Другая реальность

После вторжения небесных людей в земли клана Меткайина и соседних водных племён прошло почти шесть лет — годы, которые для многих стали чуть ли не вечностью. Раны, оставленные войной, оказались намного глубже, чем разрушенные маруи или обожжённые части рифа. Они жили в сердцах, в памяти, в снах. И хотя время действительно способно смягчить боль, оно не всегда способно её растворить. Когда разрушенные деревни были лишь дымящимися остовами, рифовым на’ви пришлось почти с нуля поднимать прежний уклад жизни. Месяцы они восстанавливали маруи, плели новые навесы из морских трав, собирали заново утраченные предметы быта и пытались вернуть гармонию тому, что было жестоко нарушено. Женщины вновь учили детей плавать и нырять, старейшины проводили новые ритуалы благодарности Эйве, а мужчины патрулировали воды, даже когда угроза, казалось бы, давно исчезла. Осторожность осталась в их крови. Семья Джейка Салли, когда-то искавшая убежище на Ава‘атлу, после окончания войны всё же вернулась в леса, к своему родному племени. Но отголоски их боли оставались на рифе так же, как и в сердцах тех, кто стал свидетелем трагедии. Смерть Нетейама, первенца Джейка и Нейтири, будто раскалённый клинок, вошедший в плоть и оставшийся там навсегда, стала тенью, что нависала над каждым. Его имя вспоминали с уважением, скорбью и благодарностью — как имя того, кто сражался до последнего вздоха, защищая своих. Клан Меткайина скорбел вместе с семейством Салли. Многие потеряли родных в той битве: сыновей, дочерей, братьев. Волны уносили их тела в бесконечность океана, но память о них оставалась живой. Да, время учило жить дальше. Но оно не исцелило всех до конца… и определённо не исцелило Аонунга. Он вырос внезапно — как это иногда случается с теми, кто вынужден взрослеть среди крови и утрат. Через шесть лет после тех событий его уже нельзя было назвать тем задиристым подростком, который когда-то насмехался над Джейком, Ло’аком и Нетейамом. Перед рифом стоял мужчина. Широкие плечи, мощная спина, уверенная поступь. Его рост стал почти таким же, как у Тоновари. Сила и гибкость опытного пловца сочета́лись с внутренней твёрдостью лидера. На левой стороне лица и шее тянулись плавные, но выразительные линии церемониальных татуировок — знаки взросления, испытаний и потерь, что он принял с честью. На груди и плече — новые узоры, нанесённые мастерами после ритуалов преодоления, через которые проходят будущие вожди. Они говорили о мужестве, о пережитом страхе, о сдержанном гневе. Ему было почти двадцать три, и в его глазах появилось то особое выражение, которое бывает у тех, кто знает цену жизни и смерти. Иногда по вечерам, когда вода успокаивалась, он долго смотрел в горизонт — туда, где когда-то в последний раз видел Нетейама живым. Его друзья знали: если Аонунг молчит, значит память снова сжимает его сердце. Жизнь на рифе постепенно вернулась в привычное русло. Рыбаки выходили в море, дети ныряли за жемчугом, женщины учили молодых плести браслеты и ожерелья. Каждая волна, накатывающая на берег, приносила с собой ощущение спокойствия и тепла. Ничто, казалось, не предвещало новой беды. Но именно тогда, в момент, когда все осмелились вздохнуть чуть свободнее, небо над рифом вдруг пересекла холодная металлическая вспышка. Сначала её заметили дети, потом рыбаки, а затем и патрульные всадники на иллу. Солнечный свет отражался от корпуса, превращая его в ослепительную полосу на небосводе. Рёв двигателей, знакомый, пугающий, давящий, эхом прошёл по воде, заставив стаи рыб мгновенно уйти в глубину. Птицы взлетели с криками. C-21 «Дракон». Тот самый звук, который навсегда остался в их кошмарах. Аонунг поднял голову. Тень аппарата легла прямо на его плечи, словно чья-то холодная рука коснулась кожи. Он замер, сжав челюсти так, что скулы болезненно выступили. Всё его тело откликнулось — как будто прошлое, которое он столько лет пытался удержать за спиной, вдруг снова догнало его. И тогда в сердце рифа снова повеяло угрозой. Тихой… но неотвратимой.