Последний полет Гармонии

Ересь не вплетена в изначальную ткань мироздания. Это лишь границы, очерченные чужой волей. Изучение неизвестного — не преступление, а долг любого мыслящего творца, что ищет открытый путь в обиход запрета. Это единственный способ увидеть картину целиком.

— Из книги о природе стихий. Изъято в 12:24 году, автор неизвестен.

      Прошло некоторое время. Зимние каникулы остались позади, уступив место промозглому февралю, а вместе с ним наступил и тот самый день в году, который Лина искренне, всей душой ненавидела с недавнего времени. ​      День Сердец и Копыт. ​​      Академия с самого утра утопала в тошнотворной розовой мишуре. По коридорам летали бумажные купидоны, в воздухе висел тяжелый запах парфюма и шоколада, а за каждой дверью кто-то хихикал. Лина лежала на своей кровати в пустой комнате, уставившись в потолок, и мысленно плевалась ядом на каждый аспект этого праздника. ​      Как вообще можно искренне любить, если календарь буквально обязывает тебя именно сегодня найти себе пару и демонстрировать чувства на публику? Вся эта массовая, вымученная романтика казалась ей фальшивкой, дешевым спектаклем для тех, кто боится остаться в одиночестве. Ей была физически мерзка сама мысль о том, чтобы высунуть нос из комнаты на улицу столицы или в коридор, лишь бы не видеть эти воркующие, трущиеся друг о друга мордочки. ​      К счастью, лекций сегодня почти не было — преподаватели решили сократить их продолжительность в угоду празднику. Эйвори, которая обычно щебетала бы об истории этого дня без умолку, уехала к родителям, поскольку отец вернулся с командировки, оставив Лину в блаженной, но такой давящей тишине.       ​Она лежала, презрительно перебирая в голове образы счастливых студентов, но в глубине души Лина знала правду. Она презирала их не потому, что охладела к самой любви. Она презирала их, потому что они могли позволить себе эту глупую, открытую радость, а она — нет. ​      Перед внутренним взором, как назло, снова вспыхнул образ Мириам.       Тот самый момент на приеме в канун Дня Согревающего Очага. Эта встреча обожгла её душу, раскрыв рану, которая отказывалась затягиваться. Благо, с той самой ночи пути их больше не пересекались, иначе Лина бы точно сошла с ума. ​      Она так часто прокручивала в голове их последнюю встречу в Лас-Пегасусе. Свои колкие, жестокие слова, брошенные в лицо аристократке. Сколько раз за эти месяцы Лине хотелось просто подойти к ней, посмотреть в глаза и выдавить из себя искреннее «прости»? Сотни? Тысячи? ​      Но потом она вспоминала прием. Вспоминала, как увидела Мириам рядом с тем холеным жеребцом. И в тот момент внутри Лины что-то громко, непоправимо щелкнуло. Как ломается замок. ​      Всё. Поздно.       ​Она потеряла свой шанс. Мосты были сожжены её же страхом довериться. Мириам двигалась дальше, жила своей идеальной жизнью в высшем свете, где таким, как Лина, отводилась в лучшем случае роль забавной диковинки. Но от этого осознания становилось только паршивее.       ​Лина с силой зажмурилась, вцепившись копытами в покрывало, и сглотнула подступивший к горлу ком. Можно было сколько угодно обманывать себя, строить из себя циничную стерву и ненавидеть весь мир. Но факт оставался фактом, от которого никуда было не деться даже в запертой комнате. ​      Она всё ещё её любит. И... письма...       Розовая аура телекинеза мягко окутала ручку тумбочки. Ящик поддался с тихим деревянным стуком, нарушившим гнетущую тишину блока. Лина осторожно подхватила магией несколько тяжелых фолиантов, которые брала для себя в библиотеке, и отложила их на край кровати. ​На самом дне лежала аккуратная стопка. Восемь конвертов.       ​Те самые письма, которые она в спешке забрала из своего тайника в её старой комнате в таверне. Они ждали своего часа, спрятанные от чужих глаз, храня в себе ту часть жизни Лины, которую она изо всех сил пыталась похоронить под делами и учебой.       ​Единорожка тяжело, прерывисто вздохнула. Прятаться от них дальше не было смысла. Игнорировать их сегодня, когда весь мир за окном буквально сходил с ума от показной любви, было бы глупостью. ​      Лина магией вытянула письмо наугад, позволяя пергаменту развернуться перед глазами. Изящный, летящий почерк Мириам, каждая буковка в котором была ей до боли знакома, мгновенно перенес её на месяцы назад. ​      В этом послании аристократка в красках описывала свою самую первую поездку в Вестаполис. Это ведь был не просто город — это была признанная медицинская столица всей Эквестрии. Лучшие клиники, передовые технологии, величайшие маги-целители, к которым съезжались лечиться большинство пони с редкими заболеваниями. Неудивительно, что Селестия назначила правителем города Каденс. Хотя раньше, ещё до Войны Светил и Северной Экспедиции, Вестаполис был также и Вратами в Кристальную Империю, единственный безопасный путь в не менее могущественное государство прошлых лет. ​      Лина читала строчки, и перед её внутренним взором оживали картины прошлого. Она прекрасно помнила те дни. Мириам тогда во время их ночной прогулки слегла внезапно — жуткая лихорадка, испарина, температура взлетела до таких высот, что пегаска едва приходила в сознание. ​      Как же тогда бесновались её родители... Лорд и леди Бланш рвали и метали прямо в коридоре их дома. Лина до сих пор помнила этот брезгливый, уничтожающий взгляд отца Мириам, его тычущее копыто и обвинения, брошенные прямо ей в лицо. Они были на сто процентов уверены, что это именно она — безродная уличная оборванка с сомнительными знакомствами — заразила их хрупкую, чистокровную дочь какой-то мерзкой болезнью из порта. В тот момент Лина стояла под перекрестным огнем их презрения, чувствуя себя абсолютным ничтожеством, пятнающим их идеальную семью и хотела даже невольно согласиться, потому что могло случиться всякое, пускай лорд и леди Бланши не знали всей картины. ​      Но когда приглашённые местные доктора Лас-Пегасуса развели копытами, они посоветовали родителям Мириам отправить дочурку в Вестаполис. Лина о таких путешествиях тогда не могла даже думать, а учитывая не самое лучшее мнение о себе со стороны родни Бланшей, и это мягко говоря — о бесплатной поездке даже просить было смехотворно.       Время шло, и Лина тогда волновалась о ней куда сильнее обычного, ибо считала себя частично виноватой, поскольку сподвигала Мириам частенько гулять по ночам, когда за ней не могло быть надзора от родителей, а за Линой не было обязательств перед королевской компанией, на которую она тогда работала.       Небольшие зарисовки того города, что присылала Мириам до сих пор отложились в памяти единорожки, как будто это был хрустальный город, но только не в миниатюре, а натуральную величину. В палатах хоть и было тепло, но чувствовался прохладный ветерок, что дул по полу. Пегаска даже жаловалась, что воздух в коридорах пах лекарствами, зельями и морозной свежестью, и зачастую везде заселяли в одиночные комнаты, хотя в них можно было поселить ещё по три-четыре пони.       Приезд самой Мириам, Лина встретила вместе с её родителями, и не то чтобы это было организовано, скорее уж совпадение. Рядом с пегаской тогда был её лечащий врач.       ​Лина тихо фыркнула в тишине почтовой станции, и на её губах, вопреки всей хандре, расцвела искренняя, теплая улыбка. ​      Она как сейчас видела лицо врача, который, сухо протирая очки, разрушил все обвинения знатного семейства. Никакой инфекции. Никаких уличных болезней. Жуткая лихорадка оказалась сильнейшей аллергической реакцией на какой-то немыслимо дорогой и редкий деликатес, который лорд Бланш лично заказал на званый ужин и которым они так гордо угощали дочь.       ​О Принцессы, как же вытянулась тогда морда лорда Бланша! Вся его надменность и гнев в одно мгновение сменились багровым пятном стыда. Осознание того, что «безродное существование» Лины оказалось совершенно ни при чем, а виной всему стали их собственные элитные кулинарные вкусы, ударило по его эго больнее любого заклинания. ​      Позже, когда Мириам ушла с родителями и исполняла все требования врача по приёму лекарств, одним вечером они встретились у храма, где часто вспоминали этот момент, прикрывая рты копытом, смеясь над напыщенностью отца Мириам. ​      Лина провела копытом по строчкам письма. Сейчас, сидя в пустой комнате за сотни миль от того времени и места, она улыбалась этому кусочку бумаги так, словно Мириам была прямо здесь. Словно не было ни той ссоры в Лас-Пегасусе, ни того жеребца на зимнем приеме, ни этой глухой, болезненной пропасти между ними. ​      Только теплые воспоминания и тихий смех, застывший в чернилах.       Аккуратно сложив первое письмо, Лина принялась за остальные. Несколько конвертов она лишь пробежала глазами и с легкой грустью отложила в сторону. В них были простые, повседневные приветствия, забавные наблюдения или раздраженные жалобы Мириам на невыносимую духоту аристократических приемов и лицемерие собственной семьи по поводу управления города. Читать их было тепло, но они не бередили душу так сильно, как следующее. ​      Едва развернув очередной конверт и вытянув письмо, Лина почувствовала, как внутри всё сжалось. Это было послание, написанное в те самые дни, когда она готовилась взойти на борт «Селестины». Почерк Мириам здесь был более дерганым, чернила в паре мест слегка расплылись, словно от упавших капель. Пегаска писала о том, как невыносимо ей думать о грядущем расставании, как пугает её море, разлучающее их. И, словно пытаясь ухватиться за спасательный круг, она просила Лину вспомнить их поход в театр и что скоро новое выступление того оркестра, что единорожке так понравился. ​      Лина прикрыла глаза, и стены пустой комнаты в академии изменились, уступая место совершенно другим образам.       ​Она вновь перенеслась во времени. Это было их первое по-настоящему серьезное свидание.       ​О, чего ей тогда стоило просто попасть туда! Чтобы её, оборванку из порта пропустили на элитный театральный прием к семье, пригласившей Мириам, Лине пришлось буквально составлять план. Найти приличное платье, которое не кричало бы о бедности, научиться не спотыкаться в пышных юбках и делать вид, что она родилась с серебряной ложкой во рту, ведь манеры это главное, и это был сущий Тартар. Но когда в фойе она увидела сияющие, восхищенные глаза Мириам, все эти мучения мгновенно окупились.       ​Театр "Гласс-Мушиа" оказался невероятным. Вопреки всем ожиданиям Лины, которая готовилась весь вечер умирать от скуки среди напыщенных дураков, ей действительно понравилось там находиться. Мягкий бархат кресел, приглушенный магический свет и, самое главное, сама музыка.       ​В тот вечер на сцене блистала Графиня Колоратура — звезда первой величины, чей голос обожал весь высший свет Эквестрии. ​      Когда оркестр заиграл, Лина буквально вжалась в кресло от неожиданности. Это была не классическая, убаюкивающая мелодия для зевающих аристократов. Зал наполнился грандиозным, почти подавляющим своим величием звучанием. Тяжелые, ритмичные и безжалостные удары литавр сотрясали воздух, стремительные, вихревые пассажи струнных держали в абсолютном напряжении, а затем в эту бурю ворвался мощный, многоголосый хор, где на первом месте звучал голос Колоратуры. ​      Музыка была невероятно эпичной, словно марш идущего на битву божества. И пели они о Селестии. В невероятном сопрано Колоратуры и гремящем оркестре Люминифера представала не просто доброй правительницей, а Принцессой Консортом самого Солнца. Неукротимой силой, чья пылающая воля обрушивается на мир, выжигает тьму и приносит абсолютный, непререкаемый порядок.       ​Тогда Лина слушала эту поражающую воображение оду с замиранием сердца, завороженная масштабом и красотой звучания. И лишь сейчас, вспоминая тяжелые, нарастающие крещендо струнных, она понимала, сколько реальной, пугающей правды было в этой монументальной композиции. ​      Но самым ярким воспоминанием того вечера была не песня.       Лина помнила, как в полумраке театральной ложи, пока зал благоговейно внимал хору, её копыто робко, неуверенно скользнуло по бархатному подлокотнику и накрыло копыто Мириам. И как пегаска в ответ накрыла свое крыло на спину единорожки, не отрывая взгляда от сцены, но чуть заметно, счастливо улыбаясь.       Лина медленно опустила письмо на одеяло, чувствуя, как приятное тепло воспоминаний сменяется глухим, привычным раздражением на саму себя.       ​Тогда, перед отплытием, она просто не могла поступить иначе. Не могла отказаться от работы на Королевскую компанию. Слухи о новом материке, что позже оказался Зебрикой, о невиданных товарах и экзотических артефактах казались ей не просто привлекательными — они пахли настоящими деньгами и долгожданной независимостью. ​      Мириам пыталась её отговорить. Умоляла остаться, не рисковать, не уплывать за океан. Но Лину тогда это лишь злило. Ей, выросшей в поместье с прислугой, было так легко и просто говорить. Мириам никогда не знала, что значит считать каждую монету до конца недели. А Лина жила с этим страхом всю жизнь. Она отчаянно старалась экономить, выживать по совести, ни от кого не зависеть и уж тем более не влезать в сомнительные, рабские долги перед сильными мира сего, что было куда унизительнее для неё, зависеть от кого-то. ​      С тяжелым сердцем единорожка потянулась за последним, восьмым конвертом.       ​Бумага была чуть плотнее остальных, а печать была поставлена неровно, словно торопились. Почерк Мириам, обычно такой изящный и выверенный, здесь метался по пергаменту, буквы прыгали, а в некоторых местах чернила расплылись от упавших на них капель.. Начав читать, кобылка поняла, насколько чудовищно, непростительно ошибалась. «Лина... Пишу это, и крылья дрожат так, что перо соскальзывает. Вчера вечером отец позвал меня в свой кабинет. Я думала, это будет очередная лекция о подобающем поведении, но это был приговор. ​Он спросил насчёт нас и попросил быть честной. Я... ему все рассказала, думала, что может быть он все понял, но... Он рассказал мне о том, что обо всем "позаботился". Он хочет выдать замуж за наследника графа Вальмонта.. Слияние наших состояний и земельных наделов. Для отца это триумф, венец его амбиций. А я... я просто красивая печать, которой они скрепили этот проклятый контракт, ибо все в выигрыше... кроме меня. ​Мое мнение никого не волновало. Для собственной семьи я оказалась лишь монетой, которую пришло время выгодно вложить. Я в абсолютном ужасе. Я не могу в это поверить. Я смотрю на свои шелковые платья, на эти высокие расписные потолки и вижу только тюрьму. Тюрьму, в которой меня запрут до конца моих дней рядом с чужим, навязанным жеребцом, которого я даже не знаю, не то что любить его. Потому что я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, Лина. Люблю до беспамятства, до боли в груди. Умоляю тебя, не...»       Письмо задрожало в слабеющем магическом захвате телекинеза.       ​Строчки поплыли перед глазами. Лина физически не могла заставить себя читать дальше. Её грудь судорожно сжалась, словно из легких разом выкачали весь воздух.       ​Все эти месяцы, пока она была погружена в свои дела, ей казалось, что Мириам — предала её и не хотела воспротивиться воле отца. Но эта исповедь, этот отчаянный, захлебывающийся слезами крик о помощи рушил всю её защитную стену до основания. ​      Мириам пыталась спастись. А Лина... Лина, ослепленная своими комплексами, своей гордостью и жаждой заработать битсы на чужом континенте, чтобы уплыть и начать новую жизнь с ней, сейчас выглядели как жалкое, эгоистичное упрямство слепца. Она сочла её подачки деньгами издевательством. И хуже всего было то, что она бросила единственную пони, которая была готова ради неё отказаться от всего богатого и уютного мира, позволив событиям произойти. ​      И тот жеребец на зимнем приеме... Тот, рядом с которым Мириам выглядела такой идеальной и холодной. Это был не её выбор.       ​Магия развеялась. Пергамент выскользнул из воздуха и беззвучно спланировал на деревянный пол.       ​Лина закрыла лицо копытами, сжавшись в крошечный комок на краю кровати. В пустой, тихой комнате, пока весь Кантерлот за окнами радостно праздновал день любви, она могла думать лишь об одном.       — ​Какая же я идиотка. - думала про себя единорожка, сдерживаясь, чтобы не начать рыдать. ​

​***

​       Лина продолжала лежать, уставившись невидящим взглядом в потолок, и думала о Мириам.       ​Долгие месяцы она убеждала себя, что ей просто нет до неё дела. Что прошлое осталось в Лас-Пегасусе, а здесь, в столице, у неё совершенно другая жизнь. И у неё были для этого все основания: она была занята. Времени на душевные терзания просто не оставалось. Сама подготовка к отправке, поездка по тракту, что было небезопасно, покупка одежды, чтобы выглядеть подобающе, экзамены в академии на полноценное вступление, новые знакомства, включая даже преподавателей...       ​А потом все силы, все нервы ушли на то, чтобы вылечить Спектрума от болезни. ​      И, конечно же, Арджент. Этому заносчивому ублюдку вечно не сиделось на месте. Он словно поставил себе жизненную цель — на каждом шагу доказывать уличной девчонке, что её место там же, где и было всегда: где-то под камнем, в грязи, под копытами таких как он. Постоянные стычки с ним также не давали спокойствия ей и Эйвори заодно. ​      Да, Лина была невероятно занята. Но сейчас, в этой оглушающей праздничной тишине, после прочитанного письма и того, что она видела собственными глазами на зимнем приеме, иллюзий больше не оставалось. Оправдания кончились. Она скучала. Скучала так сильно, что это причиняло почти физическую боль в груди. ​      И ей нужно было срочно проветрить голову. Если она останется в этой комнате наедине со своими мыслями ещё хотя бы на полчаса, она точно сойдет с ума.       ​Взгляд единорожки упал на стопку тяжелых академических фолиантов, которые она брала для себя. Они так и лежали нетронутыми на краю кровати. Прогулка до библиотеки. Вот что было хорошей идеей. Спрятаться среди высоких стеллажей, вдохнуть успокаивающий запах старого пергамента, занять свой мозг новыми знаниями. Это поможет отвлечься.       ​Лина медленно, словно старуха, села на кровати. Её рог тускло засветился. Розовая аура бережно, почти с благоговением собрала все восемь писем. Она аккуратно уложила их обратно на самое дно ящика, задвинула его и до щелчка провернула замок, хороня свою самую уязвимую тайну подальше от чужих глаз. ​      Тяжело вздохнув, она встала. Копыта коснулись холодного пола, возвращая её в реальность. Подхватив телекинезом стопку книг и надев на себя жилетку, Лина покинула свою комнату и зашагала по гулким коридорам академии в сторону библиотеки.

***

      Она медленно шла по длинному коридору. Сквозь высокие витражные окна падали яркие, слепящие лучи солнца, расчерчивая каменный пол четкими золотистыми квадратами. В небольших нишах и на перекрестках ей изредка попадались группки студентов. И, что было удивительно для Дня Сердец и Копыт, далеко не все из них ворковали друг с другом. Многие напряженно перешептывались, сбившись в тесные кучки. ​      До слуха Лины то и дело долетали обрывки фраз — они обсуждали пожар.       ​Единорожка и сама невольно вернулась к этим мыслям, шагая сквозь солнечные полосы. Она вспоминала остов разрушенного Храма Луны. Что же такого непростительного совершили эти жрицы? Какую угрозу они представляли, чтобы столичные фанатики Селестии решили ответить с такой слепой, неконтролируемой яростью, предав здание огню прямо в канун Дня Согревающего Очага — в самый теплый, семейный и прощающий праздник уходящего года? ​Всё это совершенно не складывалось в единую картину. ​      Ведь если верить словам глашатаев и заявлениям самой Селестии на её выступлении, Северо-восточный регион королевства — Луноград и его обширные окрестности — уже успокоился. Принцесса Солнца во всеуслышание объявила, что принцесса Луна лично переговорила с тамошней элитой. Итог был озвучен кристально ясно: ночная аристократия согласилась обновить свои клятвы, добровольно принеся их Селестии. ​      Лина нахмурилась. Это выглядело крайне странно и абсолютно нелогично. Если Луноград сдался, а клятвы будут принесены, если не уже, зачем фанатикам устраивать показательное, варварское сожжение храма прямо в центре столицы? Кого они пытались запугать, если враг, по официальной версии, уже капитулировал? ​      Или... капитуляция была лишь красивой ширмой для народа? ​      На дворе стоял 13:28 год. Он едва успел начаться, а уже брал с места в бездну, закручиваясь в такую тугую, кровавую спираль политических интриг и фанатизма, что становилось жутко. Лина криво, невесело усмехнулась своим мыслям. ​      Кто бы мог подумать? Ей всего двадцать один. Еще пару лет назад её главной проблемой было найти, где поспать в Лас-Пегасусе в одиночестве, чтобы не обокрали, а теперь она идет по коридорам элитной Академии — живая свидетельница столь великих событий.

***

      ​Впереди показались массивные двустворчатые двери главной библиотеки, которые кобылка раскрыла магией. Телекинез креп и Лина могла сосредотачивать свою силу на несколько задач, это уже неплохо. Внутри было тихо, даже слишком. Неужто никого? Пройдясь взглядом от одного конца до другого, она убедилась, что да, никого, если только кто-то из студентов не прятался между стеллажами.       Но, если отбросить в сторону пугающие политические сводки и тоску по прошлому, Лина, проходя мимо первых рядов высоких книжных стеллажей, поймала себя на парадоксальной мысли. Ей здесь на самом деле нравилось. ​      Да, в Кантерлоте и близко не было той пьянящей, почти анархичной свободы, которой дышал её родной город. Здесь всё подчинялось правилам, этикету и расписанию. Но зато здесь было то, чего ей всегда так отчаянно не хватало — стабильность. Многие базовые вещи давались без долгих уговоров или "подай-принеси", нужно было лишь заплатить, и ей больше не нужно было, как любили выражаться знакомые контрабандисты-грифоны, «рвать когти» ради лучших условий.       ​Даже сны, к её собственному удивлению, изменились. Те тяжелые, сюрреалистичные кошмары, переполненные давящей тьмой и странными, пугающими образами, что так часто мучили её, когда она поступила, постепенно отступили. Ночи стали легче. ​      Единорожка скользнула взглядом по корешкам книг, мысленно признаваясь себе, что она уже совершенно органично вплелась в эту среду. Она не просто привыкла к витиеватому, высокому слогу столичной знати, но и сама научилась говорить на нём без запинки, ловко жонглируя изящными формулировками и скрытыми смыслами.       ​Хотя... Лина мысленно усмехнулась. Она прекрасно знала: если её как следует вывести из себя, вся эта столичная спесь слетит в ту же секунду. И тогда она с легкостью вспомнит свой родной, куда более прямолинейный слог, щедро приправленный тонной отборных ругательств, от которых у местных аристократов уши свернулись бы в трубочку. ​      Память тут же услужливо подкинула недавнее воспоминание, заставив её тихо, почти беззвучно фыркнуть от смеха в библиотечной тишине.       ​Буквально на днях, после особенно выматывающих лекций, она сбежала в местную таверну. Она сидела с Лаки Коином и глушила сидр до тех пор, пока за соседним столом не вспыхнула грандиозная драка, как всегда кто-то кинул неосторожное слово и морды начали биться как орешки. В воздухе летали кружки, трещали ломающиеся стулья... Но в какой-то момент произошло нечто совершенно абсурдное. Лина до сих пор, сколько ни пыталась, не могла вспомнить, как именно это вышло, но пьяные пони вдруг пришли к какому-то абсолютно нелогичному взаимопониманию. Вместо того чтобы продолжать бить друг другу морды, они побросали обломки мебели, сгрудились в центре зала и принялись водить кривые, шумные хороводы, горланя песни на весь квартал.       ​Правда, веселье всё равно закончилось тем, что Лине пришлось спешно бежать. Вывалившись из таверны в совершенно невменяемом, нетрезвом виде, она едва не столкнулась с городской гвардией, и ей пришлось долго и изобретательно скрываться в темных подворотнях, глупо хихикая и прижимаясь к ледяным стенам.       ​Смех, да и только.       Впрочем, радуясь долгожданному уходу кошмаров, Лина постепенно пришла к еще одному, куда более странному выводу. Ей не просто перестали сниться ужасы. Ей вообще ничего не снилось.       ​Совсем.       ​Это была сплошная, непроницаемая пустота. Словно по мановению чужого рога она просто закрывала глаза, на секунду проваливалась в небытие, а когда моргала — за окном уже было светлое кантерлотское утро. Никаких образов, никаких обрывков воспоминаний, ни единого звука. Лина не могла доказать, что в этом было что-то пугающее или неправильное, ведь когда она общалась с другими студентами на этот счет, оказывалось, что у них всё происходит точно так же. Все спали без сновидений. А раз у всех так, значит... это нормально? Наверное, такова особенность жизни в месте, где магический купол настолько плотный, что подавляет даже подсознание, хотя кто его знает.       ​Отгоняя эти мысли, единорожка шла вдоль длинных стеллажей, методично расставляя прочитанные фолианты по нужным секциям. Тишина библиотеки успокаивала, прерываемая лишь легким шелестом страниц и мягким стуком книг о деревянные полки.       ​Вдруг она замерла. ​      В самом конце узкого прохода, скрытая в полумраке, возвышалась массивная, обитая светлым металлом дверь. Библиотечное хранилище академии. Место, куда вход был строго заказан обычным студентам. Там разрешалось находиться лишь преподавателям и горстке избранных старшекурсников, стоявших на особом, доверительном учете у преподавателей академии.       ​Лина долго, не отрываясь, смотрела на потемневшее дерево и замочную скважину. ​      Её копыто само собой потянулось к внешнему карману жилетки. Там, спрятанный от чужих глаз, лежал странный, экзотический ключ, доставшийся ей от Магистра Вейна. Перед тем как исчезнуть из жизни не только Лины, но и академии на повышение во дворец, маг так и не рассказал для чего этот ключ, говоря только загадками, что поймёт она сама.       ​В голове Лины закрутились шестеренки. А почему бы и не проверить? ​      Она огляделась ещё раз по сторонам. Библиотека была абсолютно, звеняще пуста. Все нормальные пони сейчас дарили друг другу конфеты и открытки. Лина была уверена, что уж кто-кто, а Мунденсер точно будет торчать здесь — новая преподавательница казалась ей из той породы пони, которые готовы забаррикадироваться в архивах и не вылезать оттуда сутками, лишь бы не видеть чужого счастья в этот приторный праздник. Но даже Мунденсер сегодня не было.       Просто идеально.       ​Сердце предательски ускорило ритм. Лина сглотнула, осторожно вытащила из кармана тяжелый, холодящий кожу ключ и, стараясь ступать абсолютно бесшумно, двинулась к запретной двери.       Розовая аура телекинеза мягко обхватила экзотический ключ. Лина поднесла его к массивной замочной скважине, на секунду замерла, прислушиваясь к гулкому биению собственного сердца, и вставила прохладный металл внутрь. Она медленно, с замиранием сердца повернула ключ, ожидая тугого сопротивления, магического разряда или воя сирен, но сложный механизм поддался почти беззвучно. Дверь мягко приоткрылась.       ​Лина удивленно моргнула. Так просто? Неужели Вейн действительно отдал, по сути, пустому месту, но с потенциалом, ключ от хранилища знаний в академии, где на временном хранении лежали запретные знания, и здесь даже нет банальных сигнальных чар? Или может были? Нет, намеренно их проверять было ещё тупее. ​      Воровато оглянувшись через плечо и в очередной раз убедившись, что в главном зале по-прежнему царит абсолютная пустота, единорожка скользнула в приоткрытую щель. Дверь за ней захлопнулась с глухим, отрезающим от внешнего мира стуком. ​Внутри хранилища оказалась значительно меньше основного читального зала, но от этого масштаба было постоянное давление. Высокие, ростом как три пони стеллажи стояли очень плотно друг к другу — между ними едва ли могли бы разойтись двое пони. Естественного света здесь не было вовсе: ни единого окна, чтобы даже лучик солнца осветил это место. Глубокий мрак разгоняли лишь настенные канделябры, в которых ровно, без единого колебания горел холодный магический огонь. ​      Лина сделала несколько неуверенных шагов вглубь этого святилища тайн, как вдруг её взгляд зацепился за предмет, совершенно не вписывающийся в обстановку закрытого архива. ​      Между двумя массивными книжными шкафами стояло высокое ростовое зеркало в сложной, потемневшей от времени раме. ​      Лина нахмурилась. Зачем оно здесь? С виду оно казалось дорогим, но точно не магическим артефактом прошлой эпохи. Зеркало выглядело древним, но его поверхность оставалась идеально гладкой. В нем отражались лишь корешки книг напротив и настороженная фигура самой Лины в тусклом свете канделябров.       ​Затаив дыхание, она медленно подошла ближе. В легендах давно минувших лет магические зеркала были инструментами для коммуникации на дальних расстояниях, но их применение было ограничено, а потом и вовсе запрещено. Причиной были случаи, когда пони сходили с ума из-за частого использования зеркал, а в последствии оказалось, что они служили "линзами" для демонических сущностей, что игрались с умами разумных существ. Хоть что-то хорошее.       Лина осторожно подняла переднее копыто, приготовившись в любой момент отскочить и сбежать, если её опасения подтвердятся. Она коснулась его серой поверхности.       ​И... ничего.       ​Абсолютно ничего не произошло. Поверхность не преобразилась, не вылезло изображение чего-то непонятного, не попыталась затянуть её внутрь. Под копытом чувствовалось лишь обычное, твердое, неприятно холодное стекло. Лина моргнула, чувствуя себя немного глупо. Она с легким разочарованием убрала копыто, оставив на идеально чистой поверхности лишь небольшой мутный след.       Тишину разорвал резкий, сухой стук. ​      Лина вздрогнула так сильно, что едва не прикусила язык, и резко обернулась, инстинктивно зажигая свой рог для начала битвы. Сердце бешено колотилось о ребра. Но хранилище по-прежнему было пусто. Никаких призраков, студентов или потусторонних тварей.       ​Лишь на каменном полу, в метре от неё, лежала какая-то странная книга в неприметном кожаном переплете. Должно быть, она просто соскользнула с переполненной полки от сквозняка, который Лина впустила, открывая дверь.       ​Единорожка выдохнула, розовая аура телекинеза мягко подхватила книгу, подтягивая её ближе. Сдув с обложки небольшую пыль, Лина прочитала выцветшее, вытисненное серебром название: ​«История Слепого Века в шутках». ​Лина недоуменно изогнула бровь. Шутки? Что такого должен был написать автор в сборнике анекдотов, чтобы его труд заперли здесь, спрятав за металлической дверью?       ​Любопытство взяло верх над осторожностью. Присев крупом и прижавшись спиной к массивному стеллажу, Лина открыла первую страницу. Она собиралась лишь пробежаться глазами по оглавлению, но сама не заметила, как с головой провалилась в чтение, напрочь забыв о времени и месте. ​      Текст оказался вовсе не сборником дешевых каламбуров. Это была виртуозная, безжалостная и невероятно едкая политическая сатира.       ​Автор описывал события прошлого столетия — того самого периода, который в официальных учебниках Академии помпезно именовался «Золотым Веком». Это было время единоличного правления Селестии, когда Эквестрия не вела никаких войн, не расширяла свои границы и наслаждалась абсолютной, изолированной стабильностью. Учителя, а вместе с ними и священники преподносили эту эпоху как величайший триумф мудрости Принцессы Дня. ​      Но у автора был совершенно иной взгляд на эти события. ​      В легкой, шуточной и издевательски вежливой форме он разбирал каждый крупный кризис того времени, доказывая одну простую мысль: Селестия не была великим стратегом. На самом деле, как язвительно подмечал писатель, правительнице даже не нужно было сходить с трона, чтобы справляться с проблемами. Они решались сами собой по какому-то феноменально счастливому, почти абсурдному стечению обстоятельств. ​      Надвигался голод из-за неурожая на юге? «О, какая удача, что именно в тот год на плантациях случайно вывелся новый вид сверхплодоносной яблони, спасая регион от голодного бунта, пока Кантерлотский Дворец полгода обсуждал размер субсидий». ​Возникала угроза вторжения яков с севера через Луноград? «Благодари Солнце, что предводитель кланов прямо накануне вторжения подавился костью на пиру, и кланы перерезали друг друга в борьбе за власть, так и не дойдя до эквестрийских крепостей». ​Автор блестяще доказывал, что вся хваленая «божественная мудрость» заключалась лишь в одном: умении ничего не делать, дожидаться, пока проблема не исчезнет из-за чужой глупости или случайности, а затем торжественно приписать эту победу всеобъемлющему замыслу Принцессы Солнца. Золотой Век оказался веком абсолютной политической пассивности и везения. ​      Лина читала, то и дело тихо фыркая от смеха в затхлую тишину библиотечного хранилища. Теперь ей было кристально ясно, почему эта книга пылилась в библиотечном хранилище академии. Она не содержала заклинаний, способных разрушить города. Она содержала нечто куда более опасное для диктатуры — она принижала заслуги самой Селестии.       Лина перевернула хрупкую страницу, едва сдерживая смех. Глаза жадно бегали по строчкам, выхватывая очередной исторический абсурд, который для обывателей Кантерлота казался бы немыслимой ересью. ​      Автор как раз перешел к событиям на южных рубежах. Читая этот отрывок, Лина вспомнила байки старых, просоленных морем матросов в грязных портовых кабаках Лас-Пегасуса. Выпив лишнего, они понижали голос и рассказывали, как когда-то ходили под парусами у берегов маунт-элисийских островов и видели там колоссальный боевой флот гиппогрифов. В те годы в кабинетах Кантерлота шли тяжёлые разговоры: грядёт новая, кровопролитная война за контроль над спорными архипелагами у Южных Пустошей. Тогда Лина считала это просто байкой, ибо в пьяном бреду можно было что угодно рассказать. Вроде прошло какое-то время, а сейчас, в раскаленных песках, уже вовсю шла агрессивная колонизация с племенами бизонов, которые все никак не покорялись, но зато говорили на площади тогда о новых издержках на «освоение новых территорий» и обещания о том, что скоро все точно будет. ​      Но возвращаясь к теме, Кантерлот тогда замер в ужасе, ожидая разрушительного удара с моря. И что же предпринял Дворец? Дворец... просто продолжал устраивать балы и есть торты. ​      А всё потому, как едко подмечал автор, что великая армада гиппогрифов умудрилась банально потерять курс. Из-за ошибки навигаторов, что неправильно истолковали карты звезд, вся их напыщенная флотилия зашла прямо в сердце чудовищного шторма. Большую часть боевых кораблей просто разметало по скалам и пустило на дно, а жалкие остатки с позором уползли обратно к своим берегам.       ​«И в тот знаменательный день, — гласила блестящая строчка в книге, — лучезарная Принцесса Солнца, неторопливо вкушая утренний кекс, одержала свою самую сокрушительную морскую победу, пока вся Эквестрия даже не подозревала об этой проблеме». ​      Лина плотно прижала копыто ко рту, чтобы её сдавленный смех эхом не разнесся по всему хранилищу. Это было поразительно. Удивительно и до слез смешно. Вся хваленая, нерушимая безопасность Эквестрии, на которую молились миллионы пони, держалась на чьем-то географическом кретинизме и удачной погоде!       Пролистывая пожелтевшие страницы до самого конца, Лина находила всё новые и новые поводы для горькой, сардонической усмешки. ​      Автор методично, с бухгалтерской точностью препарировал миф о всемогуществе правительницы. Он справедливо отмечал, что настоящие прорывы и спасение Эквестрии в кризисные моменты — это заслуга конкретных, компетентных пони, которых Принцесса, к её чести, всё же умудрилась удачно расставить на ключевые посты. Генералы, министры, экономисты и инженеры тянули на себе всю тяжесть управления государством.       ​Но то, как это преподносили обществу, доходило до откровенного, бесстыдного абсурда.       ​Любая успешная реформа или выигранная битва немедленно приписывалась личному, всеобъемлющему гению Селестии, что вот, если бы не она, то все было бы хуже. А те самые пони, чьи имена автор скрупулезно перечислял на страницах, в качестве «величайшей награды» удостаивались лишь чести быть причислены к опаленным, и стать названиями для храмов... где паства всё равно круглосуточно молилась Люминифере. ​      Напоследок, как вишенку на торте этого театра абсурда, писатель приводил совершенно уморительный пример из дворцовой жизни. ​      Шла грандиозная подготовка к очередному Празднику Летнего Солнцестояния. Согласно просочившимся отчетам, всё шло категорически не по плану: декорации рушились, оркестр не успевал выучить партитуру, а логистика трещала по швам, от чего не доставлялись необходимые ритуальные предметы. Планировщики уже готовились к массовым увольнениям и публичному позору. Но тут во Дворец из своей резиденции величественно прибыла Селестия. И — о чудо из чудес! — внезапно выяснилось, что весь организационный комитет в панике банально ошибся в календаре ровно на один день. У них в запасе оставались целые сутки, чтобы всё исправить. ​      «И так, одним лишь своим присутствием, лучезарная владычица раздвинула сами рамки времени, даровав своим нерадивым слугам спасение», — издевательски подытоживал автор. ​      Сплошные чудеса, да и только. ​      Лина тихо хмыкнула и с мягким стуком закрыла книгу. Смех смехом, но сквозь эту сатиру проступала леденящая душу реальность. Этот безымянный автор из Золотого Века понял то, что сама Лина начала осознавать только сейчас. Дворец не нуждался в реальных чудесах или непогрешимости. Ему был нужен лишь безупречный контроль над информацией и умение вовремя присвоить себе удачное стечение обстоятельств.       Лина уже собиралась закрыть книгу, как её взгляд зацепился за форзац в самом конце. На плотной, пожелтевшей бумаге размашистым, канцелярским почерком, словно вынесенный приговор, красовалась надпись красными чернилами. ​«Оригинал. Изъят в 12:78 году. Автор признан "пони, очерняющим честь Селестии". Материал классифицирован как "вводящий в заблуждение"». При этом имя самого автора не указано, кто он, место, где обычно ставилось имя, было выжжено.       ​Единорожка задумчиво провела копытом по выцветшим красным буквам. Интересно, однако. 12:78 год. Значит, этот пони застал не самое начало правления Селестии, но жил в эпоху, когда её власть уже устоялась. И чтобы составить подобный сборник столь точных и едких «шуток», мало быть просто недовольным крестьянином или уличным зевакой. Этот пони явно крутился в самом сердце государства. Он стоял достаточно близко к кабинетам министров, чтобы видеть насквозь все эти проявления «божественных чудес» и скрупулезно отмечать каждую абсурдную случайность. ​      Именно эта пугающая осведомленность, судя по всему, и сделала его книгу «вводящей в заблуждение». Дворцу было проще назвать правду глупой шуткой и запереть в подвале, чем признать свою некомпетентность.       ​Лина с мягким стуком захлопнула крамольный фолиант. Она вернула сатирический сборник на полку и попыталась взглядом найти что-то еще, что могло бы привлечь её. ​      Среди бесконечных рядов корешков её взгляд зацепился за необычный фолиант. Это была темная, почти черная книга, закованная в изящный, узорчатый белый переплет, который резко контрастировал с мрачным фоном. ​      Розовая аура потянулась к полке. Лина притянула книгу к себе, осторожно раскрыла плотные страницы и принялась читать.       ​Текст захватил её с первых же строк. В этой книге безымянный автор излагал совершенно поразительную концепцию управления магией, которая в корне, до самого основания противоречила официальным догматам столичной церкви.       ​Согласно общепринятой риторике священников, храмовников и в частности Селестии, первополярности магии изначально имели антагонистическое, моральное начало. Свет преподносился как магия априори добрая, созидательная и священная — она просто не могла быть иной по своей природе. Тьма же клеймилась как абсолютное, извращающее зло, искажающее душу любого, кто к ней прикоснется.       ​Однако автор работы приводил совершенно иную, логичную точку зрения на первостихии.       ​В тексте утверждалось, что Свет и Тьма сами по себе абсолютно нейтральны. Они не имеют ни морали, ни воли, ни божественного замысла. Это просто инструменты, сырая энергия. И то, станет ли магия благом или проклятием, целиком и полностью зависит лишь от того, кто ею обладает и как именно распоряжается. ​      Автор приводил жесткие, отрезвляющие примеры. ​      Представьте себе маньяка-социопата, писал он. Вне зависимости от того, использует ли он в своей практике тьму или "добрый свет" в связке с другими первостихиями, итог будет одним — он применит эту силу в своих эгоистичных, жестоких или больных целях. И решает это исключительно его собственный разум, его извращенная воля, а вовсе не некое "мистическое влияние" самой стихии света, которая якобы должна была направить его на путь истинный. Инструмент не виноват в том, что попал в копыта к убийце.       ​Следом шел другой пример, выбивающий почву из-под ног любой церковной пропаганды. Автор описывал реальный увиденный им лично случай: маг, являвшийся последователем неизвестного, глубоко подпольного тёмного культа и использовавший тёмную магию, оказался единственным, кто смог остановить чуму и спасти множество жизней в глухой, забытой всеми деревне. Правда, где эта деревня была — не указано, поскольку текст обрывается.       ​Лина отметила про себя, что это интересная концепция толкования магии. Кобылка тихо хмыкнула, перелистывая последнюю плотную страницу. Как и в случае со сборником шуток, на внутренней стороне задней обложки обнаружилась казенная печать и сухая приписка, сделанная выцветшими красными чернилами: ​      «Изъято в 12:24 году. Официальная причина: ересь, прямо противоречащая фундаментальным заявлениям Люминиферы». И также было стерто имя того, кто это писал. ​      Чуть ниже каллиграфических строчек инквизитора виднелся странный, аккуратно выведенный знак. То ли личная печать автора, то ли герб, то рисунок чей-то: стилизованное мерцающее солнце, чьи лучи и сердцевина закручивались в причудливую, двухцветную спираль, неуловимо напоминающую символ баланса. Лине этот знак был совершенно не знаком и что он мог значить — она не представляла.       ​Она задумчиво закрыла книгу, поглаживая белый узорчатый переплет.       ​12:24 год. Лина быстро прикинула в уме историческую хронологию, которую им рассказывали. Прошло всего 24 года с момента, как Война Светил закончилась и началось новое летоисчисление. С Начала Времен, было стандартные описание годов, число менялось за числом, а с того времени изменилось кардинально. Сначала писались первые две цифры, означающие собственно век, затем ставилось двоеточие, и уже затем писался сам год, принадлежащий к этому веку. 12:00, заря прошлого столетия. В то время Эквестрия только-только начала отходить от шока спустя почти четверть века. После сокрушительной победы над Найтмэр Мун, её сторонников и изгнания ночной аликорницы на луну прошло не так уж много времени.       ​Общество еще не остыло от липкого страха. Именно тогда церковные догматы о "злой, порочной тьме" и "истинно благом свете" вколачивались в умы пони с большим рвением и лёгким усвоением, ибо пример есть, даже два — Дворцу нужно было идеологически оправдать абсолютную, единоличную власть Селестии и уничтожение культа Луны. ​      Эти неизвестные мыслители прошлого, чьи труды теперь просто лежали здесь за запертыми металлическими дверями, восхищали единорожку. Непонятно только вот что, написано ли было это уже во время Золотого Века, или ранее, но только к следующему веку его запретили. И Лину даже интересовало, неужто эти книги и правда здесь лежат, чтобы хоть кто-то сюда зашёл и почитал кое-какую информацию из этих работ? Не просто же так их тут хранят.       Оставив философский трактат в покое, Лина медленно двинулась дальше вдоль бесконечных, утопающих во мраке стеллажей. Она наугад вытягивала книги, пролистывала по несколько страниц и возвращала обратно, чувствуя, как внутри разгорался настоящий дух исследователя. ​      Её внимание привлек массивный том, переплетенный в грубую, ничем не украшенную кожу. Едва открыв его и пробежавшись взглядом по первым страницам, Лина замерла, а затем недоверчиво прищурилась.       ​Это была магия. Но не та, которую им преподавали в светлых аудиториях. ​На лекциях Принципиал Твайлайт Спаркл рассказывала о шести кругах, их назначении и потенциале на каждом из них. От простейшего телекинеза до сложных в исполнении массовых заклинаний, вроде управления погодой, поднятия мертвецов, волны смерти, доступные привилегированным магам. ​      Но, как оказалось, Принципиал умолчала об одной маленькой, но потрясающей детали. В официальной программе не было ни слова о седьмом круге. ​      Страницы древнего тома были полностью посвящены именно ему — наивысшему, запредельному уровню мастерства владения магией. Лина жадно вчитывалась в текст, и от перечисления заклинаний, задокументированных здесь, у неё по-настоящему холодела кровь. Это была уже не магия в привычном понимании. Это было могущество сравнимое с аликорнами, способное перекраивать саму реальность. ​      Текст приводил названия чар и имена их давно канувших в лету создателей:       Остановка самого потока времени, замораживающая мир на короткий промежуток.       Абсолютный, подавляющий чужую волю гипноз, срабатывающий от одного лишь мимолетного зрительного контакта.       Ритуалы разрушения небес, способные обрушить на вражеские армии настоящий армагеддон в виде пылающих метеоритных обломков.       Жуткие, противоестественные практики присвоения чужой жизненной силы ради бесконечного продления собственной.       Заклятия, способные насильственно вырвать дух и навечно, мучительно привязать его к определенному месту или предмету. ​      И многое, многое другое. ​      Лина судорожно перелистывала страницы, ища формулы, руны, хоть какое-то объяснение того, как к этим заклинаниям прийти. Но там не было ничего. Никаких инструкций. Только перечисление немыслимых фактов. ​      Она медленно закрыла книгу, чувствуя, как мелко дрожат копыта от осознания прочитанного. И вдруг, она поняла почему об этом умолчали. Седьмой круг — это не набор готовых формул, которые можно просто выучить по учебнику, сдав экзамен строгой комиссии. Это предел, абсолютный симбиоз с магией. Этап, достигнув которого, маг выходит за рамки любых существующих законов физики и сам становится в каком-то роде творцом. Он больше не изучает магию — он создает собственные, чудовищные по своей мощи и уникальности заклинания, прогибая мир под свою волю или наоборот разрешая проблемы мира, меняя реальность во благо окружающих.

***

      Кобылка металась от полки к полке, ища что то для себя интересное. Очередной фолиант, вытянутый Линой с затянутой паутиной полки, выглядел на удивление официально. Это была не философская работа и не сборник легенд, а сухой, монументальный свод древних законов об устройстве магических Академий и Санктуариев. ​      Вчитавшись в раздел об академических правах студентов, Лина наткнулась на архаичный, но, судя по канцелярским пометкам, до сих пор не отмененный параграф. Он гласил, что если студент категорически не согласен с решением преподавательского состава о своей неготовности покинуть стены учебного заведения, он имеет законное право инициировать так называемое «Испытание Света». ​      Это был не просто выпускной экзамен. Это была ультимативная, жестокая проверка на прочность, сообразительность и умение выживать в абсолютно безвыходных ситуациях. Самое поразительное заключалось в том, что преподаватели и даже сам принципиал не имели права отказать смельчаку, бросившему им вызов. ​      Ставки в этом соревновании были абсолютными. В случае провала студента ждала не пересдача и не отчисление — его ждала неминуемая смерть на одном из смертельно опасных заданий. Но если он выживал и успешно завершал Испытание... О, тогда победитель получал всё. Мгновенное завершение обучения со всеми регалиями, безоговорочное признание его мастерства и открытые двери в любые высшие эшелоны Эквестрии, куда бы он ни пожелал вступить.       ​Далее автор описывал порядки в санктуариях — закрытых заведениях для магов, где изучалась высшая магия с четвертого по шестой круги. Там всё было куда мрачнее и безумнее. Их аналог выпускного испытания проводился не в физическом мире, а в Лимбе. Душу испытуемого мага буквально вырывали из тела и забрасывали на нейтральный план бытия, где её подвергали чудовищным проверкам на стойкость и искушениям демонических сущностей, способных вторгаться в эту серую зону извне. Не сломаться там было важнее, чем знать формулы. ​      — Интересно... — тихо, едва слышно прошептала Лина, задумчиво прикусив губу.       ​Она уже собиралась перелистнуть страницу, чтобы изучить прецеденты, как вдруг... ​      По спине единорожки пробежал неприятный, ледяной холодок. ​      Лина резко замерла, не успев даже моргнуть. Шерстка на её загривке инстинктивно встала дыбом, а рог слабо пульсировал, готовый в любую долю секунды выплеснуть заклинание во что либо.       ​По хранилищу, где отродясь не может идти сквозняк кроме как от двери, но она была закрыта, вдруг скользнуло отчетливое дуновение прохладного ветерка. Оно прошлось по её копытам коснулось щеки, словно чье-то невидимое дыхание. ​      Это было физически невозможно. Тяжелая металлическая дверь, ведущая в общий читальный зал, была плотно закрыта и заперта. Никаких окон в этой комнате не существовало в принципе.       Лина отложила тяжелый фолиант на ближайшую полку и, стараясь ступать абсолютно бесшумно, медленно пошла на источник сквозняка. ​      Само зеркало, ещё пару часов назад казавшееся порталом в неизвестность, теперь выглядело совершенно обыденно. Потускневшее, серое стекло в массивной старинной оправе.       ​Лина подошла почти вплотную. В мутной глубине она увидела лишь саму себя — настороженную единорожку в темно-синей жилетке, с чуть растрепанной гривой и напряженно мерцающим рогом. Ничего необычного. Никаких призраков из Лимба, никаких демонов из Тартара. Но, несмотря на это статичное, нормальное отражение, Лину ни на секунду не покидало навязчивое, липкое чувство, что за ней очень пристально наблюдают. Чей-то тяжелый, немигающий и изучающий взгляд словно буравил её прямо сквозь разделяющую их стеклянную преграду. ​      Она замерла, не сводя глаз со своего двойника. Прошла минута. Вкрадчивое наблюдение продолжалось, но больше ничего не происходило. Тишину комнаты нарушало лишь её собственное дыхание. ​      Лина недовольно цокнула языком и расслабила мышцы. Ничего. Было до нелепого очевидно, что это просто старое зеркало, чья магия, если и была, то давно выветрилась. ​      Почувствовав себя немного глупо из-за собственной паранойи, она мысленно отмахнулась от зеркала и начала отворачиваться, собираясь проверить соседний стеллаж — там виднелись корешки с интересными переплётами.       ​И в этот самый момент, на самом краю периферийного зрения, реальность дрогнула. ​      Где-то в глубине серого стекла, там, где только что была пустота, стремительно мелькнул чужой силуэт. Он не был детальным, скорее напоминал высокий сгусток энергии, очерченный ярким, бирюзовым контуром. ​      Сердце пропустило болезненный удар. Лина резко, до хруста в шейных позвонках, обернулась обратно к зеркалу, инстинктивно вскидывая копыто и направляя на стекло готовое сорваться с рога боевое заклинание.       ​Но её ждало лишь очередное, теперь уже пугающее разочарование. ​      Зеркало было абсолютно обычным. Только серое стекло, пыльная рама и её собственное, слегка побледневшее лицо. Силуэт растворился за долю секунды, словно его никогда и не было, не оставив после себя ни единого следа магической активности или искажения пространства. ​      Единорожка с силой зажмурила глаза и потерла виски копытами, пытаясь успокоить бешено колотящееся о ребра сердце. Разум отказывался верить в подобные дешевые трюки, но тело реагировало чистым адреналином. Она медленно открыла глаза и тяжело выдохнула, глядя на свое отражение. ​      — Ну и жуть, — прошептала Лина в глухую пустоту библиотеки, чувствуя, как по спине снова пробежал неприятный, колючий холодок.       Тишина хранилища, которая ещё недавно казалась ей уютным убежищем от внешнего мира, теперь начала ощутимо давить на нервы. Богатое воображение тут же принялось усердно рисовать всякое. В глубоких, непроницаемых тенях между старыми стеллажами Лине то и дело чудились крадущиеся фигуры, а в едва слышном шорохе сквозняка — чужой, издевательский шепот.       ​— Что-то я здесь подзадержалась, — мрачно констатировала она, чувствуя, как паранойя медленно, но верно берет верх над исследовательским любопытством.       ​Не теряя больше ни секунды, Лина круто развернулась, и быстро, почти срываясь на рысь, зацокала копытами по каменному полу в сторону выхода. Оказавшись у тяжелой металлической двери, она потянула ручку на себя, буквально выскользнула в привычный, безопасный читальный зал, и с нескрываемым облегчением захлопнула за собой створку. В замочной скважине тихо щелкнул механизм, надежно отрезая её от запретных тайн, жутких теней и призраков прошлого. ​      Единорожка тяжело выдохнула, прислонившись спиной к прохладному металлу, и подняла голову.       ​Она удивленно моргнула. Сквозь высокие витражные окна библиотеки в зал пробивались густые, багрово-золотые лучи закатного солнца, раскрашивая пустые ряды столов в теплые, вечерние тона. Выходит, она просидела в этой комнате несколько часов кряду, напрочь потеряв счет времени, пока остальной Кантерлот продолжал праздновать. ​      Внезапно на Лину навалилась колоссальная усталость. Все события этого дня — письма Мириам, разрушительное осознание собственной ошибки, сатира на Принцессу Дня, пугающие заклинания и это демоны его забери зеркало — спрессовались в один тяжелый ком, давящий на виски. ​      Ей нужно... выпить. Да. Определенно выпить. И желательно чего-нибудь куда более крепкого, чем разбавленный столичный сидр.       ​Перед мысленным взором тут же всплыла шумная, прокуренная, пахнущая дешевым элем таверна. Если ей повезет, Лаки Коин сейчас крутится где-то там. Лина очень на это надеялась. Сейчас ей просто жизненно необходимо было упасть на кривой деревянный стул, заказать кружку пойла и послушать его байки. ​      Этот авантюрист умел рассказывать свои небылицы часами, размахивая копытами и вплетая в повествование такие нелепые, абсурдные подробности, что слушать его можно было бесконечно. И именно этот простой, приземленный треп был сейчас лучшим лекарством. Идеальным якорем, способным удержать её в реальности и заставить выкинуть из головы накопившиеся мысли. ​      Поправив свою жилетку, она пошла к себе в комнату, где хотела надеть на свои плечи меховую накидку и отправиться гулять.

***

      Цокая копытами по извилистым, мощеным улицам сияющей столицы, Лина плотнее куталась в накидку, прячась от вечерней прохлады.       ​В голове всё ещё упрямо крутились строчки из запрещённых книг. Пока копыта отмеряли дорогу до знакомой таверны, её разум пытался проанализировать увиденное. Насколько вообще было целесообразно держать такие книги взаперти от чужих глаз? С точки зрения дворца — абсолютно. Но с точки зрения здравого смысла...       ​История с армадой гиппогрифов, сгинувшей в случайном шторме, была правдой. Лина сама слышала эти байки от старых морских волков на причалах Лас-Пегасуса. Значит, безымянный сатирик не выдумывал факты, а лишь давал им иную, неудобную трактовку. Но как быть со всем остальным? Автор ведь препарировал события целого полувека. На пятьдесят лет беспрерывного везения, удачно подавившихся предводителей и вовремя выведенных сортов яблок случайности не спишешь. Это была целая система сокрытия фактов, выставляющая «Золотой Век» как гигантский мыльный пузырь, который держался лишь на чужом профессионализме, успешно присвоенном короной.       ​Толпе нужны идеальные, всевидящие божества на троне, а не правители, которым просто исторически везет. Стоит обывателям прочесть нечто подобное, и слепая вера рухнет. ​      Лина криво усмехнулась в темноту улицы. Что ж, библиотечное хранилище оказалась настоящей золотой жилой. Там скрывались ответы на вопросы, которые не всем студентам предлагали читать. Возможно, она ещё вернётся туда и почитает ещё чего-нибудь, но нужно подгадать время, когда никого не будет вновь.       ​В нос ударил резкий, терпкий, но приятный запах крепкого виски.       ​Впереди, в тусклом свете уличного фонаря, показалась покосившаяся, уныло поскрипывающая на ветру вывеска. На потемневшем дереве был грубо намалеван профиль пони, у которого не хватало одного крыла. Таверна «Бескрылый пегас». Идеальное место для тех, кому не повезло.       ​Из-за приоткрытой, исцарапанной двери вырывались полосы теплого желтого света, гул десятков нетрезвых голосов, звон бьющейся посуды и раскатистый смех. Лина с облегчением выдохнула. Вся тяжесть этого безумного дня — от писем Мириам до жутких подробностей из хранилища— начала отступать на задний план. Лина уже занесла копыто, чтобы толкнуть тяжелую, исцарапанную дверь «Бескрылого пегаса», как та вдруг с треском распахнулась сама по себе.       ​Единорожка не успела среагировать. Мощный, болезненный удар в плечо едва не сбил её с копыт. Она отшатнулась, тихо зашипев сквозь зубы, и подняла злой взгляд. Перед ней стояла пегаска с бирюзовой шерсткой и растрепанной желто-оранжевой гривой. Лина её не знала, но память мгновенно подкинула образ с того самого злополучного зимнего приема в канун Дня Согревающего Очага — эта кобыла заливалась там алкоголем и поносила выступления Вондерболтов.       ​Пегаска презрительно фыркнула, смахнув пылинку с плеча.       — Смотреть надо, куда идешь, тупорогая, — бросила она с нескрываемым раздражением и, даже не извинившись, спешно зашагала прочь по мощеной улице, растворяясь в вечерних тенях. ​      Лина наградила её спину уничтожающим взглядом.       — Меньше думай своей жопой и может тогда перестанешь сшибать пони, — пробурчала она себе под нос, потирая ушибленное плечо. ​      Раздраженно выдохнув, Лина наконец шагнула в прокуренный зал таверны. Здесь стоял привычный гвалт, но её взгляд мгновенно выхватил из толпы знакомую фигуру. Лаки Коин стоял у дальнего столика, но он не пил и не травил байки. Он лихорадочно, резкими движениями запихивал какие-то свертки в свои походные сумки.       ​Заметив Лину, наемник на секунду замер. Он оторвался от своих сумок, а в глазах мелькнуло что-то странное — смесь облегчения и сожаления.       ​Лина подошла ближе, игнорируя пьяные крики за соседним столом.       — В чем дело? — коротко спросила она, кивнув на полусобранные вещи. — Ты выглядишь так, будто за тобой гонится весь королевский гарнизон. ​      Лаки криво, безрадостно усмехнулся и продолжил складывать вещи.       — Почти угадала, малая. Через третьи лица мне тут... шепнули, — он понизил голос, — что мои «услуги», которые я здесь оказывал, больше не требуются. Контракт закрыт в одностороннем порядке, и мне настоятельно рекомендовали исчезнуть из города. Желательно ещё вчера. ​      Лина нахмурилась.       — Что еще за услуги? Что такого ты натворил, что тебя гонят из Кантерлота?       ​Жеребец тяжело вздохнул, перекинув сумки через спину.       — Хороший исполнитель обычно не рассказывает детали своих заказов. Ни до, ни после, — глухо ответил он.       ​Лина отвела взгляд. Внутри шевельнулось неприятное, сосущее чувство вины. Она была ходячим магнитом для неприятностей, и если уж Лаки приходилось бежать...       — Это из-за той попойки вчера? — тихо спросила она. ​      Лаки остановился. Он подошел к ней почти вплотную, положил тяжелое копыто ей на плечо и заглянул прямо в глаза.       — Эй. Не накручивай себя, — твердо сказал он. — Тебе не следует думать, что ты в этом виновата. Мои дела — это мои дела. Ты тут абсолютно ни при чем. Поняла? ​      Они вместе вышли из душной таверны на прохладную улицу. Из подворотни бесшумно вынырнул какой-то незнакомый, крепкий жеребец в болотном цвета плаще. Лаки молча снял сумки и, зажав ремень в зубах, передал их ему. Незнакомец коротко кивнул, подхватил ношу и так же бесшумно растворился в темноте переулка, словно его и не было.       ​Лина поежилась от вечернего ветра. Этот день окончательно сводил её с ума.       — Задам прямой вопрос, — она посмотрела на Лаки в упор, сложив копыта на груди. — Это как-то связано с тем пожаром в Храме Луны? ​      Наемник тяжело вздохнул. Он медленно повернул голову и посмотрел вдаль, туда, где над черепичными крышами возвышались сияющие шпили Кантерлотского Дворца. Его взгляд был долгим, многозначительным и пугающе мрачным.       ​Наконец он пожал плечами.       — Нет. Не связано, — произнес он, но тон его голоса говорил об обратном. — Но прямо сейчас находиться здесь... в этом городе... для такого, как я, опаснее всего. И я не собираюсь ждать, пока огонь доберется до моего хвоста.       ​Лина глубоко вздохнула. Вся его обычная шутливая бравада испарилась. Он был абсолютно серьезен. Политические интриги столицы начали вращаться, и Лаки благоразумно решил не попадать между ними. ​      — Куда ты теперь направишься? — спросила она, чувствуя, как в груди снова нарастает тоскливая пустота. Сначала Мириам, теперь Лаки. Кантерлот отбирал у неё последних близких пони.       ​— Попытаю счастья на Процветающем Востоке, — Лаки попытался выдавить свою фирменную ухмылку, хотя вышло натянуто. — Вся эта хрень, что сейчас творится в центральных регионах — пожары храмов, дворцовые игры, — тамошних пони вообще не касается. У них свои заботы, свои деньги. К тому же, мне всегда хотелось посмотреть, как они там живут. Говорят, контракты там жирные. И народец попроще.       ​Лина смотрела на него пару секунд. Она сделала шаг вперед и крепко, искренне обняла наемника, уткнувшись носом в его шею.       ​Лаки замер. Он стоял столбом, вытаращив глаза в темноту улицы, совершенно не зная, как реагировать на подобное проявление чувств от язвительной единорожки. ​      Когда Лина отпустила его и отступила на шаг, пряча неловкий блеск в глазах, жеребец моргнул, прочистил горло и хрипло выдал:       — Ну... это было неожиданно.       Немного помявшись на улице после этого внезапного порыва нежности, Лина молча направилась к выставленным у таверны грубо сколоченным столикам. Присев за один из них, она оперлась подбородком на копыта и принялась просто наблюдать за тем, как багровое закатное солнце медленно тонет за крышами Кантерлота.       ​Лаки, немного поколебавшись, подошел и тяжело опустился на скамью напротив. Повисла неловкая пауза. Наемник явно не знал, как заново начать диалог после таких проводов, но тишину нужно было как-то разбить. ​      — Да уж... — он почесал затылок, решив зайти с козырей. — А помнишь нашу недавнюю попойку здесь? Когда хороводы водили?       ​Лина тут же вынырнула из своих мыслей, и на её мордочке расплылась ехидная усмешка.       — О, еще бы. Особенно я не ожидала увидеть тебя тогда в одной из верхних комнат... и далеко не в одиночестве.       ​Жеребец густо хохотнул, ничуть не смутившись.       — А нехрен было подсматривать, мелочь! Меньше суй свой нос в то, что делают пони постарше, и спать будешь крепче, — парировал он, стукнув копытом по столу. ​      Они оба искренне поржали с этого воспоминания, стряхивая с себя остатки тоски. Лаки, заметив, что Лина наконец-то выдохнула и расслабила плечи, посерьезнел. ​      — Слушай, — начал он, глядя на неё уже без привычной насмешки. — Когда закончишь свою академию... если, конечно, закончишь, учитывая твои терки... постарайся устроиться где-нибудь независимо. Подальше от Дворца, от их интриг и всего этого дерьма. Найди свое место.       ​Лина горько, скептически усмехнулась, переведя взгляд на сияющие вдали шпили.       — Свое место? Лаки, ты сам-то в это веришь? Разве в этом городе, да и во всей Эквестрии, есть хоть что-то «свое»? Здесь все игроки давно установлены, дебюты разыграны на века, а правила меняют прямо во время игры. Куда бы ты ни пошел, над тобой всегда будет стоять кто-то из высокой башни. Ты и сам говорил, что в других городах ситуация не лучше.       ​— Может, и так, — не стал спорить наемник. — Но мир не состоит из одних только ублюдков с титулами и их ручных псов. Даже какой-нибудь простой, забитый бумагами чинуша в провинции может оказаться нормальным добряком. Да, его может никто не знать, его могут чернить и смешивать с грязью из-за просчетов его же проворовавшихся коллег по ремеслу. Но такие пони есть. И они делают свою работу. Главное — найти правильных пони, Лина.       ​Единорожка задумчиво посмотрела на него. В его словах была уличная, выстраданная мудрость.       — Может быть... — тихо кивнула она. — Надеюсь, ещё увидимся, Лаки. ​      Она уже собиралась встать, как вдруг из вечерних теней переулка бесшумно выскользнули две фигуры. Это были кобылы, закутанные в темно-синие, расшитые серебром плащи. Жрицы Луны. Те самые, чей храм обратился в пепел. ​      Они подошли к столику и слегка склонили головы.       — Наш транспорт готов. Пора выдвигаться, — тихо произнесла одна из них.       ​Лина несколько секунд переводила взгляд с мрачных, одухотворенных жриц на прожженного наемника, а затем просто не выдержала. Она тихо фыркнула и откровенно захихикала, уткнувшись в столешницу. Контраст был слишком абсурдным.       ​Лаки утвердительно кивнул жрицам, затем метнул в сторону единорожки убийственный взгляд.       — Меня попросили их сопроводить до Мейнхеттана. Оплаченный эскорт, ясно? И нечего тут смеяться, как идиотке! — прорычал он.       ​— Хорошо-хорошо, как скажешь, воин дорог, — Лина прикрыла рот копытом, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех.       ​Она подняла копыто и махнула ему напоследок. ​      Лаки Коин посмотрел на неё, покачал головой и, впервые на её памяти, тепло и абсолютно искренне улыбнулся. Затем он развернулся и, сопровождаемый жрицами ночи, зашагал прочь по темнеющей улице, навстречу своему Процветающему Востоку. Сама же Лина подозвала официанта и заказала себе еды, чтобы перекусить.

***

      Лина сама не заметила, как провалилась в тяжелую, мутную дрему прямо за грубо сколоченным уличным столиком после сытной еды.       ​Она очнулась от нарастающего гула и тревожных, взбудораженных перешептываний, которые настойчиво пробивались сквозь пелену сна. Единорожка медленно открыла глаза и попыталась поднять голову. Щека немилосердно ныла от долгого контакта с жестким, неровным деревом столешницы. Попытавшись встать, Лина с досадой обнаружила, что всё тело затекло и протестующе ломит от того, что она так долго просидела в скрюченной позе.       ​Пришлось остановиться и потратить пару минут на то, чтобы со стоном размять занемевшие мышцы спины и похрустеть шеей, прежде чем окружающая реальность окончательно обрела резкость.       ​Только сейчас она заметила, что улица перед таверной изменилась. Там, где еще недавно шатались одинокие пьянчуги, собиралась большая толпа, что двигалась в сторону площади. Они тянули шеи, толкались и чего-то напряженно перешептывались, глядя в одну сторону.       ​Любопытство, как всегда, взяло верх над осторожностью. Лина вклинилась в море пони и, активно работая плечами, принялась протискиваться вперед.       ​Оказавшись в близких рядах, она замерла, и в ту же секунду к ней пришло кристально ясное осознание: это была определенно плохая идея. Лезть в самое пекло, привлекая к себе внимание, чтобы увидеть Её. Отступить было поздно, ибо толпа уже сжала ряды и выйти из неё было невозможно. ​В центре улицы, окруженная почтительным и испуганным расстоянием, возвышалась сама Селестия.       ​Взгляд Лины мгновенно зацепился за свиту правительницы. Там, где по протоколу привычно должны были стоять двое закованных в сияющее золото единорогов из личной охранения возвышалась фестралка.       ​Солариэль.       ​Лина прекрасно знала её. Эта ночная пони была из тех, кто принимал экзамены у части студентов в академии. Правда сейчас что-то поменялось, помимо того, что её наряд был откровенно устрашающим — тяжелые, потускневшие, словно впитавшие в себя сотни битв доспехи, лишенные какого-либо столичного лоска. Солариэль стояла абсолютно неподвижно, её перепончатые крылья были плотно сложены за спиной, а в холодных, мертвенно-зеленых глазах читалось абсолютное, леденящее душу безразличие ко всему живому вокруг. ​      Толпа продолжала взволнованно гудеть.       ​И вот, Селестия плавно, с невыносимо величественным достоинством приподняла переднее копыто.       ​В этом движении не было ни угрозы, ни резкости, но эффект оказался поразительным. Словно по мгновению, толпа, секунду назад трещавшая сотнями голосов, поперхнулась словами. Волна молчания прокатилась по улице, и площадь столицы мгновенно погрузилась в благоговейную, звенящую тишину, в которой было слышно лишь завывание вечернего ветра.       — Приветствую вас, мои маленькие пони, — голос Селестии был мягким, бархатистым, но он разносился над затихшей площадью так ясно, словно Принцесса стояла у самого уха каждого присутствующего.       ​Она обвела толпу теплым, материнским взглядом, прежде чем её лицо приобрело оттенок скорбной серьезности. ​      — Все вы помните тот страшный момент в канун Дня Согревающего Очага. Группа обезумевших фанатиков предала огню храм младшей религии, — Селестия тяжело вздохнула. — Это было ужасное, варварское событие, приведшее к невинным смертям жриц гармонизированной веры, тех, кто уже принял свет и мир. Да, убийство той группы фанатиков, последовавшее за этим, свершилось без суда и должных разбирательств. Но я хочу, чтобы каждый из вас усвоил: их смерть не оправдывает их деяний. Никто не смеет прикрываться моим именем, чтобы творить беспорядок, сеять хаос и убивать кого вздумается, оправдывая это «чистыми намерениями».       ​Толпа затаила дыхание, внимая каждому слову. Лина нахмурилась, вслушиваясь в речь. Селестия изящно открестилась от радикалов, одновременно взяв ситуацию под свой полный, непререкаемый контроль.       ​— Поэтому с сегодняшнего дня, — голос Принцессы вновь обрел звонкую твердость, — я объявляю: если кто-то из вас действительно хочет служить мне, если вы искренне желаете помочь Эквестрии и доказать свою преданность делом, вы можете обратиться к Солариэль. Она — мое доверенное лицо, как и другие пони, что заведуют другими организациями. ​      Принцесса Солнца сделала легкий жест копытом в сторону мрачной фестралки.       ​— Я хочу напомнить всем вам, — продолжила Селестия, и в её голосе зазвучали величественные, гипнотические нотки. — Те чудеса исцеления, та сила, которой владеет ваша Принцесса, та мощь, что способна в мгновение ока развеять целое пожарище... эта сила доступна не только мне. Она доступна тем, кто верит в меня.       ​Селестия медленно повернула голову и едва заметно кивнула фестралке.       ​То, что произошло дальше, заставило Лину содрогнуться, а толпу — в ужасе ахнуть. ​      Солариэль, не издав ни звука, шагнула к ближайшей жаровне, освещавшей площадь. С абсолютно непроницаемым лицом, в ее глазах которой не дрогнул ни один мускул, она расправила свое кожистое крыло и... сунула его прямо в ревущее пламя. ​      Воздух мгновенно наполнился тошнотворным запахом паленой плоти. Огонь жадно лизал тонкую перепонку, обугливая её дочерна. Это была жуткая, неестественная сцена. Фестралка терпела жгучую, невыносимую боль, не издав даже стона, лишь её челюсти плотно сжались. ​      Спустя, казалось, целую вечность, она медленно вытащила изуродованное, дымящееся крыло из огня. А затем магия фестралки — или то, что напоминало магию — вспыхнула с новой силой.       ​Лина инстинктивно перевела взгляд на Селестию. Она ожидала увидеть сияние её огромного аликорньего рога, передающего энергию слуге. Но нет. Рог Принцессы был абсолютно неактивен. От неё не исходило ни единой искры магии. ​Магия струилась из самой Солариэль. Тусклый, серебристый свет окутал обожженную конечность. Прямо на глазах изумленной толпы страшный ожог буквально стирался из реальности. Мертвая плоть отпадала, уступая место новой, гладкой коже, пока крыло не приняло свой прежний, абсолютно невредимый облик.       ​Чудо свершилось. ​      — Вера в меня и свершение дел во имя меня — это не просто карьерная лестница, — голос Селестии вновь накрыл площадь, пока толпа ошеломленно пялилась на исцеленное крыло ночной пони. — Это мой личный подарок каждому из вас. Сила, которую вы можете обрести. ​      На секунду повисла мертвая тишина, а затем площадь взорвалась.       ​Толпа ревела. Пони кричали от восторга, их лица исказились в экстазе слепого, абсолютного обожания. Они тянули копыта к Селестии, ослепленные продемонстрированным «чудом», готовые хоть сейчас вступить, неважно, будь это Королевская Армия, Инквизиториум, Погодный патруль, Королевская почта, Городская Гвардия или Ордена, чтобы получить хоть каплю этой силы. ​      Лина стояла в этом беснующемся море восторженных пони, чувствуя, как холодный пот катится по спине.       Дождавшись, пока восторженный гул толпы немного стихнет, Селестия вновь заговорила. Её ослепительная, мягкая улыбка никуда не исчезла, но теперь в голосе зазвучали стальные, непререкаемые нотки монарха, принимающего тяжелые, но необходимые решения ради блага своих детей. ​      — Однако внутренний мир требует не только веры, но и сильного копыта там, где процветает слабость, — произнесла Принцесса. — С глубоким прискорбием я наблюдала за тем, как правительство Лас-Пегасуса оказалось неспособно защитить экспедиционные силы наших паломников на юге нашего королевства. Совет Десяти, в чьи копыта была вверена судьба региона, не оправдал моих ожиданий. Они не смогли обеспечить доблестный орден Опаленного Скорпиона новыми ресурсами, позволив племенным дикарям из пустошей безнаказанно проливать кровь наших пони.       ​Лина резко вскинула голову. Лас-Пегасус. Это же её родной город. И сейчас, одним изящным словесным росчерком, Селестия буквально уничтожала их авторитет перед всей Эквестрией.       ​— Поэтому, — властно продолжила Селестия, — я объявляю, что отныне Лас-Пегасус переходит под прямое управление короны. Из столицы уже отправлен новый мэр — миссис Харшвини. Она примет всю полноту власти у несостоявшегося Совета Десяти и наведет там порядок. Кроме того, на юг прямо сейчас выдвигаются значительные силы еще троих орденов. Королевская Армия останется защищать наши границы, но верные солнцу братья и сестры сами усмирят те племена, что посмели отвергнуть нашу гармонию! ​      По площади прокатился гул сурового одобрения. Пони вокруг удовлетворенно кивали. Для них это звучало как долгожданное спасение. Наконец-то в этой изматывающей, вялотекущей колонизации на юге, где бизоны на протяжении полугода сопротивлялись ассимиляции, кто-то начал действовать решительно! Никто из ликующей толпы даже не задумался о том, насколько гениален был этот ход Кантерлотского Дворца: Селестия чужими копытами — силами религиозных воинов новых орденов, что направила туда принцесса, когда как сама она оставалась здесь.       Вот речь Селестии, выдержанная в её фирменном стиле: внешне бесконечно мягкая, материнская и всепрощающая, но при этом также безгранично втягивающая в себя своими речами. ​      — Помимо этого... — голос Принцессы Солнца зазвучал тише, наполнившись глубокой, звенящей печалью, от которой у многих в толпе невольно сжалось сердце. Она грациозно опустила голову, словно тяжесть всего мира на мгновение легла на её плеч. — Столько времени Эквестрия несла на себе глубокий шрам. Шрам древнего раскола, оставивший наших братьев и сестер, фестралов, во мраке заблуждений.       ​Она медленно обвела толпу сияющими глазами, устанавливая зрительный контакт, казалось, с каждым пони на площади.       ​— Мы привыкли отворачиваться от них. Мы привыкли бояться их клыков, их кожистых крыльев и того холода, что они несут с собой. И неспроста, есть за что, — Селестия покачала головой, и в её голосе зазвучала непререкаемая уверенность. — Но разве жизнь в вечной тени — это природа? Разве первобытная жестокость, изоляция и отказ от тепла — это то, чего заслуживают пони? Нет. Это не природа, мои верные подданные. Это недуг. Древнее, передающееся из поколения в поколение проклятие той самой Тьмы, которую мы однажды уже победили. Принцесса расправила свои белоснежные крылья, и от них казалось повеяло физически ощутимым теплом. ​      — И сегодня я стою перед вами, чтобы принести величайшую весть. Я объявляю о полном прощении тех, кто принял нашу веру. Солнцу подвластно всё. Там, в холодных улицах Сильвернаша, сотни фестралов впервые осознали свою слепоту. Они устали от тяжкого бремени и грехов своих предков. Они воззвали к нам в тот час, когда болезнь напала на них.       ​На лице Селестии расцвела улыбка абсолютной, торжествующей любви.       ​— Моя магия коснулась их, и свершилось чудо. Недуг, отравлявший их тела, отступил! Это не просто исцеление тела, это очищение самого их естества. Они принимают помощь добровольно, со слезами благодарности на глазах, сбрасывая с себя оковы своего мрачного прошлого!       ​Она сделала паузу, позволяя словам осесть в умах толпы, а затем её голос зазвенел, как призывный колокол. ​      — Поэтому я обращаюсь к каждому из вас! Когда вы увидите как фестралы войдут в наши города, когда они ступят на улицы Кантерлота, городов Солнечного круга, Мейнхеттена, Балтимейра, или Лас-Пегасуса — не отворачивайтесь от них! Не смотрите на них с подозрением. Они раскаялись. Они — живое доказательство того, что ни одна душа не потеряна навсегда, если она готова преклонить колени перед истиной. Примите их как своих братьев и сестёр, ибо они больше не таят в себе угрозы.       Лина не могла в такое поверить стараясь до конца понять логику последней. Однако словно предчувствуя вопросы, Селестия не закончила.       ​— Хочу также сказать, мои маленькие пони. Эпоха разрозненности подошла к концу. Столкнувшись с тьмой, мы больше не можем позволить себе роскошь сомнений и разделения. Я объявляю о немедленной интеграции всех малых религиозных объединений, святилищ и культов, вне зависимости от их прошлых заслуг, недавних или древности. Отныне Аурикт о синкретизме и мирном сосуществовании со слабыми верованиями — отменяется!       ​Слова упали на толпу, как удары тяжелого колокола. ​      — Есть лишь одна вера. Все прочие верования обязаны подчиниться и влиться в единую гармонию под началом солнца, либо будут признаны ересью, несущей угрозу королевству!       ​Селестия раскинула крылья, и лучи закатного солнца, казалось, послушно сфокусировались прямо на ней, создавая ослепительный, божественный нимб. ​      Толпа разразилась оглушительными, фанатичными овациями. Пони кричали до хрипоты, топали копытами. В их глазах не было страха ни перед чем, лишь радость. Они видели лишь то, что им хотели показать: всемогущую, любящую принцессу, которая не забывает о них ни здесь, ни на далеком Юге. Она думала обо всей Эквестрии.       ​Лина стояла, вжавшись в глухую стену таверны, чтобы её не растоптала беснующаяся в религиозном экстазе толпа. Её сердце колотилось где-то в горле.       Селестия, не теряя своей ослепительной, безмятежной улыбки, продолжала плести свою безупречную паутину. ​      Наконец, Селестия затронула самую болезненную тему последних дней. ​      — И последнее. Это касается сгоревшего Храма Луны... — её голос дрогнул выверенной печалью, которая тут же сменилась созидательным энтузиазмом. — Он будет восстановлен! Однако, в связи с катастрофическими, непоправимыми повреждениями конструкций, он будет полностью переделан. Мы возведем новое здание, и оно будет даже лучше, светлее и величественнее, чем прежде! ​      Толпа вновь разразилась бурными, радостными криками. Пони ликовали, искренне веря в щедрость своей правительницы. ​      Лина же, смотря на это, пускай и улыбалась со всеми, восприняла это иначе. Она прекрасно понимала, что означает это «лучше, чем прежде». Храм Луны не восстановят в его привычном виде. На его пепелище возведут ещё один монументальный храм, посвящённый Селестии, возможно, оставив пару ночных витражей в качестве утешения, что когда-то там не все из них были бездумно преданы Найтмер Мун, чтобы окончательно стереть память о независимой вере фестралов. Ассимиляция завершалась.       ​Закончив свою речь, Селестия милостиво и грациозно поклонилась своим беснующимся в восторге подданным. Затем она плавно развернулась и направилась прочь с площади в сторону ворот своего Дворца. ​      Золотые накопытники Принцессы мерно, тяжело стучали по брусчатке. За ней, чеканя шаг, следовала личная охрана в сияющих доспехах. А по правое копыто, словно живая тень, бесшумно скользила фестралка с невредимым крылом.       ​Толпа начала медленно расходиться, возбужденно переваривая услышанное, делясь восторгом и обсуждая грядущие великие перемены. ​      Только Лина еще долго, не мигая, смотрела в ту сторону, куда удалилась процессия, будучи не в силах поверить в то, чему только что стала свидетельницей. ​      Золотой Век, о котором так насмешливо писали в запрещенных книгах, закончился у неё на глазах.       Лина судорожно сглотнула вставший поперек горла тугой, сухой ком. Воздух на площади внезапно показался ей невыносимо душным, пропитанным эйфорией, от которой к горлу подкатывала тошнота. Всего этого было слишком много. Слишком много для одного вечера. ​      Ей нужно было уйти. Прямо сейчас.       ​Она опустила голову и начала спешно уходить, подальше от рядом стоящих пони, что обсуждали происходящее. ​      И вдруг, почти выбравшись на свободную улицу, она спиной почувствовала этот взгляд. Тяжелый, цепкий, абсолютно осознанный. Лина резко обернулась, инстинктивно напрягая копыта для броска, и замерла.       ​В нескольких десятках шагов от неё, у кромки теней, стояла фестралка. Не закованная в броню Солариэль, и хвала Селестии, а другая. Лина не знала её имени, но память мгновенно подкинула тот рассвет. Это была та самая кобыла — стражница из Городской Гвардии, которая не так давно поймала её во время незаконной вылазки, когда Лина возвращалась в академию через канализацию. Та самая, что тогда по совершенно непонятной причине опустила оружие и позволила ей уйти.       ​Их взгляды встретились.       ​Лина внутренне подобралась, ожидая чего угодно, но реакция фестралки выбила у неё почву из-под копыт.       ​Фестралка вдруг совершенно искренне, мило улыбнулась ей сквозь толпу и... заговорщицки подмигнула. В этом жесте не было угрозы, но в контексте происходящего на площади он выглядел до одури неуместным и пугающим.       ​Что это значило? Она знает, что Лина всё видела? Она смеется над ней? Или это был знак какой-то извращенной солидарности? ​      Разум единорожки отказался обрабатывать еще и эту переменную. Не пытаясь разгадать значение этого странного знака, Лина круто развернулась и, перейдя на нервную, торопливую рысь, буквально сбежала с площади, растворяясь в спасительном одиночестве. ​      Пока её копыта машинально отмеряли дорогу обратно в относительную безопасность каменных стен академии, Лина изо всех сил пыталась обмозговать всё, что обрушилось на неё за последние сутки. ​      Шестеренки в голове бешено крутились, складывая разрозненные, безумные фрагменты в одну ужасающую душу картину.       ​Сначала сгоревший Храм Луны в канун Согревающего Очага. Жертва, принесенная фанатиками солнца, которых Дворец публично осудил, но чьими плодами немедленно воспользовался.       Затем библиотечное хранилище с книгами. Тот безымянный автор был прав: Селестия никогда не упускала возможности превратить чужую ошибку или катастрофу в триумф собственной власти.       Смена правительства Лас-Пегасуса в прямое управление под предлогом защиты от бизонов.       Уничтожение мелких культов и конец синкретизма. ​      Дворец закручивал гайки. Золотой Век безмятежности, уступал место эпохе открытого, сияющего абсолютизма. Эквестрию пережевывали и выплевывали в новой, идеально ровной форме, где не было места ни хаосу, ни теням, ни инакомыслию. ​      Лина плотнее закуталась в свою накидку, дрожа то ли от ночного холода, то ли от осознания собственной ничтожности в этой большой игре. Она была всего лишь песчинкой, случайно заглянувшей за кулисы театра, где Принцесса Солнца как раз переписывала сценарий мироздания.

***

      Она стояла на перепутье. Физически и духовно. ​      Копыта сами принесли её к разрушенному Храму Луны. Несмотря на поздний час, жеребцы работали не покладая копыт: десятки рабочих под светом магических фонарей возводили густые строительные леса вокруг обгоревшего остова, и то потихоньку некоторые из них расходились на отдых. Селестия не бросала слов на ветер — перестройка, стирающая прошлое, уже началась.       ​Лина подняла голову. Её взгляд заскользил выше, туда, где на острых, как иглы, шпилях Кантерлотского Дворца застыли последние, кроваво-красные отблески заката. Дворец нависал над городом, словно гигантский хищник, притворившийся прекрасным лебедем. ​      Как же ей сейчас не хватало Спектрума.       ​Она бы всё отдала за то, чтобы он оказался рядом. Чтобы он выслушал все то, что рассказала Селестия, что узнала сама Лина и страха перед новой Эквестрией. Что бы он ей посоветовал?       ​В голове настойчиво билась мысль о побеге. Бросить всё. Закончить эти игры в студентку, забрать свои скудные сбережения и рвануть вслед за Лаки Коином на Процветающий Восток вместе со Спектрумом. Говорят, там всё ещё свободно. Там балом правят контракты и звонкая монета, а не религиозный экстаз. Почему бы и нет? ​      Лина медленно повернула голову в сторону открытых ворот Сильвернаша. Карантин, так долго душивший этот район, наконец-то сняли — присутствие самой Принцессы Селестии в столице теперь гарантировало абсолютный, хоть и искусственный, порядок. Путь был свободен. Сделай шаг, смешайся с утренними караванами, и Кантерлот останется лишь дурным сном. ​      Она сделала неуверенный шаг навстречу прохладному ветру, тянущему из-за городских стен. Но... тут же замерла.       ​Сжав зубы, Лина опустила взгляд на свои копыта. Если она уйдет сейчас, чего она добьется? Она снова станет никем. В очередной раз станет аутсайдершей, бегущей от проблем в чужие, незнакомые земли. Она уйдет, даже не осилив и половины того потенциала, который в ней был. А ведь здесь, среди слепых и верных, у неё уже появились связи. Её знали. Она получила доступ к знаниям, о которых можно было догадываться и это был не предел.       ​— И если я не смогу защитить Спектрума... — эта мысль ударила её под дых, заставив болезненно поморщиться. ​      Мир вокруг стремительно менялся и как она встретит его, если сбежит? С уличными фокусами и парой выученных теорем? ​      Нет. Так дело не пойдет. ​      Хватит. Она устала бегать от проблем, прятаться от вышестоящих пони и поджимать хвост при виде стражи. Если для того, чтобы выжить и защитить тех, кто ей дорог, нужна сила — она её получит. И если ради этой силы ей придется пойти на сделку с совестью и пойти на поклон к самой Селестии... она сделает это. Она будет улыбаться, кивать и славить Селестию вместе со всеми, если это останется её единственным шансом. ​      ​А когда она закончит обучение... вот тогда она станет по-настоящему свободной. Свободной и смертоносной.       ​В глазах единорожки погасли сомнения, уступая место холодной решимости. Лина в последний раз посмотрела на темнеющие ворота, ведущие в Сильвернаш, затем круто развернулась на копытах. Плотнее поправив воротник своей меховой накидки, она чеканным шагом направилась вверх по улицам, обратно в​ академию.