позы была вызвана тянущей болью в плечах. Из-за пренебрежения соблюдением ровной осанки они часто отдавали острым жжением. Яков плечами круг проводит разминаясь. — От меня-то тебе что нужно? — Извинения, напротив ожидаемого эффекта, более склонным к разговору парня не сделали. Он не собирался их принимать, как бы однокласснику этого ни хотелось, поэтому просто проигнорировал пустые любезности. Капризные тучи не унимаются. Обомлевшим полчищем, они наставляют по округе мириады одноликих грозовых облаков. Их помрачневшие кружева заплетаются в друг друге, готовясь к протяжному ливню. В центре шумного мегаполиса уже наверняка во всю свербят октябрьские заморозки, изредка сменяясь непостоянной радостью солнца. Люди на парадной площади с конца августа заворачиваются в утепленные плащи, почти без зонта не выходят из дома и не задерживаются на улицах по непотребным делам. А здесь даже крепкий осенний дождь не переубедит Леманн закончить занятие. Только спортивные костюмы от холода не спасают. Немо делает глубокий свербящий глоток, будто сквозь задушенные перемены заставляет себя говорить. — Мне нужен мастер, но, кроме тебя, я больше никого не знаю. Недовольное выражение лица после услышанного постепенно обретает вдумчивый вид. Яков взгляд отводит, губы поджимая и прикладывая пальцы к подбородку. Кажется, однокласснику действительно нужна помощь в осуществлении своей очередной безумной идеи, возникшей наверняка не с пустого места и имеющая за собой вескую причину. Но кто Ельнер такой, чтобы интересоваться о чем-то настолько тайном, верно? Он тянет с ответом какое-то время, не зная, как реагировать на то, что реализация срочного желания Немо полностью зависит от его воли. Яков поднимается с места, ближе к Немо подходит и натягивает улыбку, положив руку ему на плечо. — В таком случае могу лишь пособолезновать, — хлопает успокаивающе и снова уходит вперед, оставляя Немо позади. Просто так сбежать от себя Немо не позволяет, покрепче сцепляет ладонь Якова на своем плече и тянет обратно. — Ты что, хочешь, чтобы я поумолял? — догадывается о главной причине рогатой упрямости и сдержанно кусает себя за губу. — В смысле? — Яков рукой дергает, освобождая вмиг пальцы от чужого соприкосновения. Глядит на Немо, брови слегка приподняв, словно действительно не понимает, о чем он говорит. — Не надо меня умолять, у меня больше нет никаких контактов по твоему вопросу. Чем я тебе еще помогу? — хмурится следом. Немо хватает себя за пряди на висках и тесно сжимает их в скорченных кулаках. Хочет возразить что-то едкое, но сам себе будто в положенном вызове не доверяет. — Мне это нужно. А ты умеешь. Понимаешь? — объяснил, впрочем, не очень уверенно. К Якову наконец приходит осознание и значение завуалированных посланий. Он шокировано пялится на Немо, после чего вдруг хлопает себя по лбу рукой, пытаясь отбросить мысли о том, чтобы прикончить неугомонного одноклассника на этом же месте. Такая настойчивость, совмещенная с безграничным проявлением импульсивности, неприятно поражала. — О боже, — проводит ладонью по лицу, скрывая свою озадаченность и недовольство услышанным, хотя не заметить второе со стороны было просто невозможно. — Я ведь уже сказал тебе. — Проколи мне уши. — Да ты хоть иногда включай свою, — Яков стучит ему по лбу костяшкой указательного пальца, демонстративно пытаясь указать на его дурной тон, — голову пустую. Зачем тебе эта дрянь? Хлопот потом не оберешься, еще и меня в это втягиваешь. Он щурится недовольно, осуждающе вглядываясь в чужой напористый взгляд. Должно быть, нравоучения от ровесника с набором таких же проколов, которые сейчас он по неизвестным причинам порицал, звучали не так убедительно, как было нужно. Немо цепко выдерживает бренные толкования, которые Яков с особенной любовью пытается вдолбить ему в голову. — Но это же будут мои хлопоты, — почти не разжимая губ, проговорил. — Я никому не скажу, что ты был к этому причастен. — Что за юношеский максимализм? — Яков ступает к нему ближе, почти вплотную, прожигая немыми упреками собеседника. Непонимание чужого рвения к осенним обновкам смешивалось с неясным любопытством, и, кажется, второе наконец начало перевешивать здравый смысл. Парень руки скрещивает на груди, будто ожидает ответ на свой риторический вопрос, и вздыхает тяжело, перебивая напряженную паузу в разговоре. — Выходит, ты тоже максималист, — заключает Немо с отчаянным выдохом. — Нет, это касается только тебя. — Фыркает нерадиво. Метаться колкостями со стороны Немо было не самым разумным решением, однако Яков на этом внимания, к счастью для просившего о столь вызывающей просьбы, не заострил. — Не говори так, словно за это сажают. Каким боком ты окажешься крайним? — Способы есть, и я не стану перечислять каждый. Это не в моих интересах, — снова всплывает хмурое выражение лица наряду с очевидным намеком попридержать однокласснику язык за зубами. Разговор складывался не в том русле, который Яков хотел получить изначально. И даже имея возможность избежать ненужных переговоров, он дал Немо шанс выговориться. — Ну так что? — Что? — захлебнулся Немо от жажды ожидания одним резким глотком, занавешиваясь волосами, и томно вздохнул, в очередной раз заставив себя приспустить агрессию. — Я уже сказал, что тебя это никак не затронет. Если спросят, не выдам. Ну? По рукам? — для убедительности он вытянул правую ладонь вперед и приготовился к взаимному рукопожатию. Яков замолкает. Пристально что-то высматривает в лице собеседника, словно одним хмурым взглядом повторно высказывает все свое отношение к его спонтанному решению. Безуспешно пытается поменять уже понятный всем исход и вразумить дурного одноклассника. Щурится, взгляд опускает на неуверенно протянутую ладонь. Затем снова в глаза смотрит и звонко, показушно цокает, глаза закатив. — Придурок, — Яков слабо сжимает чужие пальцы в своей ладони, тряхнув легонько сцепленные руки. Отпускает почти сразу. — Голову бы тебе срубить, все равно не пользуешься, — ворчит и возвращается на спортивную дорожку, ступая беззвучно вперед. — То есть… — начинает Немо неуверенно. — То есть ты согласен? Яков зыркает искоса через свое плечо, когда замечает чужое приближение. Видимо, этот разговор был обречен продолжаться до того момента, пока он и в самом деле не сорвется с громкой руганью и кулаками на неугомонного. — Если ты задашь мне этот вопрос еще раз, клянусь, я сделаю дыры тебе не только в ушах. — Наверное, это не совсем то, что ожидал услышать Немо, судя по его недовольно скорченной физиономии в ту же секунду, но, по мнению Якова, такой ответ звучал достаточно доходчиво. — Так и… когда? — Мне без разницы, — пожимает бездумно плечами и под ноги взгляд переводит. Трепещущее волнение в действиях и интонации Немо считывалось беспрепятственно. Яков забавлялся чужой эмоциональной живностью, себе не свойственной, поскольку впечатление от такого поведения у него всегда оставалось весьма двоякое. Но первым и самым выступающим оказывалось пренебрежительное, Яков считывал это уязвимой слабостью. Хмурость постепенно исчезла с лица, переменившись на что-то спокойное и вдумчивое. — Хоть сегодня. — Сегодня, — едва совладав с голосом, разжевал для себя Немо. — Сегодня, да, — он нервно дернулся с места и с усилием провел ладонью по лицу. — Или… завтра? Что думаешь насчет завтра? — практически выступил посреди дороги, загораживая путь Якову. — Четверг? Суббота? — его обувь терлась друг о друга в перевозбужденном оцепенении. — Или завтра? — Слушай, я вижу, что ты не уверен, — взгляд на Немо исподлобья поднимает, нелестно одарив немым возмущением чужое роптание. Озвученный вывод был наглядно подтвержден легким тремором пальцев рук Немо. Яков обходит препятствие и вновь принимается вперед идти. — Поэтому давай просто забудем этот разговор и сделаем вид, что ничего не было. — Что? — слегка смутившись, Немо последовал за ним, еле подгибая размякшие колени. — Нет, я уверен, просто еще не до конца разбираюсь в этом и… я не знаю, как это будет проходить. Это, наверное, больно, хах? Яков тяжело вздыхает. — Ага. Обезболивающие придется вкалывать, а потом год или полтора не сможешь лежать на боку из-за адских болей, которые ни на мгновение не прекратятся. У тебя ведь нет аллергии на обезболивающие, верно? — глянул на него совершенно спокойно, не меняясь в лице ни на секунду. — У тебя и обезболивающее есть? — Немо слегка подрасслабился, позволяя себе улыбнуться. — Мне нужны только мочки, я не хочу колоть что-то серьезное. — Я про мочки и говорю, — в ответ тоже улыбнулся, но лишь одними уголками губ и потому, что посчитал его ответ достойным смеха. Хохота, конечно, не последовало, но Яков был на грани того, чтобы похихикать над незнайкой. — У тебя они полгода заживали? — искренне заинтересовался Немо, невзначай тронув себя за уши, будто бы уже готовясь к скорой боли. — Два года, — уверенно ответил. Легкую улыбку сорвал с Немо лица непрошенный ужас, тотчас отразив на губах плотно сомкнутую горизонталь. Глаза соскользнули наружу в блестящем смятении. И слов больше не осталось, кроме нерешительных представлений своего напророченного будущего. Немо видел самого себя в бесконечных ласках посредственной боли и вскоре громко задышал. — Как так два? — он почувствовал, как мерзлый вихрь лег на его плечи, и дернулся вмиг от незнамого замешательства. — Не может быть, — вдруг подключил домышления. — Мелкие раны так долго не заживают. Оно у тебя гноилось? — Нет, почему не может? — терпеливо выдавил из себя, снова усмехаясь. — У кого-то и три года заживает. Задорный смех вдруг развеял молчание со стороны Якова в ответ на тревожные вопросы. Он долго старался держать себя в руках, однако по итогу честная реакция непроизвольно вырвалась наружу под натиском трепетания со стороны. Парень прикрыл губы ладонью, делая вид, что кашляет. — Яков, да несмешно! — выкрикнул Немо на нервах, отдирая его руку от лица, и обидно изогнул брови. — Я же тебя слышу! Ты меня за дурака держишь?! — Нет, нет, как ты мог о таком подумать, —Сквозь широкую улыбку произносит и отрицательно мотает головой, прикрываясь теперь правой ладонью и отворачиваясь. Смеется теперь несдержанно, заметив наконец яркое недовольство и раздражение со стороны Немо. Его реакция еще больше провоцировала Якова на неуместные смешки. — Ты придурок! — зло и отчаянно огрызнулся тот, не оставляя Якова в покое и начиная его изводить несильными ударами в грудь. — За что ты так со мной, м?! — внезапно проговорил, судорожно сглатывая. — Я же с ума сойду! Гроза кольнула поднебесные углы, насыщая электричеством бугристые разрывы облаков. Тиранова молния зажгла обвисший сумрак, тепло таящий мириады световых пучков. Звуковая канонада, задохнувшись в ядовитых тучах, выстрелила тяжелым громом, и на землю грянул запах свежего озона. Земля под ним дрожала, свирепое безветрие проносилось под ногами, словно молило об отступлении, пока занавес смрада пророчил всем истошный потоп. Громыхающий голос Леманн вдалеке, некстати созвучный с пролетевшим заоблачным ревом, прозвучал до ужаса обыденно. Может, чуть надтреснуто и стыло, но без чопорной требовательности и самодовольной строгости. Немо оглядывается, на исписанном стадионе, кроме него и Якова, больше никого не осталось. Вставшие в кольцо одноклассники проводили разминку у речных дорожек. — Спасибо, Майер, рассмешил, — со временем наконец угомонившись, Яков повернулся к нему со счастливой улыбочкой и румяными щеками от продолжительного смеха практически с пустого места. — Задыхайся, я подожду, — не выдержав, окрысился Немо. — Не волнуйся, со мной все в порядке, — размеренно отвечает и прячет руки по карманам. Незатейливая ухмылка с лица так и не сошла, ведь, как казалось со стороны, радостное выражение лица несоизмеримо раздражало Немо в совокупности с издевательскими ответами. Яков мастерски орудовал и тем, и другим, поэтому собеседник быстро выходил на эмоции под его влиянием. Яков смахнул с ресниц невидимую слезу и похлопал Немо по плечу. — Не дуйся, на собаку похож. Так в какое время тебе будет удобно? Завтра? — Какой же ты кретин, — стиснув зубы, парировал Немо, завлекая соседа сойти с тартановых полей и добрести до лиственных тропинок. — Сегодня, я уже говорил. — Ничего ты не говорил, ты стоял и мямлил себе что-то под нос, — Яков хихикает глухо, ступая следом, и вдруг с его уст слетает сдержанный кашель в локоть: после проливного смеха першение начало жечь гортань. Терпимо, но неприятно, тем более посреди столь оживленного диалога. Легкий приступ утихает за несколько секунд. — Ладно, сегодня так сегодня. В таком случае, ответственность за Оливера перевешиваю на тебя. Ухабиствая листва искрометно ломается под размеренными шагами. И ветер коротко бросает дорожную пыль в лицо. — А что Оливер? Он нам не будет мешать, — заверяет Немо так, будто сам верит в то, что говорит, и легонько стирает грязь с рукавов, чувствуя на губах шероховатые соринки. Ветер задевает их двоих, однако Якову даже в этом случае достается меньше. Порыв осенней мерзлоты светлые волосы ворошит. — И что он на это скажет, как думаешь? — Ну, — слегка медлит Немо и в ответе, и в шаге. — Я бы не очень хотел, чтобы он об этом знал, — срывает со стройной ветки налипший листок. — Оливер бегает постоянно по каким-то делам, так что приступим, когда его не будет дома. — А если он не вовремя вернется? Или вообще весь вечер дома будет? — руки на груди скрещивает, подстраиваясь под чужой темп шагов. — Нет, сегодня не будет, — попытался уверенно выразить свою позицию Немо, — по понедельникам у него всегда старостат, — намечает в голове прошлые события, чтобы случайно не ошибиться. — Сделай все быстро, делов-то. Вместе они спускаются с маленького холма и встают у дерева, неподалеку от разминочной зоны. — Ага… Делов-то, — Яков облокачивается о близ стоящее сухое дерево, золотая листва которого уже разложилась плотным ковром по земле. — Ну допустим. Ты к классу идти не собираешься? — кивает в сторону толпы школьников с редкими, но басистыми выкриками Леманн. Немо в ответ прищуривается, к корявому стволу дерева напротив придвигается и слегка врезается плечами в клиновидную кору, лицо Якова рассматривая. — Нет, я уже размялся, — ладонью он нависшие к лицу пряди перебрасывает назад. — А ты? Тебе не помешает. — На что ты намекаешь? — Яков щурится, взглянув на болтушку исподлобья подозрительно и как-то недовольно. Немо, позабавившись, озорливо улыбается. — Я ни на что не намекаю, — он сдувает со своей ладони остатки листьев. — Я прямо говорю, тебе не помешает размяться. Яков хмурится. Окидывает его взглядом сверху вниз, а потом глаза закатывает, покачав головой. — Вынужден отказаться, — смотрит на наручные часы следом, высчитывая время до конца урока. — Так ты бездельник, — хмыкает тот, улыбаясь одним уголком губ. — Нехорошо, — и качает головой. — Фу, — мордочку тут же кривит на нелестный в свою сторону комментарий. — Ты сейчас говоришь прямо как Оливер, — и взгляд отводит куда-то в сторону, продолжая хмуриться. — Я? — смеется следом. — Я же не силой заставляю тебя заниматься. А, кажется, следовало бы. Яков насупился, снова взглянул на Немо. — Я все твои кондиционеры для волос в унитаз солью. Немо в одно мгновение сменяет тонкую улыбку на очерствевшее зубоскальство. Сдвигая мышцы лба внутрь, он организует угрожающую выразительность в своих глазах и смотрит на Якова сверху вниз, как на провинившегося поданного. — Себя, смотри, не слей, — повышенно рявкает. — А то останешься в трубах. И снова Яков хихикает, замечая открытую злобу и нескрываемое нахальство в чужом ответе. — Звучишь как ребенок, — он улыбается, щелкая фалангами пальцев. — А ведь за такие высказывания я могу утопить не только кондиционеры. — Свои вещи не топятся? — рявкает Немо. — У меня от тебя уже голова болит. — Ну и иди тогда к остальным, раз голова болит, что ко мне пристал? — Я к тебе пристал?! — искренне удивляется Немо, тыча себе в грудь указательным пальцем. — А ты видишь здесь кого-то еще? — бровь изгибает, будто не понимает, серьезно ли тот спрашивает или в очередной раз глупо шутит. Немо мельком цепляется за спины отдыхающих зевак. — Да, я думаю, ты прав. Он ближе к Якову проходит, шире раздувая пухлую ухмылку и ритмичным шагом сотрясая лиственную почву. Хватается целой пятерней за воротник футболки и, ехидно заглянув в мышиные глаза, прижимает тело к себе, разворачивает и позволяет взглянуть на снующих во все стороны одноклассников. — Счастливого пути, — желает напоследок звонким голоском и толкает Якова к ним. — Придурок ты! — Чужие прикосновения восторга не вызывают, тем более такого грубого, неэтичного характера. Яков чуть запинается об корень дерева после напористого толчка, наполненного пустой детской обидкой, однако не падает, цепляясь рукой за кору дерева. Делает еще шаг, закрепляя свое уверенное положение на земле, и резко разворачивается, взбешенный наглостью одноклассника. — Что, сильно руки чешутся? — Цедит сквозь зубы и подходит вмиг, за пару шагов становится почти вплотную. Не спешит прикасаться, а лишь раздраженным, прищуренным взглядом сверлит, всматриваясь в лице напротив гнусную ухмылку и хитрый взгляд. Немо, кажется, абсолютно точно ожидая такой исход, не пытается извернуться или увильнуть с их воображаемого ринга. С лукавой улыбкой обнажает зубы. — Хочешь проверить? — он вжимает свой лоб в чужой, подмигивая, но зрительного контакта не держит и грубо втягивает воздух. — Хочу, чтобы ты поменьше отравлял мою жизнь, — скривил лицо и указательным пальцем в грудь отодвинул от себя Немо. — Уймись, — после чего Яков сам наконец отстраняется. Делает шаг назад и разворачивается, скрываясь за соседними деревьями, лишь бы сержанту на глаза случайно не попасться. Поскольку до конца урока оставалось не так много, пережить это время в тиши не казалось чем-то запредельным и невозможным занятием. — Испугался? — окликает его пристыженно. Продирая грудь ногтями, твердит себе перестать и успокоиться, но от неизвестной горечи избавиться не может. — Да, кажется, я увидел это в твоих глазах. — Конечно, трясусь от страха, — вздыхает и безучастно отвечает. Яков достает телефон из кармана и беззвучно клацает по стеклу. Пониженная яркость экрана едва позволяла разглядеть хоть что-то со стороны. Выплеснутое равнодушие оказалось хлестким. Немо нахмурился и в отместку принял незаинтересованный вид, но затягивать ругань уже не намеревался. — Посмотри в расписании, во сколько у Оливера собрание, — зачем-то пошел следом. — Это тебе надо, ты и смотри, — Яков зевает, продолжая печатать. Стучит ноготками по экрану и в следующую секунду голову поворачивает в сторону класса. Щурится, будто кого-то высматривает. — У меня телефон в спортзале, — бьется головой о ствол деревка слегка скучливо. — Ну посмотри, пожалуйста. — Господи, — цыкает раздраженно и снова в телефон утыкается. — В четыре начинается, — глядит на него искоса. — Спасибо, — Немо отлипает от деревка и с хрустом расправляет плечи. — Тогда в четыре, не опаздывай. — Ты Элиаса не видишь? Немо оборачивает запястье вокруг Якова, намекая ему развернуться, и ладошкой указывает на хилого атлета, почти в пополам сгибающегося до колен под счет сержанта Леманн. Яков смотрит в ту сторону, замечая страдающего друга. Тяжело вздыхает, осознавая к своему сожалению, что отправленные сообщения так и останутся непрочитанными в ближайшее время. Снова переводит взгляд на Немо, и, завидев его внезапную отвлеченность происходящим на площадке, тактично ускользает за другое дерево, наконец вынуждая прилипчивого «спутника» отлепиться от себя ненадолго. Остальную часть урока Яков предпочитает оставаться вдали от внимания и не щадящих замечаний грозной учительницы Леманн. Избегает и попадания на глаза одноклассникам, ведь не все, к несчастью, обладают солидарностью к прогульщику беспощадных уроков. Оливер тому наглядное подтверждение: не мог он оставить беснующего соседа без дела и чуть ли не за ухо каждый раз тащил в эпицентр пыток и мук. И не все могут держать рот на замке. Например, Ганс взбудораживал всех окружающим диким выкриком удивления, когда Яков невзначай показывался среди деревьев в нескольких метрах от спортивной площадки. Поведение неблагоразумных отталкивало и бесило, и нахождение с ними лишний час входило в огромную копилку причин, почему на этом уроке появляться не стоило. В общем, на физкультуре Якову, как он сам лично считал, вечно что-то или кто-то да мешал. Нелюбовь к предмету была всецело обоснованной и взаимной. Громкий, протяжный свисток, который служил сержанту, кажется, еще с ее юности, раздался звонким эхом в ближайших ста метрах, что оповещало о конце учебных страданий. Яков их сегодня практически не испытал, однако все равно позволял себе быть недовольным. По окончании, особо больше ни с кем не перекидываясь фразами, даже с Элиасом, которому сам же писал некоторое время назад, он быстро покинул раздевалку вместе со своими вещами, предварительно переодевшись. После восьмого урока школьникам частенько выдавали перекус, где Яков тоже зачастую предпочитал не являться, а сразу по возможности идти домой. На сон, не удавшийся ночью, он выделял время днем и восполнял его не особо удачно таким незатейливым способом. Отдыхом заслуженным он планировал заняться и сейчас, пока оба соседа отсутствовали на своих местах. Как и ожидалось, домой он прибыл первым. Однако, зайдя внутрь и заперев за собой дверь, он тут же мордашку скривил. Окно было закрыто и в комнате стояла напыщенная духота вперемешку с запахом режущего нос одеколона, никуда не исчезнувшего с самого утра. Яков, глаза закатив, тут же направился к виновнику недостающей свежести. Открыл окно на проветривание и забросил сумку под стол, уходя заниматься своими рутинными делами, коими занимается каждый раз по приходу: приводил себя в порядок и проводил небольшую уборку утреннего беспорядка, который оставляли соседи за собой. Музыка в наушниках помогала отвлечься от вечного недовольства к окружающим вещам.

***

После урока Немо разминался в беге. Широко раскинутый стадион отделял его от шустрых спортсменов и разноликих авантюристов. Если бы не подскочившая Дорис, то, вероятно, время бы медленно растворялось в заглубленной отрешенности. Озабоченное волнение вбирало в себя всю бывалую усталость от пробежки и на замену ей приставила панику, предчувствие неизбежной катастрофы. Секундами ранее он был готов поставить свою душу на растерзание, лишь бы услышать от Якова замыкающее в их договоре согласие, а теперь желал проделать с ней все то же самое, лишь бы отговорить, переубедить, заставить отказать и убежать топиться в реку. Тревога стояла настойчивая и неуправляемая, застилающая истлевшее душевное восстание и заставляющая чувствовать себя испуганным без видимых причин. Клин наточенный на сердце пригубился, подавляясь пристыженной затее уступить. Чудовищная непримиримость, ранее казавшаяся необратимым постановлением в их с Яковом отношениях, вдруг по одной фразе вывернулась до чистого листа. Не совсем до конца, по-прежнему поедаемая былыми разногласиями и переменными сцепками, но постепенно устранимая здравыми соображениями. Время на ссоры не было. Расчищать тропу для свежих конфликтов не прилагалось по нужде, сейчас, как бы ни хотелось спускать гнев на непричастном и въедливом соседе, нужно брать его опыт и навыки работы на максимальный угон. Хотя это было трудно. Невероятно трудно. А труднее было осознавать, что именно с ним сделают и при каких обстоятельствах. Потому что больше некого просить. Потому что Руф, властная и ошеломленная, не может быть в курсе всех дел. Не может не спрашивать лишнее и держать все тайны на замке. А Дорис… —… и я всегда говорила о том, что к таким изменениям нужно подходить обдуманно! Покрасить волосы это не просто вылить на себя флакон, это целое искусство! — ругалась Дорис на какого-то своего бестактного приятеля. Облаченный в свои мысли, Немо почти не разбирает ее монолога, в беспорядке хаотичном пытаясь успокоить себя перед надвигающейся операцией. Возможно, нужно быть готовым, к тому, что его заставят передраить дом или начистить лаком грязные ботинки. Хуже варианты, по типу недельного рабства, он старается не рассматривать. — И… сделать пирсинг тоже? — прикасается он к пока еще целым мочкам. — Конечно! — крякает Дорис. — Почему все думают, что спонтанные решения это здорово? — лица ее не видно, но голос, кажется, бушует в неприязни. — Нет, ну, это здорово, в каком-то смысле, но я уже столько раз видела людей, которые об этом потом жалеют! И все равно меня никто не слушает. Немо был с ней согласен в каком-то смысле. Однако принятие решений — это сложный процесс, который требует анализа и оценки различных факторов, и потому не удивительно, что для кого-то это может быть тяжело. Другим гораздо легче пережить спонтанность, чем глубокую критику своих же мыслей. Но касалось ли это имиджа? — По-моему, ты смотришь на это слишком остро, — он усмехается, присаживаясь на землю и подгребая рукой листики. — Это же волосы, а не развязка всемирной катастрофы. — Скажешь тоже! — почти выкрикивает Дорис. — Еще какая развязка. Я сколько раз Руф говорила не делать глупости, а она взяла и покрасила волосы в красный! — И что? — пожал плечами он. — Разве она об этом жалеет? — Не жалеет, — кивает та. — Но ты представь, какое это исключение! Немо отмахивается, представляя на ее месте Карла, который, впрочем, имеет абсолютно такое же мнение. Даже хуже. — Не знаю, мне нет до этого дела, — честно признается он. — Да тот же пирсинг! — завозилась Дорис, виляя перед ним хвостом и наверняка подозревая, что собеседник ее не направлен на взаимопонимающий диалог. — Это ужасно, — скривился Немо. — Не люблю эту дырявость и наколки. Как заключенные ходят. Но о том, что через несколько часов он действительно возьмется за иглу, решил утаить. Лучше бы правда эта спонтанность пришла к нему позже, когда при возможности можно было бы воспроизвести все задуманное на месте, а не сидеть, как сейчас, и думать о плохих последствиях. Пирсинг, татуировки… выглядят они премерзко, непотребно и преступно, словно те, кто решается нанести что-то постороннее на свое тело, не до конца разбирается красоте. Немо гладит себя по запястьям, прыгая глазами, и думать лишнего не может, кроме как о боли. О страшной жгучей боли, точно как смерть: как в пожаре сгореть или утонуть в потаенной жуткой глубине. Только в три раза хуже. На слезливом окончании он горюет о счастливой жизни. — Я надеюсь, ты не поступишь как Руф и скажешь мне, если вдруг соберешься что-то сделать! — ультиматум Дорис выводит на смех. — Это предательство! Немо ничего не обещает, лишь загадочно ухмыляется и приглашает дойти до столовой. Порой он ее просто-напросто не понимал, а потому и не стремился спорить, скорее всего завтра у Дорис будет иная точка зрения, а пока она готова отстаивать независимость естественной красоты. Немо оборачивается, замечая ропочущих одноклассников посреди громовых небес, но Якова рядом с ними не видит. Он смердит злобой, не объясняя ее даже для самого себя, наскоро достает телефон и отправляет короткое: «Не забудь»

***

Уборка надолго не затянулась: то ли Яков хотел все сделать побыстрее, то ли изначально домашний беспорядок показался ему намного объемнее, чем было на самом деле, но через короткий промежуток времени он уже ютился на своем ярусе, отстраненном внешне от остальных жильцов дома. Сейчас тишина, что наступала с появлением новенького довольно редко, была на вес золота, поэтому Яков позволил себе оставить наушники в стороне и насладиться отсутствием фонового шума, от которого часто ныла голова. Сообщение от Немо осталось без ответа. Конечно, Яков его прочитал. Но отвечать не хотелось, как и выполнять то самое «не забудь». Он все никак не мог отделаться от тревожных мыслей о последствиях разглашения личной тайны и согласия на авантюру, не имевшую для него совершенно никакой выгоды. Чужие старания заверить его в том, что ничего плохого не случится, успехом не обвенчались, и на их фоне здравый смысл все-таки перекрывал нелепые клятвы и мольбы. В голове вертелись неясные доводы того, что может случиться, если об этом разговоре Немо проболтается. Мальчишка он говорливый, даже чересчур, к чему Яков до сих пор не привык и не желал мириться, из чего вытекали причины его избегания вздорного соседа вне дома. Дождь все же пошел. Самый настоящий, осенний, с густыми молниями и мощным ветром, как несколькими днями ранее. Поточный негласный монолог затянулся, одну и ту же строку Яков перечитывал, кажется, пятый раз, не улавливая смысла. Скрежет открывающегося замка и звон ключей окончательно вырывает из контекста книги. Парень зыркает в сторону двери остро, недовольно, щурится и толстой книжкой глухо хлопает, закрывая ее. — Ам, привет? — начинает Немо. — Не топчись у порога, не надо разводить грязь, — без любезных приветствий начинает свое нападение, когда замечает слякотные следы и медленно растекающуюся лужу по полу. — А? — Немо медленно опускает голову, заглядывая себе под подошву и тотчас замечая под ней груду растоптанной лужицы. Остро засуетившись, он вылетает стопами из промозглых спортивных кед и откидывает их на пустую полку для обуви. — Я уберу потом, — обещает, когда снимает с плеч хлюпающую ветровку и поправляет сползший на лоб кончик влажной челки. Яков закатывает глаза, замечая неуместную взволнованность в движениях своего соседа, и цокает звучно, когда несколько темных капель с чужой обуви шлепаются бесшумно на чистый пол. — Ты чего в темноте кромешной сидишь, — рука Немо плавно жмет переключатель. — Я собирался лечь спать, пока до меня не докапываются, но, видимо, уже поздно, — тут же морщится с непривычки от яркого света, ударившего по лицу. Глаза чуть прикрывает рукой, но к раздражителю быстро привыкает. Книгу к подушке откладывает. — Еще десять минут и твои идиотские планы бы накрылись, — Яков ухмыльнулся, отлипая спиной от стенки. — Не передумал, кстати? — Они не идиотские, — прицыкнул Немо и стянул с пяток носки. — Передумал, наверное… или нет. Я не знаю еще, — пробубнил задумчиво. — В смысле? — снова грозно зыркнул в сторону собеседника. — Я тебя уговаривать не собираюсь, — Яков беззвучно упал головой на подушку. — Так что сочту твою нерешительность за отказ от моих услуг. Спокойной ночи. — Что? — вскинулся Немо пораженно. — Я не отказывался! Я же сказал, я не уверен, не спи, слышишь? — Мне все равно, — бросает недовольно и прячется под одеялом с головой. Яков наконец сделал уверенный вывод для себя: слушать Немо не было смысла, как и вести с ним невменяемую словесную перепалку. Мнение его менялось со скоростью света, и идти на поводу дурных провокаций казалось Якову равным манере поведения Немо, которую он не так уж и поддерживал. Яков зевнул. — Найдешь себе другого дырокола, отстань. — Нет у меня другого, мы, кажется, уже это обсуждали, — чуть хрипит в голосе от волнения и поглядывает безучастно на чужую кровать. — Ну так найди и отстань от меня, в чем проблема, — Яков лишь плотнее укутывается, старается уши закрыть, чтобы чужого неуместного лепета не слушать. — Я сказал тебе не спать, поднимайся. — Мало ли, что ты там сказал. Ты сейчас не в том положении, чтобы мне указывать, — приказной тон лишь сильнее убеждают парня отвертеться от всей этой нелепицы с подстрекательством и иглами. — А в каком я положении? — чешет большим пальцем кончик носа. — Немо, ради Бога, не занимайся ерундой, тебе это не нужно, — бурчит рассерженно из-под одеяла. От его глупых вопросов хотелось сквозь землю провалиться, лишь бы не слушать детские речи в полном их объеме. — Да откуда ты знаешь, что мне нужно, — произнес Немо с неестественной для него гадкой усмешкой. Подойдя к верхнему ярусу кровати, он слегка тянет чужое одеяло вниз. — Яков. — Я сплю, — одеяло продолжает удерживать. — Ты не будешь спать, — отвечает твердо, как за себя. — Придурок, — Яков раздраженно пыхтит. Ответить ничего соседу не позволяет, потому что вдруг скидывает с головы одеяло и демонстрирует себя во всей красе: хмурого, растрепанного от перетягивания одеяла туда-сюда. Хватает подушку за края и бесцеремонно бьет Немо по макушке, будто по рефлексу уже это действие совершает. Пустышная самоуверенность и капризность откровенно выводили из себя. Бесили и проявления его бестактного характера, избалованного, и Яков не собирался свое пренебрежение маскировать. — Я буду спать, ты меня понял?! — Послушай, — бормочет Немо на грани тишины, умоляя себя терпеть и не нападать на всклоченный раздражитель раньше положенного времени. — Чем быстрее ты сделаешь то, о чем я тебя попросил, тем быстрее я от тебя отстану. Яков щурится, взглядом бегая по его лицу, словно пытается в нем за что-то зацепиться. Как-то подковырнуть, чтобы отбить прилипчивую ересь от несчастного, или снова попытаться выяснить с помощью той же открытой для чтения мимике, по какой причине возникла такая острая необходимость в обновлении имиджа. — Но ты ведь не отстанешь, — щеку изнутри кусает, изначально планируя произнести вопрос, но по итогу выходит неоспоримое утверждение. — Тем более, ты не в колонии, — и снова улыбается. — Значит и пирсинг атрибут необязательный. — О боже, — Немо прыскает в сдержанном смехе, пожирая соседа ядовитым взглядом. — Можешь считать, что мне туда прямая дорога. — Какая прелесть, — Яков широко улыбается, представив на миг мельком упомянутую картину. Забавно было бы поглядеть на лысого Немо-забияку, обколотого по стереотипным представлением нелепыми партаками на теле. Он легонько мотает головой. — Ну, а что тебе отец на это скажет? Разбирательства же начнутся. У нас с этим строго, ты вообще в курсе? Или опять непонятно о чем грезишь? Почувствовав колотую вибрацию в кармане, Немо вытаскивает из него еще влажный смартфон и видит обращение от Оливера о скором возвращении и просьбе вымыть душевую. — Мне приятна твоя забота, но времени у нас осталось немного, — он осторожно печатает ответ. — Не зазнавайся, я думаю в первую очередь о последствиях, а не о тебе. — Если тебе интересно, могу потом рассказать, какая реакция была у Шмидта. — Ты думаешь, мне действительно будет интересно выслушивать, как тебя отчитывали? — Яков принимает неоднозначное выражение лица, когда Немо вдруг упоминает весьма занимательную деталь. Бровь изгибает, на несколько секунд серьезным становится, меняя свою интонацию на характерную внешнему виду. — Если так, то ты прав. И спускается. Немо хмыкает забвенно и, отодвинув взгляд в сторону, безостановочно растирает подол футболки меж своих пальцев. — А со мной не хочешь? Он был бы не против поглядеть и на твое искусство тоже, — опирается о столбик кровати. — Ты на грани того, чтобы я снова отказался от предоставления своих услуг, — челку со своего лица сдувает и потягивается лениво, встав на пол и пошатываясь чуть, после чего к столу также неохотно бредет. Яков на корточки напротив ящиков садится, открывает первый из них и роется в нем с хмурой мордашкой. С огромным нежеланием, но Немо все-таки оставляет свое мнение при себе. — Это же… — вдруг губы поджимает и улыбается, не глядя на Якова. — Это же не больно, да? Яков достает совсем скоро оттуда шоколад и небольшой черный пакет со скрытым содержимым от лишних и чрезмерно любопытных глаз. Кладет вещи на поверхность закиданного учебниками по школьным предметам стола, а в руки берет шоколад. — Больно, — обертку разворачивает с хрустящим и ломаным звучанием фольги, характерным при раскрытии сладости. Тоже на Немо не смотрит, кусает свою приторную сладость. — Обезболивающего, кстати, нет. Я тогда пошутил. Томленые сухим потрескиванием, невозмутимые глаза Немо смятенно ширятся и, недоверчиво дернувшись, вдруг вспыхивают нехорошим огнем. Кожа приобретает зеленушный оттенок. — Да Яков! — размываясь в потерянности, он морщит лоб и бьет по «мастеру» слабыми уколами в бок. Яков тут же вскрикивает от болезненной атаки щекоткой, отпихивает его от себя рефлекторно и назад на стуле со скрипом отодвигается. Руку чуть вперед выставляет в качестве ненадежного щита между ним и соседом, а второй обхватывает собственный ноющий бок. — Не щипайся, идиот! — раздраженно выкрикивает, прожигая злобным взглядом после чужой атаки. — Я любому твоему слову больше не поверю! Еще скажи, что мне уши надо будет не колоть, а свечами сжигать! — Немо щипать не прекращает. — Конечно надо, как кровь-то потом останавливать?! Ты что, вообще ничего не знаешь? — Да ты ненормальный! — тот уши свои прикрывает, ладонями защищаясь. — Я не собираюсь поголовно кровью истекать! Я не верю тебе! — А ты будешь! — Яков на повышенных тонах говорить продолжает, для пущего эффекта по столу ладонью хлопает. — Это обязательная часть процесса, понял?! — Я лучше кровью истеку! — Немо жмурит плотно глаза до ярких вспышек и до жуткой картины своей ничтожной погибели. — Я не хочу ничего колоть, Яков! — Ну все. Так бы и сразу. — Яков в один миг успокаивается. Расслабляется, из защитной позиции переменяясь в спокойную, руки опускает. Как обычно, думал он в совершенно точном направлении: стоило Немо чуть запугать ложными, гиперболизированными фактами, так он тут же сдаст назад, отбросив тупой замысел в самый дальний угол подсознания. Яков за шутливую ложь не испытывал ни грамма от сожаления, ведь своим героическим поступком таким образом он избавил от ненужной мороки их двоих разом. Со стула поднимается, в сторону кровати идет. — Не шуми в течение часа. Немо наставляет на него ошеломленный взгляд и дышит тяжело, натуженно, будто сорвавшись с высокого троса. — Да ты придурок, что ли?! — он подхватывает соседа под руку и возвращает к столу. — Бери и коли! — Больной, ты же только что отказался! — руку резко выдергивает из чужой хватки, чуть не запнувшись об край стола, когда его резко тянут обратно. Ярость снова изнутри полыхает из-за чужой неопределенности, точку в этом цирке решается поставить сам Яков. — Отвали, не буду я с тобой ничего делать. Все, не доводи меня, займись делом. — Да мало ли, что я сказал, — преграждает ему путь, расставив руки в стороны. — Больше слушай меня. Вообще не слушай меня, что меня слушать! — Конечно, больше не буду. И колоть тоже не буду, — он злобно пыхтит, но, на удивление, не пытается сбежать. — Яков, пожалуйста, я буду тихо сидеть. — У меня глаз из-за тебя дергается. Уйди, ради Бога. — Ничего не дергается, — мотает головой Немо и чуть отходит назад для своей же безопасности. — Ну прости, ладно? Мне это правда нужно. И уже к завтрашнему дню. Если не сейчас, то никогда! Яков щурится, очевидно не пребывая в восторге от сложившейся обстановки. Жалобное давление абсолютно не тяготило, скорее еще больше выводило из себя, и парень молча стоял в течение нескольких томительных секунд перед ответом, прожигая Немо гневным взглядом. — Я таких тупых людей давно не встречал, честно, — он его с дороги отпихивает и уходит в ванную, но перед тем как туда зайти, бросает короткую фразу. — Оплатишь мне все расходники. — А, хорошо, ладно, — повышает голос, как только Яков удаляется, — сколько? — Отстань, — бурчит себе под нос тихо и недовольно, когда слышит из комнаты режущий по ушам голос. Яков был по-настоящему зол. Никто из всех знакомых ему лиц не доводил его своей импульсивностью так сильно, как это стабильно вот уже как два месяца делал Немо, с самой их первой встречи. Почти каждое движение в нем раздражало Якова, будь то промах в учебе, мелкая оплошность дома в виде упавшей вещи на пол или тот же ядреный запах туалетной воды. Про ванную комнату и упоминать страшно: недовольство соседом там возрастало в геометрической прогрессии. Постоянные рыжие волосы по всей раковине, куча разбросанных склянок на тумбе, подоконнике и даже в душевой, разбрызганная по полу вода! И очень часто у Якова возникало чувство, что никто, кроме него, ничего из этого попросту не видит, что все дома слепые. Он так и не отвечает ему, проигнорировав бесцеремонно важный вопрос. Стянутые губы в тонкую полоску кусает изнутри, руки хорошо намыливает, будто вместе с этим тщательно вымывает всю накопившуюся агрессию после словесной перепалки. На процесс тратит добрые пять минут, а после махровым и выцветшим от постоянных стирок полотенцем утирает лишнюю влагу с пальцев. Тяжелый вздох, просьба самого себя набраться терпения, и он возвращается в комнату. Яков изгибает бровь, заметив Немо на кровати. — И по какой причине ты разлегся? На стул сядь, — к столу идет, все еще выглядя чересчур недовольно. Тот, кивнув, послушно приподнимается. — Расходники сколько стоят, спрашиваю, — разваливается Немо на стуле, разглядывая люстру непримечательно. — Я выпишу тебе чек по окончании, — подпинывает мешающуюся ногу, чтобы та куда-нибудь спряталась, лишь бы об нее не запнутся или не наступить как бы «нечаянно». Содержимое первого ящика, всегда скрытое от посторонних глаз, постепенно раскрывается на обозрение соседа. Из пакета Яков берет пару перчаток, склянку с этиловым спиртом и уже открытую упаковку ваты, что указывало на то, что та неоднократно использовалась. Оставалась ее не так уж и много. Нервное сопение сзади напрягало, но менее сосредоточенным Яков не становился. Он надевает перчатки. — Снимать серьги в течение первых двух месяцев категорически нельзя, — возится с ними какое-то время. Руки все еще оставались чуть влажными, натянуть перчатки с первого раза нормально было проблематично. — Проколу нужно зажить, если ты действительно собираешься с этим ходить. Немо заинтриговано вытягивает шею, пытаясь из-за чужой спины разглядеть, какими инструментами будет над ним осуществляться садистическая инквизиция. Но ничего из того, что могло бы разорвать его надвое, не видит. — А что за сережки? — обращает внимание на свои ступни. — Без бриллиантов, закончились на прошлой неделе, — Яков глубоко вздыхает, слыша до боли глупый вопрос из чужих уст. Но, пожалуй, человеку, который не был достаточно ознакомлен с индустрией пирсинга, он мог бы показаться вполне обоснованным и логичным для того, чтобы им поинтересоваться. В целом спросить у «мастера» без какого-либо медицинского образования и достаточного опыта для своей же безопасности лишним не окажется, однако, как считал Яков, узнавать столь важные детали стоило намного раньше, чем непосредственно перед самым началом процедуры. Чуть поразмыслив и остыв, дальше он отвечал уже спокойнее. — Из медицинской стали. Гвоздики, — вату обильно смачивает бесцветным спиртом, резкий запах которого тут же бьет в нос. Немо корчится деловито не то от смеха, не то от возмущения. Нос воротит и зевает, срамословие Якова оставляя без внимания. — Покажи, — уже сознательно со стула поднимается и встает точно сзади. — Отстань, — бурчит и в очередной раз неработающее слово произносит, ведь на отталкивающие действия пока переходить не собирается, а Немо, по всей видимости, не собирается отходить. Яков вздыхает, выражая нескрываемое недовольство, и из того же пакета достает коробочку белого цвета, что с характерным щелчком легко открывается при слабом воздействии. Пакет при этом все еще пуст не остается, но он в него не лезет, внимание переключая на пластиковую емкость. В ней наконец лицезреется относительно скромный набор для проколов: несколько герметично упакованных полых игл, в длину не превышающих десяти сантиметров, около четырех наборов украшений, рассортированных аккуратно по прозрачным пакетикам, и зубочистки с непонятной баночкой без этикетки рядом. Крышку, используемую в дальнейшем в качестве рабочей поверхности, в сторону откладывает, обеззараживая предварительно спиртом. — Сядь на место, — поворачивается к Немо и в нос его тыкает вонючей ваткой, хоть как-то пытаясь повлиять на его положение. — Да фу, Яков! Убери, не надо меня травить, — отгородив нос от запаха тлетворного ладонью, он щелкает ногтем звонким по чужим казанкам и возвращается на трон свой каторжный. — Почему нет? — этой же ваткой протирает правую перчатку. — Я и без этого уже сознание теряю. — Упадешь в обморок и не почувствуешь боли. Заодно и ныть не будешь, одни плюсы, — Яков отворачивается, выкладывая все самые необходимые для работы вещи на продезинфицированную часть. Кидает в урну у стола использованную ватку, берет еще одну и повторяет с ней то же самое, что и с первой: снова обильно смачивает вонючей жидкостью и тщательно протирает обе перчатки. — Меня как будто к стоматологу в детстве отвели, — Немо показательно хватается за сердце и корчит лицо страдальчески, чувствуя, что до конца мероприятия не высидит. — Успокой меня как-нибудь. Яков качает головой, замечая излишне драматичную реакцию на происходящее. — Я не умею успокаивать людей. Будешь страдать до последнего, — и открывает ту самую загадочную баночку левой рукой, в которой, как оказалось, находились просто чернила. Следом берет одну зубочистку и макает ее в темную вязкую жидкость. — Голову поверни, — напротив него наконец встает с хмурым видом, держа мелкую палочку в руках, по которой совсем медленно стекала краска. — Просто скажи что-то хорошее, — Немо, оттянув несчастно уголки губ вниз, послушно отворачивается и принимается стены мрачные рассматривать. — Завтра шесть уроков, — Яков еще ближе подходит и склоняет корпус на уровень его головы. Лишние чужие волосы убирает за ухо, а сам касается мочки, сзади палец прикладывая для некой фиксации. Щурится и ставит темную точку в задуманном месте на глаз. — Спасибо… — глазки прикрывает и улыбается мученик горемычно. Чуть дергает головой от хладного касания перчатки, но мигом в себя приходит. — А ты до этого же… никого не протыкал? — Секрет. — То есть это да? Да? — Это секрет. Повернись, — но не дожидается его и сам за подбородок поворачивает. Сдувает рыжие волосы, не желая к ним прикасаться, еще раз зубочистку в чернила макает и ставит предварительную точку на мочке, ненароком оставляя ее куда толще за счет обильного количества краски. Шаг назад делает, внимательно глядя на чужие уши. — Помотай головой. Мне надо посмотреть, ровно или нет. Немо лицо недовольно щурит, почесывая ладонью левую щеку, и неожиданно для себя начинает Якову прямо в глаза стопорить. Дыхание задерживает в ожидании чего-то ужасного, но приказ-таки добровольно исполняет. До самой глубины в зловонную ртуть ныряет, лишь бы движения лишнего не сотворить. — Нормально? Дай посмотреть, — он взгляда не отрывает. — Нет, подожди, сиди спокойно, — Яков за ватку хватается и стирает обе точки разом, следов темных не оставляя. По новой два пятнышка ставит с обеих сторон, хмурится, чувствуя раздражение от того, как, оказывается, проблематично работать с живым человеком. Немо вздыхает горько, с пылким задором осознавая, что обращаться с показом к нему явно никто не собирается. Он продолжает на стуле ненадежном усиживаться, переламывая себе спину до хруста в попытках найти удобное для нее расположение. Хотелось поскорее улечься, чем на себе испытывать переходную фазу неформальной готики. Он смотрит на мучителя неотрывно, борясь со скукой мрачной, губы покусывает и пытается выцепить в его невозмутимом лице хоть какую-то эмоцию. Хлыставшее день ото дня озлобление отражало во взгляде Якова извечные муки деспотичного раздражения. Оно доводило черты молодой наружности до бурной хмурости и неспокойствия, до заметных морщинистых сколов и злой опущенности глаз. Однако сейчас следов того, что Яков вообще способен сокрушаться по любой незнамой мелочи, не промечается. Отличительными чертами его более правильного, чем красивого лица была избыточная бледность и рельефная выразительность. Основной эмоциональный окрас этой картине придавали светлые брови, заведомо имеющие сердитую форму, и изогнутый тонкий рот. Пожалуй, любой прочел бы его как отграниченного в эмпатии сноба или как завышено умного корыстолюба. Уж слишком развито было у Якова это настроение отстверненное, что и представить его без содома ярости не предоставлялось по нужде. В глубоководных глазах, осененных хлипкими, как бы прозрачными ресницами, блуждала некая непоследовательность в мыслях. Немо обводит томно контур острого лица, заползая на карикатурный нос и хочет дунуть на его смешно вздернутый кончик. Щеки, обтекающие красными воспалениями, казались ему до того шершавыми, что в сравнении обретали складчатость губки. Он старается рассмотреть все, до чего может дотянуться: бежит глазами по туловищу и по впавшим синякам. Концентрирует внимание на кипящем взгляде и пронзается параличом. — Какой же ты неудобный, господи, — Яков цыкает себе под нос, пробурчав что-то еще невнятно, и шаг назад делает. Смотрит, щурясь и сравнивая их ровность. — Что?! — глаза ширит, вздымает брови высоко на лоб и стукает ладошкой злопыхателя по плечу. — Нормальный я! — беззлобно выражается и возвращается к своему занятию освоения недоступных черт. — Зачем тебе пирсинг? — Яков ближе в очередной раз подходит, голову в правую сторону уже сам поворачивая. На левой мочке утирает бледную кляксу, ставит новую тут же. —…имидж? — тот зубы обнажает в кривой улыбке. — Ну, ввести что-то новое в свою жизнь… там, знаешь… Знаешь же? — Ты врешь, — Яков утверждает без доли сомнения, снова отходит на расстояние вытянутой руки и, чтобы не предоставлять Немо возможность увильнуть от разговора другой репликой, сам его лицо в одной руке свободно вертит, кажется, уж в третий раз сравнивая отметки на точность. — С чего ты взял? — усмехается, пытаясь свести диалог на преждевременную сатиру. — Я ни за что не поверю, что ты хоть раз подобное хотел увидеть на себе. На такое настолько спонтанно не решаются, что аж к человеку без должной квалификации под иглу прыгают, даже не спросив, какими материалами это делают и как проходит сам процесс. А вдруг бы я тебя обычной швейной иглой колол? — намеченные места удовлетворяют Якова, он утверждает наконец-таки начальный этап работы без слов и легонько кивает сам себе. Ответа не слышит, возвращается к столу. — Так зачем? — Почему ты думаешь, что спонтанно? Может… я в течение всего месяца… об этом думаю? — Немо отворачивается в зыбучем мандраже. — Я попросил тебя, потому то у тебя у самого есть пирсинг, я же не знал, то ты делаешь его сам. А ездить по городу в поисках мастера у меня времени нет. — Да, конечно, поэтому у тебя настолько пренебрежительное отношение ко всему процессу, что ты даже не удосужился изучить его поглубже. С каких пор у тебя отключен интернет? — Яков смеется глухо, качает головой, параллельно с этим с едва слышным шуршанием вскрывая упаковку с иглой. Однако пока не достает ее, а берет в руки два маленьких пакетика, в которых на дне по уголкам лежат разные пары аккуратных гвоздиков. Парень поворачивается и трясет их слабо, чтобы Немо обратил свое внимание на шелестящие объекты. — Выбирай. Мне без разницы. Немо разглядывает бликующие сережки с легким прищуром, сверяет их молчком минуты две, пытаясь представить, как они будут выглядеть на ушах, и пальцем шоркает по камню матовому. — Вот эти. — Если не будешь отвечать на мои вопросы, то я тоже не буду с тобой разговаривать, — Яков насвистывает себе мелодию под нос отвернувшись. Принимает указанный жест во внимание и откладывает неугодные блескучки в тайную коробочку, выбранные открывает и, сняв с них застежку, кладет в удобном для себя положении на рабочую поверхность. — Что? Я же отвечаю тебе, — поджимает к себе колени. — Яков. — Придурок, ты не ответил мне, зачем тебе пирсинг, — рявкает и поворачивается к нему с иглой в руках. Протирает ее новой ваткой со спиртом и хмурится недовольно. — Да зачем тебе это знать, — Немо буркает, отвернувшись, но аккуратно к признанию все-таки решается подойти. — Не для меня это. Ну, пирсинг в смысле. Не для меня. Яков бровь изгибает недоумевающе. Для кого можно истязать свое тело проколами, если не для себя? — Девушке что ли понравиться хочешь? — улыбается широко, ближе подходит с иглой в руках, бросив на стол мокрую вату. — Наклони голову и не дергайся, иначе я могу случайно засадить иглу тебе в артерию, — придерживает мочку правой рукой, левой намечая осторожно свой «укол». Инструмент по отношению к уху наставляет на девяносто градусов и снова чужую прядь волос в сторону сдувает. Немо глядит на него шокировано, как на человека, который произнес нечто недопустимое или глупое. — Ам, нет, — дергает плечами как-то неловко и пытается за что-то глазами зацепиться. — Не девушке. Дальше Немо не продолжает, шугается в бок при виде психотропного врача с жуткой улыбкой. Вылезший из фильма ужасов, он движется прямо на него с большущими иглами и нездоровым блеском в глазах. — А-а-а! Стой-стой! Дай я настроюсь! Подожди! Яков, больно! Яков останавливается, когда его об этом просят. — Ты придурок? Я тебя едва касаюсь. На такую истеричку, как ты, ни одна девушка не клюнет. Уймись, я сделаю все быстро. — Да ты придурок, не пытаюсь я никому понравиться! — цыкает, прикрываясь руками и уши свои пряча под волосами. — Зачем тогда? Кому-то что-то доказываешь? Это спор? — будто заведенный тараторит, с искренним интересом заглядывая в чужие глаза. Буйство эмоций било изнутри неясным напором: то ли это было связано с тем, что Якову поскорее уже хотелось взглянуть на результаты своих стараний, то ли ему было настолько любопытно узнать правду о цели долгих уговоров, то ли за всем этим крылась другая неясная никому причина. Но парень об этом не задумывался вовсе, зациклившись на игле и чужом ухе. — Ну подожди! Я хочу подышать! Подышать! Дай мне подышать! — Да тише ты! Расслабься, что ты как резаный орешь?! — подхватывает и переходит на повышенный тон. — Осторожно, ты мне все разметки сейчас сотрешь! Немо за кончик ногтя себя кусает. — Пять минут! Дай мне пять минут! — опускает голову, ладонями лицо прикрывая, и воет в слепых муках беззвучно. — Это… — в волосы целую пятерню запускает и трепает себя ненамеренно. — Это для Шмидта, — вздыхает и хмурится, будто шаром надуваясь. — Ты над отцом поиздеваться решил? — Яков хихикает и отходит, позволив Немо чуть с мыслями собраться, ведь тыкать в орущего и паникующего человека острым предметом, наверное, было не самой лучшей идеей. — Вроде того, но я бы не назвал это «поиздеваться», я же не садист. Так… на эмоции вывести, — решил вдруг тот за самого себя оправдаться, хотя правоту Якова тоже отрицать не спешит. — Ну, там долгая история, — отмахнулся. — Ты забавный. Юношеский максимализм так и бьет через край, — улыбается, на наручные часы глянув. — Две минуты тебе на то, чтобы «подышать». — Я не максималист, ясно? — выплевывает недовольно. — У меня просто выхода другого нет, — после долгожданного разрешения Немо разваливается кучкой на стуле. — Короче нервы мотаешь, я понял, это в твоем стиле, — усмехается, заглядываясь на чужую мочку, от которой наконец убрали ладонь. Точка хоть и не исчезла, но заметно размылась от взаимодействия с нервными ручками. Однако помешать процессу это никак не должно, поэтому Яков решил не заморачиваться повторно насчет мелкой детали. — Расскажешь, что за история? Или у тебя еще остались какие-то секреты от меня, м? Максималист. — А между нами, выходит, есть обоюдная откровенность? — Немо урчит, пряча лицо в коленях. Яков с интересом на него заглядывается, когда тот принимает необычную позу, однако ничего лишнего не спрашивает и ничего лишнего не говорит. Решает сам для себя, что его догадки верны, и наконец удовлетворяет свой интерес к истинной причине чужого желания наделать в себе новых дыр. — Естественно. Рассказывай, я жду, — щурится едва, когда на него вдруг пристальный взгляд поднимают. — М-м-м, я расскажу, если ты пообещаешь, что тоже ответишь на один мой любой вопрос, — улыбается, точно по-лисьи. — Ты можешь попробовать, — Яков вдруг хмурится неосознанно и изнутри щеку кусает, завидя чужой хитрющий взгляд. Он не мог предположить, какой в дурной голове вопрос может действительно стать равносильным для личной, тщательно скрываемой ото всех правды. Отвечать уже как-то и расхотелось, учитывая эти факторы. — Хорошо, тогда я первый спрошу, — Немо опускает ноги на пол, опрокидывая тотчас одно колено на другое. С монаршим видом опаляет Якова озорным взглядом. — Ты постоянно говоришь о моей аллергии. Но я даже не помню, чтобы вообще тебе про нее рассказывал. Откуда ты знаешь, что она у меня есть? Ты что, — поджимает губы, — следил за мной? — А, господи, — он тут же спокойно выдыхает, сопровождая это веселым смехом. По сравнению с тем, что в действительности тот мог спросить, он выбрал самый безобидный и нейтральный вопрос. — Нет, Боже упаси, на кой черт мне это надо. Мне просто Элиас рассказал, — Яков хмыкает. — Теперь твоя очередь. Что у вас там со Шмидтом? — на часы смотрит. — У нас с ним… — Немо чешет нос вдумчиво, — долгая и затяжная любовь. Он меня игнорирует. Даже, когда я болел, он заходил к нам домой, видимо, проведать, я не знаю, но ни слова мне не сказал. — Он что, обиделся на тебя? — в недоумении слушает короткий рассказ, но более ясными от этого взаимоотношения Немо с отцом отнюдь не становятся. — Да, — носом втягивает воздух тяжелый. Глаза прикрывает после чего, а затем вздрагивает всем телом от уже знакомого касания. — Эй-эй! Погоди! Яков подходит ближе и снова берется за его ухо, убирая лишние свисающие волосы в сторону. — Расслабься и вдохни поглубже. Можешь взяться за что-нибудь, — снова иглу перпендикулярно уху наставляет, внимательно щурясь и хватаясь за мочку чуть крепче. — Да за что тут взяться-то?! — истерически вертится, подвывая между делом печально и нестерпимо. — Ты хочешь со счетом или резко? Немо Якова за другую руку берет и прижимается к подлокотнику. — Со счетом конечно! Вслух считай! — Идиот, отпусти руку, как я тебя колоть буду?! — одергивает ее тут же резко. — Я не знаю! — безутешно продолжает заражаться гулким криком. — Возьмись за что-нибудь другое и успокойся! Хватит нервничать, это не смертельно, я ведь тебя не убиваю, в конце концов. Я начинаю, считаю до трех. — Яков фыркает носом, снова наставляя иглу, уже с полной точностью и уверенностью в своих действиях. Руки не трясутся, он сосредоточен на задаче, однако поглядывать косо за самочувствием Немо не перестает. — Не убиваешь, но это больно! Ты-то закаленный, а я еще нет! Со мной такое впервые! — он вцепляется в дряхлый подлокотник, внедряя клинчатые занозы под ломаные ногти. — Один. — Нет! Нет! Помедленнее! — шуршит ладонями о древесину. Яков тихо вздыхает, глаза на пару секунд прикрывая. Нет, идти на поводу у паникующего человека категорически нельзя, эта тревога тут же цепляется за нутро и, словно зараза, начинает отдавать мерзким и ускоренным сердцебиением. Парень сам себя быстро успокаивает, очищая голову от излишек волнения, и открывает глаза. Речи соседа отходят на второй план, и акцента на них уже не стоит. — Три, — неожиданно произносит и острие иглы совершенно точно вонзается в намеченное место. Мелкие росинки крови должны выступить лишь тогда, когда Яков провернет свой инструмент по оси, что он тут же и делает. Неожиданно резкая омертвелость разбивает тело Немо лиходейским параличом. Неуживчий и загрубелый кинжал рассекает кожу и проходит внутрь, перерубает волокна, до этого еще имевшие в себе единую целостность, и остается добивать. Немо разрывает себе связки замогильным ревом, вспарывая шею когтистыми руками. Яков в полость вставляет любезно отвинченную перед началом процедуры сережку и за несколько секунд прогоняет иглу через сквозную ранку до конца, оставляя штифт в нужном месте. В следующее мгновение застежку крепит сзади и отходит за очередной ваткой, из пакета выудив еще и баночку с перекисью водорода. Использованную иглу откладывает. — Одно есть. Немо кивает, пряча сбледнувшее лицо в теплом локте, и дышит часто, шумно. — Тебе как? Нормально? — ответ, правда, и без того Якову был вполне известен, но все-таки поинтересоваться вслух он посчитал уместным. — Если что, тебе сейчас лучше не падать в обморок, потому что у меня нет нашатырного спирта. А звать медсестру сюда я не рискну, — он возвращается и деликатно ваткой убирает тонкую струйку крови, не успевшую толком стечься во что-то крупное. Яков выглядит вполне спокойно, несмотря на полумертвый вид своего пациента. Будто намеренно не заостряет на его перепуганном самочувствии внимание, стараясь побыстрее его на что-то переключить. — Нормально, — Немо показывается наружу с дрожащим придыханием и трет глаза заплывшие. — Колем второе или тебе нужно передохнуть? — Колем. — Как скажешь, — удаляется опять. Поникший, вымотанный вид Немо все же отозвался в Якове едва уловимым состраданием. Чувство не возникло из неоткуда, ведь вся эта ситуация навевала отчетливые воспоминания о собственном первом проколе, его личных жгучих и невероятно болезненных ощущениях в остром моменте: он чувствовал себя почти так же, если не хуже, но, несмотря на это, ни разу не жалел о проделанном поступке. До сих пор питал любовь к проколам мочек и, наверное, неприязнь к виду и запаху крови у Якова поутихла и почти исчезла именно тогда. Он иглу вторую вскрывает и вторую серьгу раскручивает, кладя на стол ее так, чтобы взять удобно во второй раз можно было. — Кстати, я все хотел тебя спросить, — в который раз поворачивается к нему и берет лицо за подбородок, развернув к себе нужным ухом. — Ты не думал о том, чтобы просто нацепить клипсы? — Думал, — соглашается Немо, испытывая на себе легкое головокружение и чувство небывалого облегчения. Ухо сладостно покалывало, но совсем не болело, будто и не было на свете этих долгих секунд неповторимых ощущений. Пульсировало лишь да наверное красным слегка полыхало. — Но это не отзовется такой реакцией, которую я хочу. Прокол в десять раз лучше. — Но ты ведь мог соврать, что это настоящий прокол. Или все же отголоски желания того, чтобы стать мальчиком из колонии есть? — хихикает глухо, чуть проминая чужую мочку и аккуратно намечая иглу для финального удара. — Ты забываешь, что я буду разговаривать не с посторонним человеком, а со своим отцом, — морщит нос в омерзении, уже бесстрашно подаваясь в чужие руки. — Считать? — Да делай уж без счета. — Я плохо на тебя влияю, — умозаключает вдруг с усмешкой. — Да, ты плохой парень, — Немо неравнодушно выгибает одну бровь. И Яков резко вонзает иглу точно в цель. Немо не пытаться двигаться и сопротивляться; подавляет желание истошного верещания и стоически терпит заповедальное мученичество. Финальный этап ему дается непросто. С тихим ревом и молитвенным прошением. Руки докрасна впиваются друг в друга, как при терпком холоде, а глаза наливаются ядовитым воспалением. Робость в движениях Якова не проглядывается ни на секунду, он слегка проталкивает иглу дальше и тянется за серьгой вслепую, однако что-то идет не по плану. Движение оказывается слишком резким и крышка, на которой располагались нужные для работы элементы, с металлическим грохотом отлетает в сторону. Серьга падает на бочок и укатывается в противоположный угол, ладонью Яков до нее не достает. — Господи, только не вертись, просто подай мне свой гвоздик со стола, — щебечет, ругая себя мысленно за неудачно выбранную позицию и собственную неосторожность. — Ты придурок?! — хрипит Немо, обезвоженный. — Как я это сделаю? Мне с места не сдвинуться! — Не кричи ты так, — Яков вопли нервные старается приглушить спокойным тембром голоса, будто правда сможет повлиять на одичавшего от пронзительной боли человека. Немо вбирает в себя колючий кислород. Держа неугодную голову на весу, пытается ближе подобраться к краю стола. Рукой на ощупь шаркает по дереву, невозмогая, пока игольчатый навет разрывает ему кожу. Почти сознание теряет, но с горем, плотно сомкнув губы, хватается за сережку и отдает их Якову. Тот мордочку кривит, завидев на чужом выражении лица очередное излишнее волнение, и слепо хватается за то, что ему суют под руку. Однако металлическая блескучка оказывается совсем не тем, что ему нужно. — То, нет?! Не молчи! — кричит Немо. — Идиот, это застежка, дай мне серьгу, вон же она лежит, — и кивает головой в сторону отдаленной от себя крышки. Немо сердится. — Я сам не вижу, где что лежит! Я сознание теряю! По приказу он руку вытягивает, на этот раз метко попадая ладошкой по намеченной цели, берется дрожащий рукой за нужный атрибут и кидает его в Якова. — Да что ты швыряешься?! — все же под натиском излишек волнения дает слабину, прикрикнув от неожиданности на парня, когда тот резким броском не очень любезно подает серьгу. — Одень-одень! — Немо дергает одной ногой в попытках успокоиться. — Все, нормально все, не трясись, — благо, Яков успевает ее перехватить, в руке одной зажимая гвоздик вместе с нужной по окончании застежкой. Парень повторяет все заученные неоднократной практикой действия, не торопится, стараясь лишний раз не измываться над соседом, при этом сохранить в своих движениях необходимую грамотность, тонкость в ювелирной работе. Вторая игла точно по маслу проскальзывает сквозь отверстие, серьгу Яков тихо скрепляет сзади, аккуратно, не принося боли, и отходит к столу, не проронив больше ни слова. Прибираться начинает. Немо выдыхает сопяще, пропуская сквозь томное и тихогласное дыхание свое немеренное перевозбуждение. Он сделал это. Вернее Яков сделал, пока всепоглощающий зной пожирал тело в буйном мандраже. И не было ни восторга, ни радости, ни откровенно душевного разочарования. Будто бы он сделал что-то настолько бесполезное, что даже реагировать на это совесть не позволяет. — Спасибо, — Немо смотрит за Яковом, трогая вспоротые мочки. — Что ты там говорил, — и разваливается на стуле с каким-то невосторгичным послевкусием, — сколько заживать будет? Два месяца? Мне так ходить два месяца? — Около того, — все сортирует, снимает перчатки, использованные в работе материалы при этом складывая в ненужный пакет, который вскоре пойдет на выброс. — У меня за два зажило. У кого-то дольше, все индивидуально, но в среднем это затягивается на два-три месяца, если соблюдать все рекомендации, да. — Яков из пакета достает еще одну баночку с прозрачной жидкостью и швыряет ее в руки Немо. — Просто брызгай этим утром и вечером. К слову, уши будут болеть первые две недели. И старайся их не трогать лишний раз. Господи, — рукой по лицу проводит и снова отворачивается, бросая мусор в урну и пряча коробку в черный пакет, который в следующую секунду уже оказывается запертым в ящике. Немо ближе к себе придвигает спрей заморский, вчитывается в инструкцию, подмечая в ней заодно много полезных советов по уходу. Уши он и так на морозе держать не собирается, а постельное белье в силу регулярной уборки меняет чуть ли не каждые три дня. Еще были рекомендации по положению тела во сне и список банных препаратов, которые никак нельзя внутрь ранок заносить. — Ну ты скажи хоть, нормально выглядит или нет, мне как: жалеть не жалеть? — он измученно скатывается со стула. — Иди да глянь в зеркало, что тебе моя оценка, — Яков уходит в ванную, вымотанный эмоциональными качелями после взаимодействия с соседом. — Да мало ли, — плечами пожимает, но не спорит. Яков моет руки тщательно, избавляясь от запаха спирта, въедающегося в кожу, и латексных перчаток, намыливает их снова и снова, пока на пальцах не образовывается густая, белая пена. Он промывает ладони под слабой струей проточной воды, размышляя над случившимся в соседней комнате. Тем, что случилось наяву. Как Немо смог уговорить его на эту бредовую авантюру? Что стало стимулом для отказа от дневного сна в пользу чужим, больным желаниям, которые Яков не одобрял с самого начала? Пена стекает в слив раковины, но Яков снова берется за брусок мыла и трет его меж ладоней. Должно быть, последней каплей стали неожиданно раскрытые детали в требованиях, показавшиеся Якову абсолютно беспочвенными. Глупыми и чересчур спонтанными выглядели они в начале споров, и только не такая уж и ожидаемая искренность насчет Шмидта по итогу стала причиной смены неоспоримого отказа в угоду капризного соседа. Нет, конечно, Яков все равно считал все эти проявления «дерзкого» характера детским садом, таким банальным, бунтующим, но осуждение и практически беспочвенное раздражение в совокупности со всеми факторами сводились постепенно к минимальному. Рассуждения резко прерываются воодушевленными возгласами за стенкой. Яков сперва не верит в услышанное. Воду тут же выключает и с мокрыми руками выглядывает из-за двери, брови искренне от удивления вскинув. — Ты что, сказал, что тебе нравится, или мне показалось? — Не показалось, — Немо выглядывает из-за телефона и улыбается краешками губ. — Я не уверен, что мне разрешат носить их всегда, но я бы не отказался, — откладывает телефон на стол в порхающем жесте. — Не думал, что скажу это, но ты молодец. Хоть Немо, вроде как, по итогу остается более чем доволен результатом, даже несмотря на свои стереотипные и изначально ненавистные установки к неформальным изменениям во внешности, Якова все-таки что-то неприятное цепляет в чужих словах. Он тут же хмурится, словно услышанное ему не нравится. Мнимая похвала необходимого удовлетворения не принесла. Наоборот, показалась неестественной и снисходительной. Хотя, впрочем, какая разница. — Ладно, — пожимает плечами и бросает в качестве ответа небрежно. Тут же прячется в ванной, дверью за собой хлопнув. — Эй, погоди! — Немо бросается за ним, но дверь закрывается прежде, чем он успевает к ней подойти. Стучит на всякий случай. — Оплата, помнишь? Что ты хочешь? Остатки мыла с рук смывает горячей водой, тихо выдыхая. Надежда на то, что теперь Яков сможет отдохнуть от излишней болтовни с соседом, рушится в ту же секунду, как в дверь снова ломиться начинают. Он медленно трет руки полотенцем и отпирает дверь, становясь прямо напротив Немо с недовольным выражением лица, будто он только что в очередной раз натворил чего-то, выходящего за рамки морали. — Я помню. Я уже все выписал, бумага на столе, — паузу короткую делает и тут же продолжает. — Мне рассчитывать на чаевые? Немо беспорядочно метает взгляды к столу. Руки на груди скрещивает и к разговору возвращается. — М-м-м, — склоняет голову в бок, подметив мельком недобрый дух в глазах соседа. — А ты как думаешь? — Я не думаю, я спрашиваю напрямую у тебя. Рассчитывать или нет? Немо хмыкает забвенно, отходя от Якова, и приближается к письменному столу. Берется за краюшек расправленного листочка. Считывает сумму. — Да не хмурься ты так, я же сказал, мне все понравилось. Разумеется подбавлю, — отвечает спокойно, взгляда на него не поднимая. — Только… отдать всю сумму я смогу только в следующем месяце. Ты не против? — Мне без разницы, — Яков бросает полотенце на вешалку. — Я уверен, что ты об этом не забудешь.