Последний полет Гармонии

Самая высокая цена, которую мы платим за будущее — это необходимость убить своё прошлое. Нельзя уплыть к новым берегам, не отвязав канат от старого причала.

Айронис Волийшн, мыслитель Эры Гармонии.

      Солнечный луч пробился сквозь прореху в грязной занавеске и ударил Лину прямо в закрытые глаза, словно назойливый инспектор. Девушка поморщилась и натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от нового дня. Но время суток неумолимо напоминало о себе: с улицы доносился шум телег, крики пони и далёкий звон колокола храма.       Лина резко поднялась и села на кровати. Голова отозвалась глухим звоном — не острой болью, как ночью, а тягучей тяжестью, словно мозг набили водой. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули не сразу, а по частям, как разбитая мозаика. Лицо Мириам, мокрое от слез. Её дрожащие губы. "Папенькина дочка". Собственный злой смех. Увольнение. Попадание в "чёрный реестр". Пустота.       Вкус во рту был таким, словно она жевала старые монеты. Но горше всего был привкус стыда. Она сожгла мосты. Она уничтожила всё, что держало её здесь. Взгляд упал на стол. Там, среди мусора, лежал конверт с золотой печатью академии. Билет. Кантерлот.       — Который час? — прохрипела Лина в пустоту, а после чего прокашлялась. Она глянула в окно. Тени были короткими. Почти полдень. Станция! Ох демоны, времени почти в обрез, но до восточных ворот добираться через весь город. А ведь там еще подача билета, проверка багажа..       — Проклятье, — Лина откинула одеяло и спустила копыта на пол. — Спек, почему ты меня не разбу...       Поток слов резко оборвался. Коврик у кровати, где обычно спал Спектрум, был пуст. Аккуратно свернут, как всегда. Ни вещей, ни запаха травяного чая, который он обычно заваривал по утрам. В комнате было тихо. Слишком тихо для того, кто всегда был рядом, как тень.       Лина встала, потягиваясь до хруста в позвоночнике. Широко зевнула, чувствуя, как тело протестует против резкого пробуждения.       — Спектрум? — позвала она уже громче, смотря на раскрытые дверцы шкафа в углу комнаты возле окна. Пусто.       Её взгляд метнулся к столу. Там лежал и белел клочок бумаги. Лина подошла, окутала записку слабым розовым свечением телекинеза и поднесла её к глазам.       Бумага была дешевой, оберточной. Буквы — крупными, угловатыми, выведенными с огромным старанием. Она сама учила его этому. Год назад, когда выяснила, что Спектрум, несмотря на свой ум, не умеет читать — рабам это было запрещено. Он учился жадно, схватывая на лету, но писал все равно медленно, сильно нажимая на перо, словно вырезал слова ножом.       «Лина. Не волнуйся. Ушел решить старые проблемы. Нужно закрыть долги перед дорогой. Вернусь, буду у станции. Жди там.» С. Ф.       Лина перечитала записку дважды.       — Решить старые проблемы... — повторила она про себя, и холодок пробежал по спине. У Спектрума была только одна "старая проблема". Бандиты, с которыми он связывался, чтобы заработать лишний битс на еду.       Ей это не нравилось. Категорически не нравилось. Гибрид, разгуливающий по дневному Лас-Пегасусу в одиночку, да еще и решающий какие-то "проблемы" — это рецепт катастрофы. Но он был не жеребенком. И не её собственностью, по крайней мере, в действительности. Он был мужчиной, прошедшим школу выживания. Спектрум находился в абсолютной беспросветной неволе с самого детства, и его доля, даже в сравнении с ее собственной, была кошмарной.       — Ладно, друг, — проворчала она, швыряя бумажку обратно на стол. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Если опоздаешь на станцию или принесёшь с собой неприятности — уеду одна.       Это была ложь, и она это знала. Пусть они и знакомы всего лишь около года, но Лина чувствовала к нему привязанность. Он был тем, кто помогал всегда, и она не могла не ответить ему тем же.       Нужно собираться. Времени в обрез. Она начала сгребать вещи в седельные сумки, которые достала из под кровати, стараясь не думать о том, что "решая проблемы" Спектрум может лишиться жизни еще до того, как они покинут этот проклятый город.       Взгляд Лины зацепился за темные осколки на полу у двери. Темно-зеленое стекло весело поблескивало в луче света. Это была та самая бутылка дешевого рома, которую она вчера в слепой ярости швырнула в дверь, думая, что там снова стоит Грум. Но вошел Спектрум. И если бы он открыл дверь чуть позже, она бы разбила ему голову.       — Идиотка, — буркнула она себе под нос.       Она вздохнула и потянулась за веником, стоявшим в углу. Совка не было. Лина огляделась и снова взяла со стола послание Спектрума. Его кривые, старательные буквы теперь послужат другой цели. Она аккуратно смела осколки на бумагу. Острые грани царапали написанное: «Не волнуйся... Буду у станции...».       Лина замерла, глядя на горку стекла. Обычно она не выбрасывала бутылки. Спектрум использовал их. Он постоянно что-то варил, смешивал, настаивал. Вся комната вечно пахла не только сыростью, но и какими-то горькими травами, сушеными кореньями и странными мазями, которыми он лечил её синяки после портовых драк.       Память подкинула неожиданно теплую картинку. Прошлая зима. Тот день, который она волевым решением назначила его днем рождения — сам Спектрум не знал даты, а у каждого пони должен быть свой маленький праздник. Она потратила тогда половину недельного заработка на книгу. Старый, потрепанный том "Основы бытовой алхимии и травничества" , купленный у старьевщика. Лина помнила, как загорелись его золотистые глаза. Как дрожали его копыта, когда он гладил переплет.       — Это мне? — спросил он тогда, не веря. — Своя книга? Не украденная?       — Твоя, — ответила она, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Учись... друг.       Он был счастлив так, как может быть счастлив только тот, у кого никогда ничего не было, и тогда она впервые поняла, что даже в таком месте можно иметь при себе друзей.       Лина тряхнула головой, прогоняя наваждение. Сейчас не время для сентиментальности. Она аккуратно свернула бумагу в плотный кулек, чтобы стекло не рассыпалось, и привычным движением сунула его в дальний угол, за ножку шкафа — туда, где Спектрум хранил свою переносную "лабораторию". Привычка. Глупая привычка. Они уезжают, и этот кулек достанется крысам. Но выбросить сверток, на котором писал Спек, у неё не поднималось копыто.       Закончив с уборкой, Лина продолжила складывать вещи в седельные сумки. Кожа самих сумок была старой, потертой, с въевшимся запахом соли. Сборы были короткими. У неё не было богатств. Первым делом — инструменты ремесла. Чернильница-непроливайка. Наполовину пустая. Чернила были густыми, дешевыми, с сизым отливом. Перо. Облезлое, почти лысое, как старый гриф. Сойдет для начала.       — Надо купить новое в Кантерлоте, — пробормотала она, укладывая его в пенал. — Если там вообще пишут гусиными перьями, а не этими новомодными ручками или что там сейчас.       Она открыла тайник, что был спрятан под доской в деревянном полу и пересчитала деньги. Скудные сбережения, оставшиеся после покупки еды и оплаты комнаты. Это был её неприкосновенный запас. В дороге вода и еда стоят втридорога, а спать под открытым небом на тракте — верный способ не проснуться. Она спрятала мешочек на самое дно сумки.       Взгляд упал на ящик стола. Там лежало то, что она в порыве мелочной мести прихватила вчера с работы, когда покидала контору компании. Тяжелое бронзовое пресс-папье в виде корабля и стопка чистых бланков с водяными знаками. Она взяла пресс-папье, взвесила в копыте. Тяжелое. Можно проломить голову.       — К демонам, — Лина бросила бронзовую безделушку обратно в ящик. Грохот отозвался в пустой комнате. Пусть следующий жилец — наверняка такой же неудачник и пьяница — продаст его и выпьет за её здоровье. Ей не нужен лишний груз. Ей не нужны напоминания о том, как она горбатилась писарем на толстосумов.       Осталось последнее. Лина выдвинула нижний ящик до конца. Там, в глубине, лежала пачка писем. Восемь конвертов. Плотная кремовая бумага. Герб Бланшей на сургуче. Они пахли лавандой и дорогой жизнью. Тем миром, который вышвырнул её, как паршивого осла. Мириам писала их каждый день после того, как отец запретил им видеться.       Её копыто зависло над стопкой. В груди кольнуло. Остро, больно. Разум говорил: Сожги их. Это прошлое. Это яд. Она предала тебя, она выбрала семью вместо тебя. Порви с этим, начни с чистого листа. Магия на кончике рога уже начала теплеть, готовая превратить бумагу в пепел.       Но она не смогла. Копыто дрожало, а колебания у рога усиливались, развеивая магию. Может, там было объяснение? Может, там была мольба о помощи? Или просто слова любви, которых ей так не хватало в этой холодной комнате?       — Дура, — прошептала Лина, чувствуя себя слабой.       Она сгребла письма телекинезом — резко, словно крала их — и сунула в боковой карман сумки, подальше, чтобы не видеть.       — Я прочитаю их потом, — соврала она себе. — В дороге. Когда будет скучно.       Сумка была собрана. Комната опустела. Теперь это была просто грязная нора с чистыми стенами и запахом перегара. Здесь больше не было дома. Лина накинула плащ, закинула сумки на спину и, не оглядываясь, вышла в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Медный ключ сделал пару оборотов и затем вышел из скважины.       Спуск по лестнице казался бесконечным. Каждая ступенька скрипела, словно прощаясь. Внизу, в полумраке общего зала, пахло кислым сидром и вчерашним табаком. Посетителей почти не было — только пара мрачных моряков в углу молча жевали похлебку.       За стойкой, протирая стаканы промасленной тряпкой, стоял Грум. Он поднял на неё тяжелый взгляд, замедляя протирание кружок.       — Шумно у тебя было вчера, Лина, — проворчал он, не прекращая своего занятия. — Крики, грохот. Я уж думал подниматься и утихомирить вас двоих. Всё в порядке?       Лина подошла к стойке, чувствуя на себе его цепкий, оценивающий взгляд.       — Да, Грум. Просто... нервный срыв. Перебрала лишнего. Больше не повторится.       Жеребец хмыкнул, поставил стакан на полку и оперся копытами о деревянную столешницу.       — Нервы, говоришь? — он прищурился. — А по мне так, звучало как разбитое сердце. Девчонка та, из благородных... выбежала от тебя как ошпаренная.       Грум сплюнул в плевательницу.       — Мой тебе совет, умница: не лезь в любовь. Это дерьмовая сделка. Кости срастаются, шрамы заживают, а эта дрянь... она сластит тебе пилюлю и затем сжирает изнутри. Лучше быть одиноким и злым, чем вдвоем и жалкими.       Лина промолчала. Ей хотелось согласиться, но вслух она этого признавать не собиралась.       — Оставь философию для пьяниц, Грум, — сухо ответила она. — Я не за советом пришла. Я съезжаю.       Она положила медный ключ от комнаты на исцарапанное дерево стойки.       — Комната свободна. Можешь подселить туда нового жильца, что захочет остановиться в этой дыре.       Брови трактирщика поползли вверх.       — Вот как? Шустро.       Он смерил взглядом её дорожный плащ и туго набитые сумки.       — И куда намылилась? Неужто завербовалась? — он усмехнулся, обнажив желтые зубы. — В Орден Опаленного Скорпиона? Слышал, они сейчас набирают добровольцев для колонизации. Говорят, бизоны в прериях совсем озверели, жгут наши форты. Платят хорошо, но живут там недолго.       Лина позволила себе короткую, кривую улыбку.       — Вроде того, Грум. На помощь нашим братьям и сёстрам во имя солнца. Только фронт другой. — ответила Лина, когда в голове у неё был ответ о "помощи ей со смыслом жизни".       Она развернулась, чтобы уйти, но голос хозяина остановил её у самой двери.       — Эй, Лина!       Лина обернулась. Грум смотрел на неё серьезно, без обычной насмешки.       — Если ты и правда идешь служить Короне... держись подальше от церковников.       Он провел копытом по своему шраму, словно поглаживая его.       — Я этот "сувенир" получил не от бизона, а потому что один "святоша" решил, что мой отряд недостаточно усердно боролся с ними, и задержал приказ об отступлении. Эти ублюдки с солнцем на груди... они хуже гиппогрифов, я тебя уверяю. Как говорил мой дед, а до него ещё его дед, гиппогрифы хотя бы не стесняются убивать, а эти... Для них мы — расходный материал во славу Солнца и Селестии. Не поворачивайся к ним спиной.       Лина вспомнила фанатичные проповеди у себя приюте, когда она жила ещё в детстве, а также в Храме, куда их водили.       — Учту, — коротко кивнула она. — Бывай, Грум. Не разбавляй сидр водой, а то хрень полная выйдет.       — Проваливай уже, — беззлобно буркнул он, возвращаясь к стаканам.       Лина развернулась и пошла к дверям таверны. Она толкнула тяжелую входную дверь. Звон колокольчика над головой прозвучал в последний раз. Сырой воздух улицы ударил в лицо. Лас-Пегасус шумел, жил, торговал и воровал, не заметив, что одна маленькая единорожка навсегда покинула его, чтобы стать лучше.       Улица встретила Лину гулом растревоженного улья. Дождь загнал многих по домам вчера, но теперь, когда тучи разошлись, город выплеснулся наружу. Рыночная площадь кипела: торговцы едой перекрикивали продавцов артефактов и снаряжения, телеги скрипели колесами по мокрой брусчатке, а запах жареных каштанов смешивался с вонью сточных канав.       Лина поплотнее закуталась в старый плащ и нырнула в толпу. Ей нужно было спешить. Первая остановка — лавка сушеных припасов "Сытый Мул". Хозяин, пожилой земной пони с седыми бакенбардами, увидев её, тут же перестал улыбаться.       — Мне нужно побольше хлеба и зелени, — начала Лина, доставая кошель. — И флягу воды.       Торговец вытер копыта о фартук и покачал головой.       — Не продам, — буркнул он, глядя куда-то в сторону. — Товар... закончился.       — Я вижу полные бочки за твоей спиной, — холодно заметила Лина.       — Для тебя закончился, милочка, — пони понизил голос, в его глазах мелькнул страх смешанный с брезгливостью.       — Слухи ходят. Говорят, тебя вышвырнули из королевской компании за воровство. Я дорожу репутацией и я ничего тебе не продам, пока не докажут обратного... дуй отсюда.       Лина сжала зубы так, что скрипнула эмаль. Вот она, сила "черного реестра". Ты еще не преступник, в полном понимании, но уже нехороший гражданин. Она развернулась и пошла прочь. У следующего прилавка, где торговали дорожной одеждой, история едва не повторилась, но Лина выбрала другую тактику. Она подошла к прилавку грифона в самом грязном углу рынка. Этим было плевать на репутацию.       — Новый плащ. Плотный, вощеный. И припасов на неделю, — бросила она, выкладывая монеты на прилавок.       Грифон оскалился в улыбке, пересчитывая золото когтистыми пальцами.       — Деньги не пахнут, рогатка. Берите, что хотите.       Запихав покупки в седельные сумки, Лина сбросила с себя старый плащ и надела новый. Старый уже поизносился, а местные портье драли столько битсов за прошивку, будто это были лучшие модельеры королевства. Она думала уже направиться к станции, однако вдруг толпа впереди замерла. Гул голосов стих, сменившись напряженным шепотом.       На деревянный помост в центре площади, украшенный знаменами с Солнцем, поднялся Королевский Глашатай. Единорог в богато украшенной одежде развернул длинный свиток и ударил копытом об деревянный пол под собой, призывая к тишине.       — Слушайте жители нижнего города Лас-Пегасуса! — его голос, усиленный магией, эхом разнесся над площадью. — По прямом указанию Именем Её Величества Селестии, Люминиферы Эквестрии, сегодня вступает в силу следующий декрет!       Лина остановилась, прислушиваясь. Новости в это время стоили дороже золота.       — В целях обеспечения безопасности на северо-восточных границах нашего Королества, решением Собрания Земель сегодня Высочайшим Указом учреждается личная охрана Её Темнейшества Луны, "Ночная Гвардия"!       Толпа ахнула. Лина удивленно вскинула брови. Гвардия? Своя армия? Нет, речь идёт только об охране, хотя от кого?       — Сии силы поступают под личное командование Её Темнейшества, Хранительницы Ночных Грез и Покровительницы Снов — Леди Луны! — глашатай сделал паузу, давая титулу осесть в ушах слушателей. — Дабы сопровождать Её Темнейшестве для скорых переговоров на Северных Рубежах!       Титул резанул слух. "Хранительница Ночных Грёз". Красиво. И абсолютно пусто. Звучит как название должности для няньки, а не для соправительницы. Селестия, или же её лояльная часть Собрания, мастерски умела унижать, возвеличивая.       Глашатай продолжал, перечисляя детали голосования, что было необычно — видимо, спор был жарким, и народу нужно было объяснить, почему решение принято.       — Решение принято большинством голосов «Нового Конкордиума» и Гильдий Востока, при небольшой поддержке от Старых домов.       В толпе начался ропот. Лина слышала про фракции на Собрании Земель. "Новый Конкордиум" — союз реформаторов, выскочек, военных и дельцов, которые хотели перемен. Это были те, кто строил новую Эквестрию на костях старой. Им противостояли те, кто сейчас недовольно шептался в первых рядах у помоста: монахи в белых робах. Церковь Солнцепоклоничества. Фанатики. Для них сама мысль о "Ночной Гвардии" была ересью. Они верили, что ночь — это время зла, и давать ей оружие — безумие. Рядом с ними стояли представители Старых Домов — местные аристократы, которые презрительно кривили губы. Им не нравилось ни усиление Луны, ни усиление "Конкордиума".       — Мятежные Земли... — пробормотала Лина себе под нос, пробираясь сквозь толпу. Север. Официально Эквестрия простиралась везде, "где падает свет Солнца". Так учили в приюте. Так проповедовали с амвонов: "Наши границы там, где кончается тьма". Удобная ложь. Она оправдывала любые захваты. Захватили землю зебр? Теперь там светит солнце Селестии, значит, это исконная Эквестрия. Но если на Севере идет мятеж... значит, кто-то не хочет этого света.       — Опять война? — спросил кто-то в толпе.       — Снова налог на армию повысят?       — Говорят, там кочевники-яки объединились с ледяными духами Виндиго, — ответил другой.       — Да врут всё. Это просто повод, чтобы увести Луну подальше от столицы, — цинично заметил ещё один пони.       Лина хмыкнула. Последняя мысль показалась ей наиболее реалистичной. Дать Луне маленькую группу пони в доспехах и отправить её в ледяную глушь "подавлять мятеж" — отличный способ убрать политического конкурента из Кантерлота. Впрочем, это её не касалось, дела большой понитики всегда решались свыше, и о её мнении тут никто не спросит.       Глашатай перевел дыхание, отпил воды из кубка и, сменив торжественный тон на тревожно-деловой, продолжил:       — Вниманию жителей Нижнего Города и Прибрежной Зоны! — его голос стал жестче. — Ситуация на Южном Фронтире обостряется. Дикие племена бизонов, отвергшие свет цивилизации, готовят новые удары по нашим паломникам и колонистам. Наши священные воины рассказывают о ужасах разрушений, что несут за собой дикари пустошей!       Толпа заволновалась по-настоящему. Северные мятежи были где-то далеко, а бизоны — вот они, рядом, за чертой городских стен и пустошей.       — Именем Совета Десяти, назначеные голосованием! — рявкнул глашатай. — Вводится режим Гражданской Обороны. Все трудоспособные жеребцы и кобылы, не имеющие магического или дворянского ценза, обязаны в свободное от работы время являться в казармы Городской Гвардии для прохождения боевой подготовки!       По площади прокатился недовольный гул. Работать по двенадцать часов в доках, а потом идти маршировать с пикой? Глашатай тут же подсластил пилюлю:       — Те же, кто желает послужить городу постоянно, могут немедленно записаться в ряды Городской Гвардии, а в последствии поступить на службу Ордену Опаленного Скорпиона. Жалование увеличено, как и повышен пищевой рацион! На торговой площади будет ежедневно разливаться бесплатный сидр для каждого пони от Эпплов!       Лина фыркнула. "Городская Гвардия". Звучало гордо только на бумаге. Когда-то это были элитные части, где-то сто лет назад. Теперь, когда боевые маги и офицеры ушли на Процветающий Восток или в личные армии старых лордов, Гвардия превратилась в тех, кого они заменяли. Это была просто полиция — сборище неудачников, костоломов и взяточников, которые гоняли пьяниц и крышевали лавки. Но Лина видела, как загорелись глаза у некоторых молодых жеребцов в толпе. "Горячие головы". Им казалось, что им предлагают доспехи и славу. Лина знала, что им предлагают форму и право умереть первым при штурме, прикрывая собой "важных пони".       — Помощь во всей красе, — думала она про себя. — Правда или ложь про нападение — неважно. Совету просто нужно больше воинов за дешево. Колониальная защита от агрессивной среды, к тому же с святошами — лучший способ утилизировать лишнюю бедноту.       И тут глашатай, словно решив окончательно добить здравый смысл, расплылся в широкой, приторной улыбке.       — И наконец, новости культуры! — провозгласил он радостно, будто секунду назад не угрожал войной. — В честь дня Солнцестояния, в Верхнем Городе, в Облачном Колизее "Скайулиум", состоятся показательные выступления легендарных Вондерболтов! Лучшие летуны Эквестрии покажут чудеса пилотажа для почтенной публики! Билеты в ложи уже в продаже!       Лина замерла. Это была шутка. Гротескная, издевательская шутка вселенной. Здесь, внизу, в грязи и сырости, пони приказывали готовиться к набегам от бизонов и учиться убивать их вилами. А там, наверху, в сияющем чистотой Верхнем Городе, элита будет пить шампанское и смотреть воздушное шоу.       — М-да, — протянула Лина в мыслях, чувствуя, как скоро зевнет от подобного. — Хлеба нет, зато зрелищ — хоть отбавляй. Только смотреть на них нам предлагают снизу, задрав головы, пока на нас будут сыпаться объедки с их стола.       Больше слушать было нечего. Дальше пойдет местная чушь про новые сборы, налоги на что-то ещё, набор работников для чего-то и ремонт мостовых. Лина сплюнула под копыта, развернулась спиной к помосту и, поправив лямку тяжелой сумки, решительно зашагала прочь с площади. Ей нужно было выбраться из этого города. Чем быстрее, тем лучше. Пока её саму не записали в добровольцы Ордена "Опаленного Скорпиона", приставив к охране какого-нибудь лагеря.

***

      Шум на станции перекрывал даже гул рынка. Здесь был постоянный шум от разговоров пони, скрипели рессоры, рабочие ругались, затаскивая тяжелые сундуки на крыши карет, повозок и любого другого доступного транспорта. Лина шла сквозь толпу, стараясь никого не задеть. Ей было неуютно.       Кобылка никогда не любила сухопутные путешествия. Ей, бывшей морячке, привычнее была мерная, укачивающая качка корабля, идущего в колонии. Там ты знаешь: под тобой бездна, над тобой небо, а капитан — якорь между этими крайностями. Больше ни в каком виде путешествий в ее жизни не существовало: карта Эквестрии для нее была лишь разноцветным пятном, и редко про какую точку она могла сказать "о, я знаю, какого там". Только глашатаи в своих сухих объявлениях и давали хоть какое-то представление о ситуации в тех или иных городах, и Лина перебивалась этими "официальными данными", да рассказами местных. И в последних часто звучало: "Лас-Пегасус — простой город, в сравнении с нашим". Вернемся к нелюбви к путешествиям. Лина с неутешением для себя решила, что повозка выглядит, как коробка на колёсах. Учитывая ее ситуацию, карета с закрытым верхом ей "не грозила", и кобылке казалось, что из такой ненадежной конструкции вылетить можно в два счета. Тряска по колдобинам, пыль, теснота. Как вообще можно путешествовать в этом?       Но больше всего её сейчас занимала не дорога, а ее возмодные попутчики. Лина ловила себя на том, что оценивает пони по одежде. В Лас-Пегасусе это был самый верный маркер — понятнее любой кьютимарки.       Большинство здесь были "голыми". Простые пони, рабочие, бедняки и мелкие служащие. На них не было ничего, кроме собственной шерсти и, может быть, потертых седельных сумок, как у неё самой. Для них одежда была непозволительной роскошью или ненужной блажью. Они были просто телами, рабочей силой, открытой всем ветрам и взглядам.       — Никто, — жестко отметила про себя Лина. — Такие, как я вчера. Зато те, кто сумел сколотить состояние за свою жизнь, словно пытались компенсировать свою животную природу, стараясь подражать Солнечному Кругу королевства. Мимо как раз прошел толстый земной пони в жилете из парчи, который едва сходился на груди, и в шляпе с пером феникса. Безвкусно, ярко, дорого. А вот группа единорогов — явно средний класс, возможно, художники, маги или врачи. Их одежда была другой: плотные макинтоши, удобные накидки с множеством карманов. Здесь функциональность побеждала эстетику, но в этом была своя гармония. Они одевались не чтобы сиять, а чтобы защититься от мира и делать дело.       Лина поплотнее запахнула свой новый, пахнущий дегтем плащ. Сейчас она пыталась мимикрировать под этот средний класс. Под магессу-путешественницу. Но внутри всё сжималось в ледяной комок. Страх. Не тот горячий страх драки, когда на тебя в переулке выходит бандит с ножом. Там всё просто: бей первым, беги быстро. Это был липкий страх неизвестности. Кантерлот. Академия. Политические интриги, о которых вещал глашатай. "Ночная Гвардия", "Северо-восточные земли"... Она ехала в пасть чудовища, правил которого не знала. Здесь, в порту, она выучила каждый гнилой угол. А что там?       Лина так глубоко ушла в свои мрачные мысли, что потеряла бдительность. Чье-то копыто легло ей на плечо сзади. Тихо. Уверенно. Реакция была мгновенной. Нервы, натянутые как струны, лопнули. Лина резко развернулась, отскакивая в сторону. Её рог уже заискрился розовым светом, готовясь ударить заклинанием телекинетического толчка.       И замерла. Перед ней стоял Спектрум. Живой. Здоровый. Никаких синяков, никакой крови. Он стоял спокойно, даже расслабленно, чуть склонив голову набок, и его золотистые глаза смотрели на её искрящийся рог с легкой иронией. На плече у него висел тот самый тощий узел с вещами.       — Тише, Лина, — произнес он своим низким, вибрирующим голосом. — Это я. Не стоит разносить по кирпичику станцию, нам ещё уезжать отсюда.       Лина выдохнула, гася магию. Сердце колотилось где-то в горле.       — Придурок, — выдохнула она, чувствуя, как страх сменяется облегчением, а затем — раздражением. — Ты хоть понимаешь, что я могла тебя покалечить в мгновение ока? Где тебя носило?!       Спектрум лишь улыбнулся — одними уголками губ.       — Я же просил не волноваться. Я закрыл долги. Теперь меня здесь ничего не держит. Он кивнул на повозку, стоящую у платформы, у которой собиралась команда.       — Нам пора. Твой "багаж" готов к погрузке, госпожа.       Лина уже открыла рот, чтобы скомандовать "Вперед", но её живот издал такой громкий и требовательный звук, что он перекрыл даже деловое общение пони. Напряжение последних суток, алкоголь и отсутствие завтрака напомнили о себе самым бесцеремонным образом.       — Кажется, твоя внутренняя сущность проснулась раньше, чем мы успели уехать, — заметил Спектрум с едва заметной усмешкой.       Лина покраснела, глупо улыбаясь окружающим.       — Заткнись, — беззлобно буркнула она. — Я не ела со вчерашнего дня.       Они отошли в сторону от понического потока, к штабелям пустых ящиков, накрытых брезентом. Лина вытащила из сумки пару крепких зеленых яблок, купленных на площади, и кинула одно другу. Спектрум поймал фрукт на лету копытом, протер его о грудь и с хрустом откусил.       Какое-то время они жевали молча, глядя на суету станции.       — Ты ушел на рассвете? — спросила Лина, нарушая тишину. — Я даже не слышала, как ты встал.       — Старая привычка, — пожал плечами гибрид. — Рабы встают до солнца. Если проспишь — наказание получаешь. Такое не забывается.       Лина повертела яблоко в магическом поле, разглядывая блестящую кожуру.       — И где ты был? — она посмотрела на него прямо. — Только не говори про "долги". Ты никому не должен в этом городе, кроме меня.       Спектрум перестал жевать. Его взгляд стал далеким, устремленным куда-то за городские стены, туда, где пустоши переходили в небольшие поля,       — Я ходил к ней, — тихо ответил он. — К матери.       Лина замерла. Кина Фейтум. Зебра, которую она никогда не видела, но о которой слышала столько историй.       — Попрощаться? — спросила она мягче.       — Да, — кивнул Спектрум. — Её могила... она там, за границей владений Раска. На ничейной земле, у старой ивы. Я сам сложил там камни, когда мне было четырнадцать. Раск хотел просто выкинуть за свои владения, но я... я стащил её тело ночью.       Он отстранённо положил яблоко на ящик перед собой и смотрел на Лину.       — Я давно пообещал, что это не навсегда. Однажды, Лина... однажды я вернусь. Я выкопаю её кости и отвезу в Зебрику. Туда, где живут её духи. Она не должна лежать в этой холодной, чужой земле вечно. У моих земляков, как я читал и слышал из рассказов моряков, есть особый ритуал погребения: складывать труп под кронами деревьев. Так наша связь с умершими крепнет, и они всегда с нами.       У Лины перехватило горло. В этих словах было столько тихой, сыновьей любви и боли, что ей стало стыдно за свои утренние подозрения. И, неожиданно для самой себя, она почувствовала укол зависти. Тяжелой, черной зависти.       У Спектрума была трагедия. Был отец-тиран, который никогда не хотел себе сына-гибрида и жену-рабыню, что вложила в него больше, чем лучшие воспитатели в сиротских приютах. У него была история. Были корни, пусть и обрубленные. Ему было к кому прийти попрощаться. А у неё?       — У тебя хотя бы есть, кого помнить, — прошептала она, глядя на свой огрызок яблока.       Спектрум повернул голову к ней.       — Лина?       — Я даже не знаю, где похоронена моя мать, — сказала она сухо, словно читала отчет. — Монахини в приюте говорили, что она умерла при родах. Просто безымянная единорожица, которую подобрали на улице в лихорадке. Ни имени, ни вещей. Только я.       Она горько усмехнулась.       — Они называли меня "чудом". Говорили, что это чудо, что я выжила, когда мать сгорела от жара за пару часов. А по мне так... лучше бы выжила она. А кто был отцом — вообще загадка. Может, благородный, а может, проходимец. Я — пустое место, Спектрум. Лина Фантом, вторая часть имени, которую мне дали, подходит идеально.       Повисла тишина, тяжелая, но не гнетущая. Два одиночества, сидящие на ящиках посреди шумного вокзала, на секунду стали ближе, чем когда-либо. Спектрум доел яблоко и аккуратно положил огрызок в щель между досками мостовой.       — Ты не пустое место, Лина, — сказал он твердо. — Ты та, кто ты есть сейчас. И ты создаешь свою историю сама, а не наследуешь её от мертвых.       Он встал и вытер лицо копытом.       — Пойдем. Повозка не будет ждать, пока мы разберемся с нашими призраками.       Лина кивнула, проглатывая последний кусок и пряча эмоции обратно, глубоко внутрь.       — Да. Пора.       Они вышли из своего укрытия и направились к главному зданию станции — приземистому кирпичному строению с вывеской «Королевская Почта», — чтобы пройти регистрацию и сдать билеты. Впереди их ждал кондуктор, попутчики и дорога в новую жизнь.

***

      Внутри здания станции пахло пылью и множеством пони. Очередь двигалась медленно, но Лина, набравшись наглости, прошла к стойке для "Особых поручений". За конторкой сидел зрелый земной пони в форменной фуражке с эмблемой "Королевской Почты". Он выглядел как пони, который видел всё, и которого уже ничем не удивить.       Лина молча положила перед ним документы. Сначала — рекомендательное письмо с личной печатью Магистра Вейна. Оливковый воск с оттиском "Искрящей Сферы с заключённым огнём внутри". Затем — сам билет. Золоченая бумага, на которой черным по белому было выведено: "Лас-Пегасус — Кантерлот. Класс: Первый. Багаж: Полный. Оплачено Казной. Остановки в промежуточных станциях — по усмотрению."       Кондуктор лениво поправил очки, взял письмо и долго изучал печать, словно пробовал её на вкус взглядом.       — Магическая академия, значит... — проскрипел он, поднимая на Лину водянистые глаза. — Редкие гости в наших краях. Едете с остановками? Маршрут длинный: Лас-Пегасус, Ноттевампа, Понивилль, Сам Кантерлот...       — Я знаю маршрут, — сухо прервала его Лина. — Мне нужно место в телеге. Сейчас.       Кондуктор хмыкнул, взял перо и уже занес его над журналом регистрации, когда его взгляд упал на Спектрума, стоящего за спиной Лины. Гибрид молчал, опустив голову, но его полосатая шкура, рог, что для здешних было редкостью, и внушительный рост заполняли собой пространство. Перо замерло в воздухе.       — А это еще что? — тон кондуктора сменился с вежливо-скучающего на брезгливый. — Мы не возим бродяг, мисс. И цирковых зверей тоже.       Лина даже не обернулась.       — Это не бродяга. Это моя собственность. Личный слуга и телохранитель.       Она вытащила документ владения Раска, которую держала наготове, и небрежно бросила её поверх билета.       — Документы в порядке. Он едет со мной.       Кондуктор брезгливо двумя копытами взял купчую, пробежал глазами по тексту.       — "Имущество", — прочитал он с усмешкой. — Ну, раз имущество, то и ехать ему положено с остальным грузом. В грузовом отсеке есть место между ящиками с товарами. Или под копытами у всех граждан, что оплатили билеты. Бесплатно прокатится, как мешок картошки. На скамью пассажиров гибридам и не-пони вход воспрещен. Правила перевозки, пункт сорок три.       Спектрум напрягся. Ехать неделю в грузовом отсеке, в темноте и вони, или на крыше под ледяным ветром и дождем — это было не просто унизительно, это было опасно. Лина медленно, с расстановкой, положила копыта на стойку и наклонилась к кондуктору. В её глазах зажегся недобрый огонек.       — Послушайте меня внимательно, — её голос стал тихим и вкрадчивым, отчего кондуктор невольно отпрянул.       — Вы видели цену на этой бумаге, что я вам дала?       Кондуктор моргнул и снова посмотрел на бумагу.       — Две тысячи пятьсот... — пробормотал он, и его глаза округлились. — Битсов?! За этого?       — Именно, — холодно подтвердила Лина. — Это редкий экземпляр. Алмаз. Обученный алхимик и боец. Его шкура стоит дороже, чем вся ваша станция с работниками.       Она постучала копытом по столешнице.       — А теперь скажите мне, уважаемый: если этот "ценный груз" простудится под ногами у всех в период дождей и умрет от воспаления легких? Или если в грузовом отсеке он нечаянно выпадет или его прижмет что-то потяжелее? Кто будет возмещать ущерб Короне и академии? Вы?       Лина выдержала паузу, давая цифре "Две тысячи пятьсот" сделать свое дело.       — У вас есть две с половиной тысячи битсов, чтобы оплатить мою потерю? Или вы хотите объяснить Магистру Вейну, почему его инвестиции испортились по пути из-за вашего "пункта сорок три"?       Кондуктор побледнел. Его бюрократический мозг лихорадочно взвешивал риски. Нарушить правило про гибридов в салоне — это выговор. Испортить имущество на такую сумму — это долговая тюрьма. Он сглотнул, посмотрел на спокойного, но пугающе дорогого Спектрума, потом на решительную единорожку.       — Селестия с вами, — прошипел он, шлепая печать на билет с такой силой, что чернильница подпрыгнула             — Пусть лезет внутрь. Но если он начнет линять на обивку или пугать приличных господ — вас высадят обоих в первом же населённом пункте. И плевать мне на вашего магустра онтагуста.       После этих ядовитых слов он швырнул документы обратно Лине.       — Отправление через десять минут. Следующий!       Лина сгребла бумаги, стараясь не выдать дрожи облегчения в копытах.       — Благодарю за понимание, — бросила она с наигранным высокомерием.       Она повернулась к Спектруму и едва заметно подмигнула.       — Идем, "имущество". И постарайся не смотреть на гостей.       Спектрум, сохраняя каменное выражение лица, подхватил сумки. Лишь когда они отошли от стойки, он тихо, одними губами, прошептал:       — Две тысячи пятьсот? Ты никогда не говорила сколько ты за меня отдала.       — Просто иди, — шикнула она, направляясь к выходу на перрон. — Пока он не передумал, а следом ещё и я.       Лина вышла на продуваемый ветром перрон. Здесь пахло мокрой брусчаткой и конским потом. Прямо перед ней возвышалась рабочая телега. Это была не изящная городская карета для прогулок, а тяжелая, обитая железом машина для дальних переходов. Колеса с широкими ободами были в половину роста Лины, а ниже, под днищем, отделение под багаж.       Но главной деталью была "живая тягловая скорость". Лина засмотрелась на четверку земных пони, впряженных в дышло. Это были настоящие гиганты — могучие жеребцы-тяжеловозы с широкими, как мельничные жернова, грудными клетками и ногами, густо поросшими щетками. Они стояли, понурив огромные головы. Никакой магии. Никаких кристаллов. Только мышцы и выносливость. Именно на таких спинах и держалась вся логистика Эквестрии, где кончалась цивилизация.       Лина невольно подняла голову к небу. Тучи расходились, открывая клочки бледной синевы. Где-то там, высоко над смогом нижнего города, парили шпили верхнего Лас-Пегасуса. И там были Воздушные Доки. Если бы у неё был доступ туда... если бы она родилась в другой семье... Путешествие на примитивном дирижабле, облачной карете или воздушном галеоне заняло бы три дня, а не неделю тряски. Там, в небе, не было бандитов, не было грязи.       — Зато там есть шторма, — одернула она себя, пытаясь подавить зависть. — И климатические аномалии.       Она слышала истории от бывших рабочих в воздушных доках. Неизвестно, насколько это правда, но в небесных потоках иногда возникали магические вихри, которые могли разорвать корабль в щепки, если у капитана не было свежей Карты Ветров или опытного погодного мага на борту. Падать с высоты — удовольствие сомнительное. Земля, какой бы грязной она ни была, по крайней мере, была твердой.       — Мечтаешь о крыльях? — тихо спросил Спектрум, проследив за её взглядом.       — Мечтаю оказаться подальше отсюда, — буркнула Лина, опуская голову. — Неважно как. Хоть на телеге, хоть верхом на драконе.       Она огляделась. Попутчики, хоть их и было мало, уже собирались у открытой "дверцы" транспорта. Публика была разношерстной, как и сам город. Кто-то прощался с родными, утирая слезы. Кто-то деловито проверял багаж по несколько раз. Лина заметила пегаса, священника, судя по рясе, которого видела мельком на станции, и богато одетого земнопони торговца. Они уже готовились к посадке.       — Пошли, — она толкнула Спектрума в бок. — Займем места, пока кто-нибудь не решил, что твое место всё-таки рядом с колесами с капитаном.       Они подошли к задней части лакированной повозки. "Дверь" была приспущена, приглашая подняться и сесть внутрь и наслаждаться видом на небо. Лина сделала глубокий вдох. Назад пути не было.       Лина уже занесла копыто на подножку, когда боковое зрение выхватило движение у заднего колеса телеги. Она замерла, инстинктивно оценивая прихожего.       К повозке подошел земной пони. Крепкий, сбитый, как придорожный валун. Ему было не больше тридцати, но выглядел он так, будто прожил три жизни, и все — паршивые. Его шерсть была грязно-бурого цвета, словно пропиталась дорожной пылью и кровью, а черная грива была выстрижена коротко, почти под корень, чтобы в драке за неё нельзя было схватить. Морду пересекал уродливый, плохо сросшийся шрам — от скулы до самого уха. След от когтей. Грифон? Или что-то похуже?       Но не шрам привлек внимание Лины. На его широкой спине, поверх потертой, но ухоженной кожаной брони, висел короткий клевец. Оружие жестокое и эффективное против доспехов. А на шее, болтаясь в такт шагам, висели грубые деревянные бусы. Лина прищурилась. На каждой бусине были выжжены символы. Они напоминали эквестрийские письмена, однако они говорили о чем-то своем, более самобытном.       — Может оберег от злых духов, — подумала она. — Дипломированный церковник за такое бы лично провел обряд по ликвидации подобного, а следом ликвидировал бы еретика.       Наемник почувствовал её взгляд. Он резко повернул голову, и Лина ощутила на себе тяжесть его глаз — холодных, пустых, сканирующих пространство в поиске подвоха. Так смотрят не бандиты, так смотрят те, кто охотится на бандитов.       — Чево вылупилась, мелочь? — его голос прозвучал как скрежет камня о камень. Грубый, лишенный светской вежливости.       Лина не успела ответить. Жеребец сплюнул рядом с ней и вставал рядом с остальными гвардейцами, что будут сопровождать их,       — В телегу, живо, — бросил он, не оборачиваясь. — Не мозоль глаза. Я о твоей шкуре позабочусь, пока мне за это платят. А ты сиди тихо и хлопай глазками.       Он стукнул копытом по борту телеги, давая знак готовности, и ловко, одним прыжком, запрыгнул на место рядом с возницей, проверяя, легко ли выходит клевец из крепления. Конвойный. Видимо, компания наняла охрану из-за слухов о бизонах и бандитах на Королевском Тракте.       Лина хмыкнула.       — Обаятельный тип, — прошептала она Спектруму.       — Опасный, — тихо поправил её гибрид. — От него несёт наживой и старой смертью.       Лина, услышав уже позади себя "поторопись", кивнула и залезла наверх, садясь ближе к переднему краю повозки. Спектрум последовал за ней и сел рядом, тут же сжался, стараясь занять как можно меньше места, чтобы не касаться попутчиков напротив. У другого края, прямо напротив Лины, расположился тот самый священник. Немолодой пегас, что уже приближался к почетному возрасту, в белой рясе с золотой окантовкой, со знаком Солнца на груди. Он держал в копытах молитвенник, но его глаза поверх страниц уже сверлили Лину, а точнее сидящего рядом с ней Спектрума, с нескрываемым осуждением. Рядом с ним, вальяжно развалившись и заняв половину дивана, сидел торговец. Земной пони в зеленом сюртуке. Он пах дорогим табаком и, кажется, уже успел пригубить из бутылочки. Он смотрел на вошедших не как на пони, а как на любопытное развлечение, отправляясь в медленный сон.       Снаружи раздался свист свистка и крик:       — Вперёд! Просьба к пассажирам сзади не заляпать салон.       Телега дернулся. Колеса загрохотали по камням. Лина почувствовала толчок в спину и тряску под копытами. Пейзаж сзади нее — серые стены станции, толпа, грязные крыши Лас-Пегасуса — медленно пополз назад, пока их сопровождали тот наёмник и трое других жеребцов.       Они тронулись. Путь в Кантерлот начался.