Последний полет Гармонии

История — это лишь набор красивых сказок, с которыми великодушно согласились победители. В то время как истина проигравших давно обратилась в пепел.

Король-чародей Сомбра, запрещенное собрание сочинений.

      Лина шла по залитым утренним светом коридорам академии, и впервые за очень долгое время на душе у неё было... спокойно.       Только что закончилась очередная лекция принципиала Твайлайт, и в отличие от тяжелых мыслей о фундаментальных законах магии, сегодня атмосфера в аудитории была на редкость светлой. Приближался День Согревающего Очага — главный зимний праздник Эквестрии.       Подготовка к нему чувствовалась в каждом уголке академии. Студенты носились по коридорам с левитирующими коробками елочных игрушек, старшекурсники практиковались в создании нетающих магических снежинок под потолком, а из приоткрытых дверей музыкальной аудитории, мимо которой проходила Лина, лилась мягкая, торжественная оркестровая музыка. Кто-то усердно репетировал праздничную симфонию, и эти звуки заставляли даже самых угрюмых студентов расслаблять плечи.       Лина глубоко вдохнула запах хвои, витающий в воздухе. Да, сегодня ей было хорошо. Спектрум пошел на поправку — она чувствовала это, даже когда навещала его периодически, просто зная, что худшее позади.       Однако эта легкость далась ей дорогой ценой, ведь вся предыдущая неделя была сплошным, беспросветным кошмаром.       Её ночная вылазка не осталась незамеченной. Лина так и не узнала, кто именно её сдал: магические кристаллы на заборе, дежурный старшекурсник, заметивший приоткрытое окно и проверивший комнаты студентов или кто-то из "ответственных" пони. Но факт оставался фактом — на следующее же утро её вызвали в кабинет принципиала и вкатили устный строгий выговор за необъяснение где она была и что делала.       Спорить и оправдываться она не стала — это было бы глупо и привлекло бы лишнее внимание к тому, где именно она была. В итоге её ждало наказание. Всю неделю после конца лекций Лину отправляли в оранжерею. Её задачей было выщипывать сорняки на грядках с особо ценными алхимическими растениями, которые не переносили даже лёгкого холода, наподобие огнетрав разной степени.       Колени ныли до сих пор, а под копытами, казалось, навечно въелась земля. Лина как раз вспоминала эту "работу", философски размышляя:       — Что всё-таки унылее — мести чужие кельи старой метлой или часами ковыряться в грязи, пытаясь не вырвать случайно какой-нибудь корень, выращенный в драконьем навозе?"       Действительно, вопрос, достойный отдельного философского дискурса.       Её ироничные размышления были грубо прерваны. Из-за поворота, окруженный своей привычной свитой из пары подхалимов, выплыл Арджент Глэр. Он шел быстро, задрав нос, и едва не сшиб Лину с копыт, задев её плечом.       — Эй, пустое место, смотри куда идешь! — брезгливо бросил белоснежный единорог, брезгливо отряхивая рукав своей идеально выглаженной туники, словно об Лину можно было испачкаться. — Или работа в оранжерее окончательно затуманила тебя?       Лина остановилась. Спокойствие, царившее в её душе минуту назад, мгновенно испарилось, уступив место холодной, привычной дерзости. Она медленно повернулась к аристократу.       — Ой, простите великодушно, — протянула она с такой ядовитой, нарочитой вежливостью, что с неё можно было собирать экстракты. — Как бы мне, грязной оборванке, не сдуть пылинку с драгоценных плеч Его Величества. Боюсь, корона может накрениться.       Арджент остановился. Его свита нервно переглянулась. Глаза аристократа сузились, а рог угрожающе блеснул холодным светом. Но вопреки ожиданиям Лины, Арджент не стал вспыхивать от гнева, и его рог быстро погас. Вместо этого он лишь снисходительно фыркнул и отмахнулся от неё копытом, словно от назойливой, но абсолютно безобидной мухи.       — Слабо, Лина, — лениво протянул он, кривя губы в надменной усмешке. — Знаешь, жеребята из трущоб в тех городах, где я проезжаю, когда клянчат милостыню у моей кареты оскорбляют меня куда более угрожающе. Тебе стоит поработать над своим общением, раз уж манерам не обучена.       Свита за его спиной угодливо захихикала. Арджент сделал шаг вперед, брезгливо обходя единорожку, и бросил через плечо:       — Кстати, о делах. Старик велел тебе зайти к нему. Так что сделай всем нам огромное одолжение — сгинь с глаз долой и отправляйся к нему прямо сейчас. Может, пока он будет загружать твою "гениальную" голову, у остальных на курсе появится хоть какой-то шанс проявить себя, не находясь в тени твоей персоны.       Он еще раз брезгливо дернул хвостом и удалился по коридору, уводя за собой своих подпевал.       Лина проводила его спину хмурым, но задумчивым взглядом. "Старик". Интересно, про кого это? Неужто он так о Вейне? Стоит к нему зайти и проверить.       Слова Арджента про "шанс проявить себя" ясно давали понять: Вейна явно впечатлили её недавние успехи и белоснежного аристократа это бесило до зубного скрежета. Ему претило, что какая-то безродная оборванка забирает внимание преподавателя по фокусировке.       — Что Вейну понадобилось на этот раз? — мысленно вздохнула Лина, меняя маршрут. — Только бы не очередная воспитательная беседа из-за моего наказания в оранжереях.

***

      Праздничная суета коридоров постепенно стихала по мере того, как Лина поднималась в северную башню. Здесь не было гирлянд из омелы и парящих снежинок. Только гулкие, холодные своды и тяжелые дубовые двери. Она подошла к кабинету профессора, из-под двери которого, как всегда, тянуло запахом старой бумаги, крепкого чая и жжёного озона.       Лина подняла копыто и коротко, вежливо постучалась, толкнула тяжелую дубовую дверь и замерла на пороге.       Кабинет профессора Вейна, обычно напоминавший упорядоченный хаос из древних фолиантов, свитков и магических артефактов, сейчас выглядел непривычно пустым. Полки были наполовину освобождены, а сам старый маг стоял у письменного стола и методично, с присущим ему спокойствием, укладывал в потертый кожаный саквояж стопки пергаментов.       Услышав скрип двери, Вейн поднял голову. Жесткие морщины вокруг его глаз дрогнули, и старик впервые на памяти Лины позволил себе легкую, почти теплую улыбку.       — Доброе утро, Лина, — его глубокий голос нарушил тишину кабинета.       — Доброе утро, магистр, — неуверенно отозвалась единорожка, проходя внутрь. Она окинула взглядом собранные вещи. — Вы... уезжаете? Я просто не могу поверить, что прошел уже целый месяц. Все прошло как-то слишком быстро.       — Время — безжалостная константа, мисс Лина. Оно всегда течет быстрее, чем нам этого хочется, — философски ответил маг, аккуратно защелкивая замок саквояжа.       — Мой этап жизни с академией завершен. Но, смею надеяться, чему-то на своих уроках я вас всё-таки научил. Дальше — всё зависит исключительно от Вас. От того, как именно вы примените эти знания.       Лина переступила с копыта на копыто. Чувство вины, которое она обычно прятала за стеной сарказма и шуток, сейчас неприятно заскреблось где-то под ребрами. Вейн был единственным преподавателем, который разглядел в ней потенциал и подарил ей шанс выбиться из того положения, в котором она оказалась. А она отплатила ему тем, что постоянно влипает во всякие сомнительные истории.       — Вы не разочарованы, что взяли меня под свое крыло? — тихо спросила она, опустив взгляд на доски пола. — Учитывая все эти наказания, выговоры... Я не самая образцовая студентка.       Вейн обошел стол и остановился напротив Лины. Он покачал головой.       — Нет, не разочарован.       Он посмотрел на неё своим пронзительным, мудрым взглядом, от которого, казалось, невозможно было утаить ни одной мысли.       — Ошибки несут в себе мудрость, Лина. Это лучший катализатор для роста. Но, — он поднял переднее правое копыто, подчеркивая важность своих слов, — не стоит думать, что абсолютно каждая из них на это способна. Иные промахи несут лишь разрушение и боль. Задача разумных существ — научиться отличать ошибки, которые делают сильнее, от тех, что тянут на дно.       Профессор поправил воротник своей мантии и сделал шаг к выходу, но перед тем как пройти мимо Лины, он остановился и произнес:       — И вот мой последний вам совет, мисс Лина. Будьте собой и следуйте своей совести. В этом мире, а уж тем более в этом королевстве, слишком много тех, кто считает себя вправе указывать другим путь. Не позволяйте им этого. Не играйте по тем правилам, что вам не нравятся.       С этими словами старый маг кивнул ей на прощание, подхватил свой саквояж магией и вышел из кабинета, оставив Лину в звенящей тишине пустой комнаты. Лина не спешила покидать опустевший кабинет. Она подошла к высокому, стрельчатому окну, стекла которого по краям уже покрылись тонким морозным узором, и выглянула наружу.       Отсюда, с высоты северной башни, открывался прекрасный вид на внутренний двор академии. Там царила настоящая праздничная суета. Десятки студентов, забыв о статусах, оценках и строгих правилах, дурачились в глубоком снегу. В воздухе перекрестным огнем летали снежки, кто-то увлеченно лепил кривобокого снеговика, нацепив ему на голову чей-то старый учебник по астрономии, а отовсюду доносился звонкий, беззаботный смех.       Это была милая, невероятно нормальная картина. Вид чужого простого счастья, который раньше вызвал бы у единорожки лишь раздражение или зависть, сейчас странным образом успокаивал.       Сделав глубокий вдох, Лина отвернулась от окна, поправила свою жилетку и вышла в коридор, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.       И едва не столкнулась нос к носу с Мунденсер.       Её наставница, обычно собранная и педантичная, сейчас выглядела слегка взмыленной. Она левитировала перед собой целую кипу свитков и книг, а её очки слегка съехали набок. Теперь, после отбытия Вейна, именно ей, как старшей аспирантке, предстояло исполнять обязанности преподавателя по предмету «Фокусировка и магические аномалии».       Лина остановилась, скрестив передние копыто на копыте, и с легкой, почти дружеской иронией посмотрела на единорожицу.       — И как ощущения? — поинтересовалась она. — Счастливы теперь, что заняли его место? Собственный кабинет, возможно будущая группа для обучения...       Мунденсер остановилась, устало выдохнула и смерила свою подопечную скептическим взглядом, поправляя очки магией.       — Ты, должно быть, шутишь, Лина, — фыркнула она, и в её голосе не было ни капли высокомерия. — К такому невозможно быть готовым. Вейн — великий маг. Заменить его — это не привилегия, это приговор для моей нервной системы. Лишь время покажет, достойна ли я вообще сидеть за его столом, не говоря уже о том, чтобы чему-то учить.       Она покачала головой, крепче перехватила свою стопку пергаментов и поспешила дальше по коридору, бросив напоследок:       — И да, прекращай попадать в происшествия, Лина! И с наступающим!       Лина проводила её взглядом. Слова Мунденсер о её выходках заставили её вспомнить о тех редких, скрытых от чужих глаз моментах, когда Вейн учил её саму.       Когда официальные лекции заканчивались и аудитории пустели, старый маг заставлял Лину оставаться. Он учил её фокусировке.       — Магия — это не просто выброс энергии, мисс Лина, — звучал в её памяти голос Вейна. — Это река, которую ты должна направить в нужное русло еще до того, как она покинет твой рог.       Он учил её концентрировать силу внутри себя, лепить из неё любую форму исключительно силой воли, не выпуская наружу до самого последнего момента. Слова заклинания — классические вербальные формулы, вроде тех же самых свитков, но те были одноразовыми, а эти маги аристократы вроде Арджента, учили их до посинения, и это приносило свои плоды, — давало магии стабильность и огромную силу. Но они требовали времени. Они были громкими. Они открывали тебя для противника, предупреждая о том, какой именно удар ты собираешься нанести.       — Молчаливое заклинание случается быстрее, — учил Вейн. — Это удар исподтишка. Но за скорость ты платишь силой. Твоя задача, Лина — расширять свой внутренний фокус. Тренировать его так, чтобы он мог удержать всю мощь эфира без вербальных костылей. Достигни этого, и ты сможешь обрушивать заклинания в полную силу одним лишь усилием мысли и взглядом.       Лина посмотрела на свой рог, мысленно потянувшись к внутреннему резерву. Едва заметная искра магии послушно вспыхнула и погасла по первому же её безмолвному приказу. Уроки магистра не прошли даром.

***

             Последняя лекция по истории Эквестрии прошла как в тумане, и вскоре Лина оказалась перед знакомой деревянной дверью своей комнаты. Едва она переступила порог, как в нос ударил густой, сладковатый запах выпечки, бумаги, напрочь вытеснивший привычный аромат старых книг.       Её соседка, голубая единорожка Эйвори, уже развела бурную деятельность. Вся комната была завалена стопками цветной бумаги, блестками и катушками ниток, а сама Эйвори, высунув от усердия кончик языка, левитировала ножницы, с невероятной скоростью вырезая из бумаги замысловатые узоры.       — О, Лина! С возвращением! — радостно поприветствовала её соседка, отрываясь от своего занятия. Прядь её гривы сбилась набок, придавая обычно строгой и набожной кобылке забавный, по-домашнему растрепанный вид. — Не стой столбом, присоединяйся!       — Присоединяться к чему? — Лина недоуменно приподняла бровь, обводя взглядом этот творческий беспорядок.       — К украшению нашей собственной комнаты, конечно же! День Согревающего Очага уже на пороге, а у нас стены совсем голые. Вот, держи, — Эйвори телекинезом всучила Лине пачку разноцветных листов и ножницы. — Твоя задача — вырезать украшения из цветной бумаги и развесить их. Дело не пыльное, справишься!       Лина тихо вздохнула. Отказываться было глупо, да и портить соседке праздничное настроение совершенно не хотелось — тем более после того, как Эйвори помогла ей с варкой лекарства.       Единорожка сняла с себя одежду, села за свой стол и неуверенно зажгла рог.       Вырезание гирлянд... таким она в Лас-Пегасусе точно никогда не занималась, времени не хватало, но её приводили в восторг те улицы, которые были тогда украшены неравнодушными пони.       Она прищурилась и попробовала скопировать движения соседки. Чик-чик-чик. Ножницы, окутанные бледно-розовой аурой Лины, лязгнули. Пурпурная единорожка развернула получившуюся поделку, и её глаз нервно дернулся. Это походило скорее на результат работы пьяного дровосека, чем на праздничное украшение: кривые углы, обрубленные края и полное отсутствие симметрии.       Эйвори, заметив её хмурый и озадаченный вид, заглянула ей через плечо и тихо прыснула в копыто.       — Так, гроза контрольных, не стоит волноваться, — с доброй усмешкой сказала голубая единорожка. — Ты берешь слишком крутой угол и давишь магией на лезвия так, словно хочешь перерезать сталь. Для бумаги нужна деликатность. Смотри, как надо.       Эйвори села рядом с Линой.       — Сначала складываем бумагу вот так... ровненько, край к краю, — её магия мягко и плавно сгибала лист. — А теперь делаем надрезы. Не руби с плеча. Легкое, скользящее движение. Раз, два... И здесь полукруг. Поняла? Попробуй повторить.       Лина внимательно наблюдала, отложив свой первый кривой "шедевр". В этом действительно была своя, бытовая магия. Она взяла новый лист изумрудной бумаги и, прикусив губу от усердия, принялась повторять за Эйвори.       Она приглушила силу своего телекинеза, делая захват ножниц более мягким, податливым. Вспомнила уроки Вейна о фокусировке и распределила энергию так, чтобы лезвия двигались плавно, словно смычок по струнам. Сгиб. Разрез. Ещё один. Аккуратный полукруг.       Когда Лина развернула бумагу, на её мордочке сама собой расцвела робкая, но искренняя улыбка. Снежинка получилась ровной, симметричной и по-настоящему красивой, с тонкими, ажурными краями.       — Вот видишь! — просияла Эйвори, захлопав копытами. — Я же говорила, что у тебя всё получится! Если развесим такие под потолком, комната преобразится.       Лина смотрела на бумажную звезду в своем магическом захвате, и странное чувство тепла разливалось у неё в груди. Это было так просто. И так нормально. Лина аккуратно повесила вырезанную снежинку на нитку, закрепляя её под потолком с помощью легкого телекинеза. Эйвори, довольно кивнув, потянулась за новой порцией цветной бумаги.       — Слушай, Лина, — будничным тоном начала голубая единорожка, не отрывая взгляда от ножниц, — а ты пойдешь вечером на главную площадь перед Кантерлотским Дворцом?       Лина удивленно моргнула, едва не выронив следующую заготовку из магического захвата.       — На площадь? Зачем? — искренне не поняла она. Долгие годы жизни в Лас-Пегасусе приучили её к тому, что большая толпа — это всегда лишние проблемы. Да и к тому же она хотела отметить его одна или на крайний случай со Спектрумом.       — Как это зачем?! — Эйвори отложила бумагу и посмотрела на соседку так, словно та сморозила нечто совершенно невообразимое. Глаза набожной единорожки восторженно заблестели. — Там же будут главные праздничные выступления! В этом году зима милостива, холод не такой сильный, поэтому всё самое интересное пройдет прямо на улице, на виду у всех! Музыканты, грандиозные театральные постановки, жонглеры...       Она заговорщически понизила голос, подавшись вперед:       — И, говорят, в полночь на главный балкон выйдет сама Принцесса Селестия, чтобы лично поздравить своих подданных!       Последнюю фразу Эйвори произнесла с таким трепетом и благоговением, что Лина невольно подавила тяжелый вздох. Опять эти наивные фантазии. Лина сильно сомневалась, что бессмертной правительнице Эквестрии — той самой, чьим именем обычно прикрывают свои действия и чьим профилем чеканят золотые монеты — есть дело до того, чтобы махать копытом толпе на морозе. Наверняка ей так только казалось.       Но, с другой стороны... В честь праздника лекций сегодня не было. Наказание закончилось. Лекарство доставлено, и Спектрум, где-то там, в разрушенной башне Сильвернаша, идет на поправку. Впервые за долгое время Лине было абсолютно нечего скрывать, не от кого прятаться и нечего планировать. Ей действительно, до дрожи в копытах, хотелось просто развеяться. Побыть обычной студенткой. Ну да ладно, была не была. Спектрум не расстроится, если она пропадёт на этот вечер.       — Ладно, — Лина пожала плечами, стараясь скрыть за напускным безразличием легкую улыбку, и вернулась к своей гирлянде. — Почему бы и нет. Я пойду с тобой.       Эйвори радостно пискнула и подпрыгнула на стуле, едва не перевернув баночку с клеем на свои аккуратные конспекты по истории магии.       — О, Лина, это чудесно! — она просияла самой искренней и широкой улыбкой. — Обещаю, ты ни на секунду не пожалеешь! Вот увидишь, вокруг будет столько света и радости... это будет крайне приятный день твоей жизни!

***

      Когда они вышли за кованые ворота академии, Кантерлот уже погрузился в густые, сапфировые сумерки. Но темноты не было и в помине — улицы сияли ярче, чем днем. На каждом фонарном столбе пылали магические гирлянды, а окна домов светились золотистым, уютным светом.       Они неспешно шли по широкой аллее, ведущей к центру города. Несмотря на легкий морозец, щиплющий за нос, настроение у обеих кобылок было приподнятым. То и дело они останавливались, завороженно глазея на роскошные витрины столичных магазинов, которые к празднику расстарались вовсю.       За одним из кристально чистых стекол красовались многоярусные торты, похожие на снежные замки. За другим — манекены в переливающихся зимних манто, расшитых настоящим серебром.       Но внимание Лины привлекло совсем другое.       Она замерла перед витриной небольшой антикварной лавки. В самом центре, на бархатной подушечке, стояла изящная музыкальная шкатулка, вырезанная из тёмного дерева. Крышка была откинута, и внутри, под нежную, кристально-чистую мелодию, бесконечно кружились в танце две крошечные фигурки пони, выполненные из тончайшего фарфора. Механизм работал безупречно, а мелодия, даже за витриной, была такой хрупкой и печальной, что Лина невольно засмотрелась, прижавшись носом к холодному стеклу.       Эйвори, заметив, что подруга отстала, вернулась назад и проследила за её взглядом. Голубая единорожка тепло улыбнулась.       — Какая прелесть, правда? — мягко произнесла она, становясь рядом. — Если тебе так нравится пение и музыка, Лина, может быть, после каникул мы выберемся в настоящий театр? В Гранд-Опере Кантерлота ставят потрясающие классические пьесы. Я уверена, тебе бы понравилось.       Лина оторвала взгляд от фарфоровых танцоров и посмотрела на свою соседку. В огромных, невинных глазах Эйвори читалась такая искренняя, тепличная наивность, что Лина не смогла сдержать ехидной, кривоватой ухмылки. Классический театр. Бархатные кресла и скучающее высшее общество.       — Ох, Эйви... — Лина покачала головой, и в её голосе скользнули хриплые, хулиганские нотки, которые она обычно приберегала для бесед с Лаки или Спектрумом. — Однажды я покажу тебе, что такое настоящая взрослая жизнь. Там, среди настоящих взрослых пони.       Она мысленно представила себе шумные столичные таврены, где музыка бьет по ушам, ставки за карточными столами измеряются не только битсами, а "танцы" имеют совершенно иной, куда более опасный и откровенный характер.       Эйвори озадаченно моргнула. Её ушки непонимающе дернулись.       — В смысле? — она склонила голову набок. — А разве в Гранд-Опере не взрослые пони? Туда ведь даже жеребят до шестнадцати лет не пускают на вечерние сеансы.       Лина смотрела на это искреннее непонимание, и вдруг напряжение последних недель окончательно отпустило её. Она запрокинула голову и рассмеялась. Это был не её обычный сухой, саркастичный смешок, а настоящий, открытый и звонкий смех, от которого в морозном воздухе образовалось облачко пара.       — Ох, Селестия, какая же ты всё-таки... — Лина смахнула выступившую от смеха слезинку и, к величайшему удивлению Эйвори, шутливо пихнула её плечом. — Идем уже, любительница оперы. Потом поймешь. Когда-нибудь... но точно не сегодня.       Она уверенно зашагала вперед, чувствуя себя так легко, как не чувствовала уже много лет. Эйвори, всё ещё слегка сбитая с толку, но радостная от того, что Лине весело, поспешила следом.       Шум главной площади становился всё громче.

***

      Высокие кованые ворота, ведущие на площадь перед Кантерлотским дворцом, были распахнуты настежь. Гвардейцы в парадной, сверкающей золотом броне сегодня стояли скорее для торжественности, чем для суровой проверки, и лишь вежливо кивали проходящим горожанам.       Едва Лина и Эйвори миновали караул, как их с головой накрыло волной звуков, красок и запахов. Площадь гудела, словно растревоженный, но невероятно счастливый улей.       Праздник бурлил на каждом квадратном метре. Слева толпа восторженно ахала, наблюдая за уличными фаерщиками: единороги и пегасы мастерски крутили пылающие шесты и выдыхали в ночное небо длинные струи огня, заставляя морозный воздух дрожать от жара. В самом центре, прямо у подножия монументального балкона Принцессы, возвышалась огромная, ярко освещенная сцена. На ней труппа столичного театра разыгрывала классическую, знакомую каждому жеребенку историю о Дне Согревающего Очага. Актеры в утрированных исторических костюмах изображали лидеров трех племен, упрямо спорящих друг с другом на фоне надвигающейся бури, в то время как над сценой, подвешенные на тонких тросах и окутанные магическим туманом, зловеще кружили духи Виндиго.       Эйвори мгновенно замерла, завороженно уставившись на сцену, её губы беззвучно повторяли известные наизусть реплики из пьесы. Но Лину отвлекло другое. Боковым зрением она уловила яркое розовое пятно, которое буквально носилось сквозь толпу с такой скоростью и неиссякаемой энергией, что казалось, законы физики над ним не властны. Пинки Пай.       Годы, конечно, брали свое — в непослушной, похожей на сахарную вату кудрявой гриве земнопони уже пробивалась малые пряди серебристого цвета, а в уголках глаз залегли морщинки. Но возраст совершенно не мешал ей оставаться эпицентром любого веселья. Она материализовывалась то тут, то там, раздавая жеребятам леденцы, смеясь и вовлекая солидных кантерлотских аристократов в импровизированный хоровод.       Лина остановилась и с легкой долей скепсиса наблюдала за этой неугомонной розовой вспышкой. Она прекрасно знала, кто она такая. В Эквестрии не было пони, который бы не знал Элементов Гармонии. Для большинства они были живыми легендами, героинями, спасшими мир от Найтмер Мун. Идолами, чьи портреты печатали в школьных учебниках истории.       Но Лина не разделяла всеобщего трепета. Она вообще редко бывала на вечеринках — жизнь в приюте Лас-Пегасуса как-то не располагала к конфетти и песням.       Она видела Пинки Пай вживую лишь однажды. Лине тогда было девять. Это был холодный, промозглый день в приюте для сирот. Розовая земнопони каким-то ураганом ворвалась в их унылое, пропахшее затхлостью здание с тележкой кексов и хлопушками. На пару часов приютские жеребята, вечно голодные и злые, забыли о своих бедах, объедаясь сладостями и смеясь над её фокусами. Это был яркий, теплый луч света.       Но на следующий день Пинки уехала. А Лина осталась как и все остальные. Осталась в приюте, где воспитатели вернулись в своём скверном настроении. Тогда девятилетняя Лина усвоила важный урок: герои появляются, чтобы победить древнее зло с красивым именем, подарить праздник и уйти в закат под аплодисменты. Но от повседневных трудностей они не спасают. С этим тебе придется справляться самой.       — Они всё такие же, какими я их помню на картинках учебников и той статуе, что была в Понивилле, — тихо произнесла Лина, скорее для самой себя, провожая взглядом Пинки Пай, которая как раз надела на голову какого-то стражника бумажный колпак.       — Кто? — Эйвори, наконец оторвавшись от сцены с Виндиго, проследила за её взглядом и восторженно ахнула. — О, это же Пинки Пай! Одна из героинь Понивилля! Как здорово, что она приехала в столицу на праздник! Говорят, Рэйнбоу Дэш сегодня тоже здесь, командует парадным расчетом Вондерболтов!       Эйвори была готова сорваться с места, чтобы подойти поближе к легенде, но вдруг над площадью раздался низкий, торжественный и пробирающий до костей звук золотых фанфар.       Разговоры, смех, музыка фаерщиков — всё мгновенно стихло. Толпа на площади, как по команде, подалась вперед, устремляя взгляды к величественному мраморному балкону Кантерлотского дворца.       — Правда? — с легким сомнением переспросила Лина, пытаясь перекричать нарастающий гул толпы.       Ответом ей послужил оглушительный раскат грома, разорвавший ясное зимнее небо прямо над площадью. Эйвори восторженно пискнула, а Лина инстинктивно пригнулась, когда над их головами на невероятной скорости пронеслась клином эскадрилья пегасов в облегающих сине-золотых летных костюмах. Вандерболты.       Они оставляли за собой длинные, переливающиеся шлейфы из плотных облаков и цветных молний, выписывая в морозном воздухе сложнейшие фигуры высшего пилотажа. И во главе этого стремительного строя, задавая бешеный, почти агрессивный темп всему выступлению, летела радужная вспышка.       Рэйнбоу Дэш.       Лина знала её лицо по десяткам изображений из книг и рекламных табелей. Казалось, эта пегаска совершенно не изменилась с тех самых пор, как она и остальные пятеро пони бросили вызов Найтмер Мун. Разве что сменила имидж: её летная форма теперь пестрела строгими шевронами вице-командира, а в движениях добавилась отточенная армейская выправка, которая, впрочем, ничуть не убавляла её врожденной, почти хулиганской дерзости. Но отсюда, снизу, увидеть что-то конкретное было невозможно.       Это было поистине грандиозное зрелище. Синхронность, скорость, рев разрезаемого крыльями воздуха — всё это заставляло сердце биться быстрее.       — Это волшебно... — невольно вырвалось у Лины, когда пегасы синхронно ушли в крутое пике, рассыпаясь над толпой сверкающим золотым фейерверком.       — Волшебно? — раздался рядом презрительный, хрипловатый женский голос. — Скорее унылая показушность.       Лина повернула голову. Рядом с ней стояла пегаска с бирюзовой шерсткой и растрепанной, коротко стриженной оранжевой гривой. В её янтарных глазах не было и капли праздничного трепета — лишь холодное раздражение и едкая зависть.       — Крутят здесь эту заезженную пластинку каждый год, — фыркнула незнакомка, провожая строй Вондерболтов колючим взглядом и запивала это делом каким-то напитком. — И хоть бы один новый маневр добавили. Тоска зеленая, а не выступления.       Единорожка не знала эту пони, да и выяснять причины её желчи ей совершенно не хотелось. Если чему походы по кабакам и научили Лину, это самому простому правилу: не вступать в диалоги с теми, кто ищет повод слить свою злость.       Поэтому она лишь равнодушно пожала плечами, отвернулась от ворчливой пегаски и потянула завороженную Эйвори за собой.       — Пойдем, — сказала Лина, её взгляд зацепился за нечто куда более интересное и практичное. — Думаю, пора приобщиться к празднику по-настоящему.       Она кивнула в сторону длинных, застеленных белоснежными скатертями столов, которые тянулись вдоль всего края Дворцовой площади. Традиционный праздничный банкет в честь Дня Согревающего Очага был открыт абсолютно для всех.       Здесь не было разделения на аристократов и бедняков. Огромные хрустальные чаши с горячим яблочным пуншем, многоярусные подносы со свежей выпечкой, засахаренные фрукты, румяные пироги с сыром и грибами — каждый мог подойти и взять то, что ему хотелось. Ароматы стояли такие, что у Лины предательски заурчало в животе.       Лина взяла с ближайшего подноса горячий, пахнущий корицей пирожок с яблоками и уже собиралась с наслаждением откусить хрустящую корочку, как её взгляд зацепился за знакомую фигуру в нескольких метрах от стола.       Принципиал академии магии, Твайлайт Спаркл, стояла чуть поодаль от шумной толпы студентов. Сегодня на ней не было строгой профессорской мантии, но её осанка выдавала её с головой. Лина слегка удивилась, заметив, с кем именно беседует лавандовая единорожица.       Рядом с Твайлайт стоял высокий, крепко сложенный белый жеребец в начищенной до блеска гвардейской броне, украшенной синими элементами. Лина его совершенно не знала, но выправка выдавала в нем военного высокого ранга.                         Единорожка, повинуясь старой привычке, замерла с пирожком у рта и незаметно "погрела уши".       — ...зимы там, конечно, суровые, не чета кантерлотским, — рассказывал белый жеребец, тепло улыбаясь Твайлайт. — Но в Вестаполисе жизнь бьет ключом. Как командующий стражей, я могу сказать, что граница на севере сейчас спокойна как никогда, при условии, что дальше севера ничего нет, кроме теневых пустошей. Каденс прекрасно справляется. Жители Вестаполиса искренне любят свою Принцессу.       Лина мысленно рассуждала в памяти. Вестаполис. Самый северный город королевства. Правительница — Принцесса Любви Каденс. А этот парень, скорее всего, её муж или ещё кто.       — Я так рада это слышать, Шайнинг, — голос Твайлайт звучал непривычно мягко и неофициально.       Она начала рассказывать ему о своих делах.       — В академии этот семестр выдался непростым, студенты... Знаешь, брат, иногда мне кажется, что управлять магическими потоками куда проще, чем амбициями молодых единорогов.       Услышав слово «брат», Лина поперхнулась воздухом, и её глаза слегка расширились.       — Брат?! У Принципиала академии родной брат — главнокомандующий на самом севере Эквестрии? — в голове Лины начали выстраиваться схемы политического влияния. Твайлайт контролирует умы будущей элиты в столице, а её семья держит в копытах северные рубежи, на которых уже давно ничего не происходило с момента как Кристальная Империя исчезла, а бывшие земли империи превратились в ледяные бесплодные пустоши с вечными теневыми штормами. Какая удобная и мощная расстановка фигур на доске.       В этот момент к беседующим Твайлайт и Шайнингу подошли ещё трое. Двое пожилых пони — белая кобыла с похожей на звездное небо гривой и статный темно-синий жеребец. По всей видимости родители этих двоих. А рядом с ними, изящно ступая по припорошенной снегом брусчатке, шла сама Принцесса Каденс, приветливо улыбаясь мужу и золовке.       Семейное воссоединение в полном составе. Идиллия высшего общества.       Лина моргнула, стряхивая с себя наваждение. Вся её былая заинтересованность испарилась в ту же секунду. Выяснять, как поживает престарелая матушка принципиала или какие подарки они будут дарить друг другу на День Согревающего Очага, ей хотелось меньше всего на свете. Слушать чужие семейные нежности было для нее слишком... уныло.       Единорожка равнодушно отвернулась, наконец откусила свой яблочный пирожок, затем Лина скользнула взглядом по столу и потянулась к изящному хрустальному бокалу с местным кантерлотским вином. Жидкость внутри переливалась глубоким, рубиновым цветом, обещая тепло.       Она сделала небольшой глоток. Вино оказалось невероятно изысканным, с богатым букетом, но для неё — чересчур сладким, тягучим и обманчиво пьянящим. Лина чуть поморщилась, перекатывая терпкую сладость на языке. Она была бесконечно далека от этих модных аристократических напитков. В нижнем городе Лас-Пегасуса ценилось совсем другое пойло: дешевое, обжигающее горло и бьющее по мозгам с первого же глотка. Крепкий алкоголь позволял забыться быстро и без лишних церемоний. А эти вина создавались для высшего общества, которое могло потягивать их часами, ведя светские беседы и не пьянея до потери пульса.       — И как вам? — внезапно раздался рядом мелодичный, прекрасно поставленный голос с едва уловимым, элегантным акцентом.       — Приятно, — ответила Лина, даже не повернув головы и продолжая смотреть на мерцающий в бокале рубин. — Но не более того. Ничего, кроме вкуса, оно не приносит.       — Так бывает во всем, милочка, — с легкой, философской грустью отозвалась незнакомка. — Когда привычные, простые вещи перестают приносить нам покой, мы начинаем искать его на нетрадиционных путях. Ищем сложность там, где нужна лишь крепость, и наоборот.       Слова прозвучали настолько проницательно и точно, что Лина, наконец, соизволила повернуть голову, чтобы посмотреть на свою собеседницу.       И замерла, едва не расплескав вино.       Рядом с ней стояла сама Рарити. Белоснежная единорожица с безупречно уложенной пурпурной гривой выглядела так, словно только что сошла с обложки самого дорогого столичного журнала мод. На первый взгляд казалось, что время над ней совершенно не властно — она сохранилась гораздо лучше, чем Пинки Пай. Её осанка была по-аристократически идеальной, а темно-синее бархатное манто с серебряной вышивкой сидело на ней как влитое. Но внимательный взгляд Лины, привыкший подмечать детали, всё же уловил следы прожитых лет. Возле выразительных синих глаз залегла сеточка тонких, легких морщинок. Однако они совершенно её не портили. Напротив — в этих следах времени было что-то свое, притягательное. Они придавали лицу Рарити глубину, шарм и достоинство зрелой кобылицы, которая видела в этой жизни не только шелк и кружева. Осознав, кто именно стоит перед ней, Лина инстинктивно отставила бокал и, повинуясь этикету правильного тона, что её учили в академии, вежливости и толике искреннего уважения к фигуре такого масштаба, учтиво и плавно поклонилась.       Рарити мило, с неподдельным теплом улыбнулась. В её взгляде мелькнуло явное одобрение.       — Как приятно видеть, что современная молодежь, несмотря на всю эту суету, не забывает о хороших манерах и этикете, — мягко произнесла белая единорожица, изящно кивнув Лине в ответ. — Рарити. К вашим услугам, юная леди.       Рарити чуть склонила голову набок, и её профессиональный, цепкий взгляд скользнул по фигуре студентки. На секунду в её синих глазах мелькнуло узнавание.       — Не могу не заметить, дорогая, — задумчиво произнесла модельер, грациозно взмахнув копытом в сторону Лины. — Этот жилет, что надет под вашей накидкой... Идеальная строчка на воротнике, фирменный крой плеча. Это, без сомнения, моя работа. Но, хоть убейте, я совершенно не помню, чтобы продавала его вам лично. А я помню всех своих клиенток. По крайней мере, стараюсь запоминать.       Лина слегка смутилась, инстинктивно поправив края расстегнутой накидки, из-под которой действительно виднелся строгий, но удивительно удобный темно-серый жилет.       — Вы и не продавали, — призналась единорожка. — Я купила его у Коко Поммел. Зашла к ней в бутик после очень долгого и тяжелого переезда в столицу. Нужно было что-то приличное для поступления в академию.       Лицо Рарити мгновенно просветлело, и она тихо, искренне рассмеялась.       — Ах, Коко! Моя дорогая, талантливая Коко, — с теплотой в голосе произнесла она. — Она превосходно ведет дела в моё отсутствие. И я должна похвалить вас, юная леди. Вы сделали исключительно правильный выбор, что зашли именно к ней, а не в какой-нибудь безымянный магазинчик низкого пошива.       Рарити сделала шаг ближе, и в её голосе зазвучали более глубокие, философские нотки:       — В нашей прекрасной Эквестрии... в этой стране чудес и масок, хорошо выглядеть нужно всегда. Порой безупречный крой и правильная ткань — это не просто дань моде. Это наша лучшая броня, которая защищает от чужих взглядов и позволяет держать лицо, что бы ни происходило внутри.       Слушая её, Лина вдруг поймала себя на мысли, что испытывает странный, давно забытый трепет. Перед ней стояла не просто ожившая картинка из учебника истории, а невероятно мудрая кобыла, которая видела этот мир насквозь и понимала правила игры не хуже самой Лины. Только играла она в неё изящнее. Единорожка, желая как-то скрыть свое волнение, подняла телекинезом со стола пузатую бутылку с тем самым рубиновым вином. Она аккуратно, стараясь не выдать легкой дрожи в концетрации заклинания, налила немного напитка в свободный хрустальный бокал и протянула его Рарити.       — Благодарю вас, дорогая, — Рарити приняла бокал с изящной улыбкой.       Она грациозно подняла хрусталь на уровень глаз. Лина последовала её примеру. Дзинь. Тонкий, мелодичный звон соприкоснувшихся бокалов на секунду вплелся в общий шум праздничной площади.       — Я предлагаю тост, — мягко, но торжественно произнесла Рарити, глядя прямо в глаза студентке. — За наступающий год. Пусть он принесет не только вам, но и всем остальным пони Эквестрии истинное счастье и процветание. Несмотря ни на что. И вопреки всему.       Лина смотрела в синие глаза Элемента Щедрости, и в этот момент ей почему-то очень захотелось верить, что эти слова — не просто пустой светский этикет. Она сделала глоток, и на этот раз вино показалось ей не таким уж и приторным.       Лина, глядя на усыпанное холодными звездами небо, которое то и дело расцвечивалось вспышками редких, но роскошных праздничных фейерверков, чуть повернула голову к своей собеседнице.       — Могу я задать вам один вопрос? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от рассыпающихся в вышине золотых искр.       Рарити одарила её легкой, снисходительной улыбкой, в которой читалась многолетняя светская выдержка.       — Задавай, дорогая. А я уже решу, стоит ли мне на него отвечать.       Пурпурная единорожка слишком давно хотела узнать эту историю, чтобы сейчас отступить. Вся эта официальная хроника, которую им рассказывали ещё в школе при приюте казалось невероятной и ей хотелось знать немного большего от самих свидетелей тех событий.       — Как вы... как ваша команда тогда смогла одолеть Найтмер Мун?       Белая единорожица резко замерла. Она так и не сделала следующего глотка, застыв с бокалом у губ. Затем медленно, невероятно аккуратно и бесшумно поставила хрусталь обратно на застеленный скатертью стол. Она тяжело вздохнула, хотя её лицо продолжало сохранять идеально спокойное, почти фарфоровое выражение.       — Неужели учебников истории вам недостаточно, юная леди? — в её мелодичном голосе скользнула едва уловимая тень усталости.       — Бумага терпит всё, — прямо ответила Лина. — Было бы куда лучше, если бы вы сами рассказали о том моменте триумфа.       Услышав это, Рарити позволила себе тихо, горько рассмеяться. В этом звуке не было ни капли праздничного веселья.       — Триумфа... — эхом отозвалась она, качая головой. — Ах, если бы это был он.       Лина непонимающе нахмурилась. Слова совершенно не вязались с образом великой победы света над тьмой. Рарити же, не объясняясь, грациозно развернулась и пошла прочь от шумных банкетных столов, направляясь к темному, припорошенному снегом газону, где празднующая толпа редела, уступая место тишине. Лина без колебаний последовала за ней.       Остановившись в тени раскидистого дерева, вдали от чужих ушей, Рарити снова взяла в магический захват бокал уже у Лины, чему пурпурная единорожка не противилась. Она задумчиво посмотрела на рубиновую жидкость.       — Понимаешь, милая... может, я и героиня для всех этих пони, — она обвела копытом гудящую площадь, — но сама я себя таковой в тот момент совершенно не ощущала. Что бы там потом ни описывали в книгах. Тогда, двадцать с лишним лет назад, я и в самых безумных фантазиях не могла подумать, что буду участвовать в чем-то... героическом.       Она сделала крошечный глоток, словно собираясь с мыслями, и продолжила свой рассказ кобылке, что стояла рядом, затаив дыхание:       — Тогда я была простой Рарити. Держала свой скромный бутик в Понивилле, шила платья и готовилась к Празднику Летнего Солнца. А потом... потом я повстречала их. Твайлайт Спаркл, Рэйнбоу Дэш, Пинки Пай, Эпплджек и Флаттершай... Мы стояли в толпе, смотрели на небо и с нарастающим ужасом понимали, что луна не двигается с места. Рассвет просто не наступил.       Голос Рарити стал тише, погружаясь в воспоминания.       — Мы бросились в библиотеку "Золотой Дуб". Твайлайт судорожно перерывала древние фолианты, пока не нашла упоминание об Элементах Гармонии. И тогда наш путь лег в Вечнодикий лес, к руинам Замка Двух Сестер. Селестия свидетельница, более страшного и дикого места, чтобы прятать столь могущественные артефакты, и придумать было нельзя.       Белая единорожица поежилась, словно морозный ветер Кантерлота вдруг сменился промозглой сыростью древней чащи.       — Лес словно сошел с ума. Дикая магия рисовала перед нами иллюзии, бросала под копыта чудовищ, пыталась сломить наш дух, заставляя сомневаться друг в друге... Но мы прошли. Израненные, испуганные до смерти, но мы вошли под своды замка.       Рарити подняла взгляд на небо, прямо на сияющий в вышине холодный полумесяц.       — И там мы увидели её. В бледном, серебристом свете луны, что лился сквозь пробитую крышу тронного зала. Найтмер Мун.       Лина затаила дыхание. Сердце в груди забилось чаще.       — И что потом? — почти шепотом спросила она, прерывая повисшую тишину. — Была битва? Вы сражались с ней там, в руинах?       Рарити медленно, с тяжелой грацией отрицательно покачала головой. В свете далеких фейерверков её лицо казалось высеченным из бледного мрамора.       — В том-то и дело, дорогуша. Битвы не было.       Единорожица прикрыла глаза, словно снова переносясь в тот холодный тронный зал.       — Она стояла прямо перед нами. Её внешний вид был поистине страшен и суров: серебристая броня с заостренными элементами, дикий, пронизывающий холод в глазах, эта вихрящаяся, сотканная из звездной пыли магическая грива... Она выглядела как само воплощение ночного кошмара. Но... она не нападала.       Рарити открыла глаза и посмотрела на Лину с такой обезоруживающей искренностью, что у студентки по спине пробежали мурашки.       — Она даже не препятствовала нам пройти к постаменту, где лежали каменные сферы — спящие Элементы Гармонии. Все те истории, что сейчас рассказывают в школах, все эти баллады о великом противостоянии... не более чем приукрашенная сказка. Удобная ложь, в которую легко могут поверить те, кого там никогда не было, ведь живых свидетелей тех давних событий уже почти не осталось.       Лина слушала, боясь пошевелиться. Вся картина мира, вся непогрешимая история Эквестрии, на которой держалась власть Селестии, сейчас трещала по швам от слов одной из главных героинь этой самой истории.       — Время смягчило многие углы, — с горечью продолжила Рарити, крутя хрустальную ножку бокала. — Но тогда наши нападки на неё, наши крики о том, что она — чудовище, желающее уничтожить мир и погрузить его в вечную тьму... для неё всё это звучало как гнусная клевета. Клевета, придуманная и заботливо взращенная её собственной старшей сестрой. Представь себе, находиться сотню лет на луне, в изоляции от всего и вернуться в мир, где тобой пугают детей, а твои прошлые заслуги не упоминаются вовсе.       Рарити сделала глубокий вдох.       — Знаешь, в тот момент во мне что-то щелкнуло. Найтмер Мун не стала нас убивать. Она начала говорить. Она рассказывала нам о Замке Двух Сестёр. О том, что когда-то это была величественная совместная резиденция её и Селестии. О том, что вокруг замка цвёл прекрасный город — Эверфолл, столица той Эквестрии. Не было никакого Вечнодикого Леса, не было этой проклятой, раскинувшейся на многие мили непроходимой чащи... Лес поглотил всё лишь после её изгнания.       В голосе Рарити зазвучала боль — не за себя, а за ту, кого они пришли уничтожить.       — И в тот момент я поверила ей. Я смотрела на неё и видела не абсолютное зло из детских страшилок, а просто глубоко несчастную, несправедливо изгнанную и преданную Принцессу Ночи.       Она замолчала, опустив взгляд.       — Но, увы, это признание, эту горькую правду тогда восприняли не все. Твайлайт и Рэйнбоу наотрез отказались верить. Они были непреклонны. Для них это была лишь хитрая ложь монстра, пытающегося запутать нас. А мы с Флаттершай... мы попытались заступиться за неё. Мы пытались их остановить. Я просто не могла поверить в то, что древнее чудовище, алчущее крови, будет защищаться от нас словами, а не сотрет нас в порошок одной вспышкой своей тёмной магии.       Лина стояла ошеломленная. Раскол. Элементы Гармонии, символ нерушимого единства и дружбы, на самом деле раскололись в ту самую ночь, когда обрели свою силу.       — Это… сильно отличается от того, что нам рассказывали воспитатели в приюте, — сквозь небольшой кашель произнесла Лина, переваривая услышанное. Весь фундамент эквестрийской истории, который ей вдалбливали с детства, сейчас осыпался прахом.       Рарити грустно улыбнулась, и в её взгляде мелькнуло искреннее, глубокое сострадание.       — Это неудивительно, милая. Историю всегда пишут победители, как тогда нам сказала Луна. И мне действительно жаль, что тебе пришлось расти без родителей, в мире, где вместо семейного тепла жеребят кормят холодными сказками из одобренных дворцом учебников.       Она сделала паузу, словно собираясь с силами перед самым важным, и продолжила:       — Найтмер Мун не просто защищалась. Она рассказала нам, как её предали. Как её, равную правительницу, выбросили из истории, словно неугодную Селестии соперницу, чье влияние в народе стало слишком мешать. И знаешь, что произошло дальше? Вмешалась Эпплджек.       — Эпплджек? — переспросила Лина.       — Да. Наша прямолинейная Эпплджек, — кивнула Рарити. — Она прервала её. Сказала, что, возможно, всё это чистая правда, и с ней обошлись чудовищно несправедливо. Но прямо сейчас луна застыла на небе. Жизнь всей Эквестрии под угрозой, и это куда серьезнее, чем старые столетние обиды. Эту проблему нужно было решать немедленно. И, к моему удивлению, Пинки Пай её поддержала.       Лина невольно оглянулась через плечо в сторону освещенной площади, где розовая земнопони всё ещё прыгала в толпе, раздавая леденцы. Единорожка искренне поразилась. У этой вечно скачущей, взбалмошной пони, чья жизнь казалась сплошным карнавалом, оказывается, в критические моменты могли проскакивать в голове по-настоящему здравые мысли.       — И что было дальше? Магия Элементов всё-таки ударила по ней? — спросила Лина, снова поворачиваясь к модельеру.       — Нет, милочка. Дальше было самое необычное, — голос Рарити дрогнул, став почти благоговейным. — Найтмер Мун подняла голову. Через пролом в крыше тронного зала она посмотрела на застывшие звезды. А затем её рог вспыхнул. Она сама, своей собственной магией, сдвинула луну с мертвой точки. Она опустила её за горизонт и позволила солнцу взойти. Она сама вернула цикл в норму.       Рарити прикрыла глаза, заново переживая тот момент.       — А затем... Найтмер Мун, или, вернее, Луна, сбросила с себя маску. Её грозный шлем со звоном покатился по каменному полу. И я увидела то, что навсегда стало для меня подтверждением: тьма над ней больше не властна.       Модельер плавно взмахнула копытом, описывая преображение:       — Её огромные кожистые крылья, похожие на крылья летучих мышей и её верных фестралов, где перья росли лишь у самого основания, исчезли. Кожа истончилась, полностью покрывшись мягким пером. Чернильно-тёмная, пугающая шёрстка посветлела, приняв благородный темно-синий оттенок. Её дикая, вихрящаяся грива успокоилась. А когда она открыла глаза... в них больше не было того хищного вида. Бирюзовая склера и узкие вертикальные зрачки пропали, уступив место обычным, полным боли глазам. Ужасающие клыки исчезли, перестав выпирать из-под губ.       Рарити посмотрела на Лину, и в её взгляде читалась тяжелая, выстраданная мудрость.       — Это было потрясающе... Разоблачающе. Монстр из легенд, про которого нам всем рассказывали, на деле оказался просто сломленной кобылой. Возможно, мои знакомые, вроде Твайлайт и Рэйнбоу, до сих пор так не считают. Для них всё слишком однозначно. Но я твердо верю: Луна никогда не была столь злой сама по себе. Я не знаю, что на самом деле произошло тогда, в Войне Светил. Но что-то поистине страшное должно было заставить её обратиться к тьме как к последнему шансу. Просто из банальной ревности можно наделать глупостей, но ревность не может быть единственной, определяющей причиной для того, чтобы расколоть королевство, построенное ими двумя.       Повисла долгая, звенящая тишина. Лина смотрела на Рарити, чувствуя, как внутри неё всё переворачивается. Вся ненависть церкви к Луне, все гонения на фестралов, всё то, во что так свято верила наивная Эйвори... всё это строилось на древней, жестокой лжи.       Тишину, повисшую между ними, прервал торопливый стук копыт. К ним, слегка запыхавшись, подбежала земнопони в элегантно красном шарфике — Коко Поммел.       — Леди Рарити, простите, что отрываю, ох, приветствую, мисс Лина — виновато произнесла она, быстро кивнув Лине в знак приветствия, — но там возник срочный вопрос по поводу поставок шелка для церемониальных мантий. Нам нужно ваше присутствие.       Рарити понимающе улыбнулась своей помощнице. Вся тяжесть многолетних тайн мгновенно исчезла с её лица, уступив место привычной маске безупречной светской кобылицы. Она повернулась к Лине и изящно, с легким поклоном, передала ей свой пустой хрустальный бокал.       — Не сочти за труд, дорогая, поставь его на стол, — мягко попросила белая единорожица. — Приятно было пообщаться. И помни: не всё, что блестит на солнце, несет в себе свет.       Лина машинально кивнула, принимая тонкое стекло. Рарити ей улыбнулась. Лина на секунду показалось, что глаза Рарити преобразились с синего на голубой, но буквально моргнув следом - все вернулось в норму. Белая единорожица развернулась и, грациозно покачивая хвостом, удалилась вместе с Коко, растворившись в сияющей толпе.       Студентка осталась стоять одна на холодном газоне. В голове шумело. Только что вся история Эквестрии, на которой держалась власть, законы и фанатизм церквоников, рассыпалась перед ней карточным домиком. Чудовище оказалось жертвой. Героический триумф — горьким расколом.       Лина подошла к банкетному столу, с глухим стуком поставила пустой бокал Рарити на белоснежную скатерть. Затем её взгляд упал на недопитую пузатую бутылку рубинового вина. К черту этикет. К черту манеры.       Она схватила бутылку магией, сорвала пробку и, запрокинув голову, сделала несколько больших, жадных глотков прямо из горла. Сладкое, терпкое вино обожгло пищевод, но это было именно то, что сейчас требовалось, чтобы хоть немного приглушить рёв мыслей в голове. Так продолжалось, пока бутылка не опустела.       Праздник вокруг неё продолжал бушевать, словно ничего не произошло. Толпа смеялась, фейерверки красили небо.       Пытаясь отвлечься, Лина уставилась на импровизированную танцевальную площадку неподалеку. Там, в центре внимания, кружилась пара аристократов: высокая, невероятно стройная белая единорожка с розовой гривой и холеный жеребец в строгом фраке. То, с какой идеальной, выверенной синхронностью они скользили по брусчатке, было по-своему завораживающим. Это действительно отвлекало.       Пока её взгляд случайно не скользнул дальше, за спины танцующих.       Лина поперхнулась вином. Бутылка в её магическом захвате опасно дрогнула. Она замерла, не в силах отвести взгляд от группы богато одетых пони, стоявших у фонтана.       Мириам.       Её бывшая. Пегаска стояла там, среди кантерлотской знати, кутаясь в изящную зимнюю накидку. Она ничуть не изменилась. Только вот выражение лица было каким-то отстраненным, малость грустным, пока она вежливо кивала что-то рассказывающему ей графу.       Сердце Лины словно окатили кипятком. Грудь стянуло так сильно, что стало трудно дышать. Прошлое, от которого она так отчаянно бежала из Лас-Пегасуса в столицу, внезапно настигло её прямо здесь, в самом центре праздничной площади. Что она здесь делает? Как она попала сюда?       Болезненный ожог в груди сменился жгучей паникой. Только не сейчас. Только не сегодня, когда её мир и так трещит по швам.       Лина резко развернулась, едва не опрокинув поднос с пирожными, и, опустив голову, быстро зашагала прочь, подальше от всего, подальше от этого лица. Она почти перешла на бег, лавируя в толпе, пока с размаху не врезалась во что-то мягкое и теплое.       — Ой! Лина, вот ты где! — раздался радостный голос Эйвори. Голубая единорожка потерла ушибленный нос, но её глаза сияли от восторга. — Я тебя везде ищу! Ты почему такая бледная? Что-то случилось?       Эйвори принюхалась, и её носик забавно сморщился. Восторженная улыбка на мгновение сменилась непониманием.       — Во имя Селестии, Лина… сколько же ты выпила? — пораженно прошептала голубая единорожка, отстраняясь на полшага. — От тебя так несет, словно ты упала в бочку с вином!       — Ну... немного, — уклончиво буркнула Лина, при этом глупо улыбаясь, стараясь не дышать в сторону соседки и пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Образ Мириам, смеющейся в компании графа, всё еще стоял перед глазами, болезненно пульсируя в висках.       Но ответить Эйвори подробнее она не успела. Над площадью разнесся звонкий, многократно усиленный магией голос глашатая, просящий у всех присутствующих минуточку внимания. Праздничный гул стих словно по мановению волшебной палочки. Тысячи пони на площади замерли, провожая уходящий год и устремив взгляды к главному дворцовому балкону.       Там, в ослепительном сиянии магических огней, показалась Она. Принцесса Селестия. Правительница Эквестрии.       Толпа единым, слаженным движением опустилась в глубоком поклоне. Лина поспешно последовала их примеру, опуская голову.       — Встаньте, мои маленькие пони, — раздался над площадью голос Принцессы. Он был невероятно теплым, обволакивающим, словно голос любящей матери. Он проникал в самую душу, заставляя забыть о морозе.       Пони выпрямились. Селестия, мягко улыбаясь, смотрела на бескрайнее море своих подданных.       — Этот год был приятным и щедрым ко всем нам, — начала правительница, и каждое её слово разносилось идеальным эхом. — Он подарил нам много свершений и радостных моментов. И сейчас, когда уходящее время остается позади, я прошу каждого из вас обратиться к своим целям на грядущий год. Приумножьте то светлое, что было у вас в прошлом. Будьте добры друг к другу. И, самое главное, живите счастливо.       На площади вспыхнули оглушительные аплодисменты. Эйвори рядом с Линой хлопала так сильно, что казалось, отобьет себе копыта, а по её щекам текли слезы искреннего умиления. Лина же хлопала механически, чувствуя, как слова Рарити об "удобной сказке" тяжелым камнем лежат на сердце. Селестия милостиво кивнула, принимая восторг толпы, а затем плавно подняла копыто. Аплодисменты послушно и мгновенно стихли.       — И в этот предпраздничный час я спешу поделиться с вами еще одной благой вестью, — голос Принцессы стал чуть более торжественным и твердым. — Кризис на Северо-Востоке нашего королевства официально разрешён. Пони Лунограда внемлили голосу разума. Мы сохранили мир в нашей прекрасной Эквестрии.       Над Дворцовой площадью повисла секундная тишина, а затем толпа буквально взорвалась криками облегчения и радости. Пони обнимали друг друга, кто-то подбрасывал в воздух шапки.       Эйвори радостно пискнула и бросилась Лине на шею. И в этот момент, сквозь пелену собственных мрачных мыслей, алкогольного тумана и шока от взгляда на Мириам, Лина тоже почувствовала, как огромная, тяжелая свинцовая туча тревоги рассеивается над её головой.       Она искренне выдохнула.        — Луноград внемлил голосу разума.       Как бы цинично ни звучала эта политическая формулировка, но итог был один: полномасштабной войны не будет. Не будет массового призыва всех пони в королевскую армию для похода на Луноград. Мир, пусть и построенный на тайнах и жестком контроле, устоял. И Лина понимала, что это немалая заслуга Луны.       Толпа затаила дыхание, ожидая финальных слов Принцессы и традиционного обратного отсчета до наступления нового года.       — И в заключение...       Селестия внезапно замолчала. Её безмятежная, теплая улыбка медленно исчезла. Правительница Эквестрии подняла голову, и её взгляд, прорезая праздничное сияние площади, устремился куда-то вдаль, за пределы дворцовых ворот.       По площади прокатился тревожный шепоток. Пони не понимали, что заставило Её Величество прервать речь на полуслове.       Лина, чьи чувства всегда были обострены до предела, одной из первых проследила за взглядом аликорницы. Единорожка резко обернулась и сквозь высокие кованые ворота увидела то, от чего хмель мгновенно выветрился из головы. Над крышами дальних кварталов поднималось зловещее, густое багровое зарево.       Пожар. И судя по высоте столба искр и черного дыма, рвущегося к звездам, пожар был колоссальным. Горел Храм Луны, возле которого Лина ходила и повстречала одну из их жриц.       Толпа на площади наконец заметила огонь, и восторженный гул сменился испуганными криками. Но не успела паника охватить столичных жителей, как Селестия с силой оттолкнулась от мраморного балкона. Огромные белоснежные крылья с оглушительным хлопком рассекли морозный воздух, и Принцесса Солнца стремительно, словно падающая звезда, метнулась к источнику пожара.       Праздник был забыт. Лина, поддавшись всеобщему порыву, вместе с толпой бросилась к краю площади, откуда открывался вид на горящий квартал.       То, что происходило дальше, не укладывалось в голове. Лина ожидала, что огонь будут тушить пегасы из погодного патруля, но Принцесса взяла всё в свои копыта. Зависнув над полыхающим храмом, Селестия опустила голову, и её рог вспыхнул ослепительным, нестерпимо ярким золотым светом. Она не заливала огонь. Она его поглощала. Лина видела, как ревущие языки пламени, готовые перекинуться на соседние деревянные постройки, неестественно изгибаются и втягиваются прямо в сияющую ауру аликорницы, словно вода в водоворот. Огонь исчезал, оставляя лишь обугленный остов здания.       В свете догорающих углей Лина разглядела группу пони, что подозрительно легко расхаживали будто это был самый обычный день. Это были поджигатели, ибо на шерстках виделись следы поджога. В их глазах горел безумный, фанатичный угар. Увидев спустившуюся Селестию, они не бросились бежать. Напротив, они упали перед ней на колени, простирая копыта.       — Мы сделали это ради Вас, о Люминифера! — донесся до площади их исступленный крик. — Во имя Света! Смерть детям Ночи!       Лина напряглась. Вот оно. Какие-то фанатики, что рьяно верили в неё и её слова — это всё её копыт дело. Сейчас Принцесса милостиво кивнет им, и...       Но реакция Селестии выбила у Лины землю из-под копыт. В глазах правительницы не было милосердия, лишь холодная ярость. Рог Принцессы коротко полыхнул. Не было ни криков боли, ни мольбы о пощаде. Ничего. Лишь ослепительная, беззвучная вспышка белого пламени, которая в одно мгновение растворила фанатиков в воздухе, оставив на брусчатке только горстки серого пепла.       Лина судорожно сглотнула. Эта мгновенная, безжалостная казнь без суда и следствия пугала до оцепенения.       Когда последние искры пожара исчезли, от Храма Луны мало что осталось — лишь почерневшие каменные арки. Те немногие из городских служб, кто прибыл на место, застыли в благоговейном ужасе, глядя, как Селестия, величественно ступая по пеплу, подошла к выжившим. Её рог снова засветился, но теперь мягким, пульсирующим светом. Она лично, склоняя голову, исцеляла своей магией обгоревших, кашляющих жриц Луны в тёмных мантиях.       Это происшествие было тяжело смотреть. Эйвори рядом с Линой дрожала всем телом, а по щекам текли слезы. Голубая единорожка из последних сил сдерживалась, чтобы не сорваться с места и не побежать туда, на помощь раненым.       Но Лина наблюдала за этим с не меньшим потрясением. После рассказа Рарити она ожидала от Селестии чего угодно. Она была уверена, что Принцесса — холодный политик, который с радостью закроет глаза на уничтожение объекта культа своей сестры, что давно интегрировался как младшая вера. Но чтобы правительница Эквестрии сама бросилась в огонь, чтобы спасала тех, кого в столице принято обходить стороной, и без колебаний сожгла заживо тех, кто прикрывался её именем...       Это было чудо. Жестокое, противоречивое, непостижимое чудо, которое сломало все стереотипы Лины и оставило в её душе неизгладимое впечатление.