Последний полет Гармонии

Милосердие — это роскошь мирного времени. Когда в фундаменте твоего дома заводится гниль, мудрый правитель не закрашивает трещины; он сносит стены, даже если под обломками окажутся те, кто клялся ему в верности.

Люминефера Эквестрии, Селестия.

      Тьма была абсолютной. Ни пола под копытами, ни неба над головой — лишь бесконечная, звенящая пустота, в которой Лина висела, словно немая, бесплотная зрительница. Здесь не было ни тепла, ни холода… только ощущение, что само пространство медленно сжимается вокруг неё, словно бутылочное горло.       Внезапно тишину разорвал хор.       Голоса — глубокие, торжественные, многократно усиленные необычным эхом — накатывали со всех сторон сразу. Они пели на староэквестрийском наречии, что Лина в прошлом слышала лишь у храмов посвященных Луне, но здесь они звучали как приговор. Жёсткие, режущие согласные и тягучие, скорбные гласные сливались в один гипнотический, пульсирующий ритм, от которого у Лины начинало ломить виски.       — Re-gi-na Noc-tur-na… Mater et Aislingwen… Exsurge… Exsurge… Exsurge…       Слова врезались в разум, хотя Лина не понимала их смысла. Но она чувствовала — это не просто песнопение. Это был призыв. Молитва. Требование.       Хор становился всё громче, всё яростнее. Голоса множились, накладывались друг на друга, пока не превратились в единый, вибрирующий рёв. А затем из абсолютной тьмы подул холодный ветер — не просто ледяной, а мёртвый, высасывающий тепло из самой души. Вместе с ветром в пустоту хлынули тысячи осколков звёзд — острых, сияющих, словно разбитое зеркало ночи. Они кружились вихрем, режа кожу невидимыми порезами, и складывались в огромный, величественный силуэт.       Перед Линой медленно восстала аликорница.       Её фигура была колоссальной, сотканной из звёздной пыли, клубящихся теней и холодного лунного света. Крылья, раскинутые во всю ширь, казались разломами самого космоса. А глаза… глаза горели чистым, ослепительно-белым пламенем, в котором не было ни капли милосердия.       Силуэт медленно повернул голову в сторону Лины. И хотя лица было почти не разглядеть, она почувствовала, как взгляд этих белых глаз пронзает её насквозь, выворачивая душу. А потом аликорница улыбнулась. Правда улыбкой это было сложно назвать, поскольку выглядело это как оскал монстра, что лишь показывал чем именно он будет лакомиться.       Из её глаз вырвались тонкие, ледяные лучи бирюзового света — холодные, как сам космос. Они потянулись к Лине медленно, почти ласково… но в этом ласковом прикосновении чувствовалась всепоглощающая, обволакивающая естество пустота. Лучи касались её кожи, и та начинала мерцать, словно растворяясь в звёздной пыли. Лина почувствовала, как её сознание начинает тянуть куда-то вниз, в бездонный сон, что хотел ее разрушить...

***

      Лина резко распахнула глаза, судорожно втягивая носом прохладный, пахнущий лекарствами воздух палаты госпиталя. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Несколько секунд она лежала неподвижно, тяжело дыша и пытаясь убедить себя, что белые горящие глаза и бирюзовые лучи ей лишь приснились.       Но ужас не уходил.       Он поселился в ней уже давно — с того самого дня, как она покинула Кантерлот. Каждый новый сон был хуже предыдущего. Сначала это были просто обрывки: крики, тени, картины боев, образы Селестии, Луны, Найтмер Мун и множество других неизвестных ей пони. Потом видения стали чётче, глубже, живее. А теперь… теперь они начали звать её по имени.       Лина медленно села на кровать, обхватив себя копытами за лицо. Она не спешила никому рассказывать об этих снах. Ни целителям, ни Твайлайт, ни даже Санни. Как она могла объяснить, что каждую ночь видит войны или чего еще похуже, события, которых не было в учебниках? Что слышит хор на мёртвом языке, который заставляет дрожать каждую клетку тела? Что чувствует, как нечто смотрит на неё с голодным интересом?       — Они решат, что я сошла с ума, — думала она, глядя в мерцающий кристаллический потолок. — Или того хуже… что скверна всё-таки осталась внутри.       Прошло три месяца с того проклятого дня на Академических Играх.       Три месяца, которые она провела здесь, в Вестаполис. На дворе был 13:29 год. Её двадцать второй день рождения — День Согревающего Очага — она встретила в этой же палате. Без торта, без друзей, без Спектрума. Только тихий ужин от целителей и восстановленную подвеску, которую ей тайком передала Санни перед отъездом.       Санни она проводила две недели назад. Та уже полностью восстановилась и хотела поскорее обратно в Мейнхеттен. Они обнялись на прощание — неловко, но искренне.       — Не свихнись тут без меня, Лина, — бросила она на прощание с привычной прямотой.       Иногда приезжали и другие. Эйвори, Меркьюри, даже Лаки Коин однажды сумел пробраться под чужим именем. Но каждый раз, когда они спрашивали, как она себя чувствует, Лина улыбалась и отвечала:       — Уже лучше. — но ничего о снах — ни слова.       Откинув одеяло, Лина свесила задние копыта с края кровати. Она инстинктивно напряглась, приготовившись к той самой режущей, пульсирующей агонии, которая преследовала её первые недели нахождения здесь. Медленно, с замиранием сердца, она опустила левое переднее копыто на гладкий кристальный пол. Затем перенесла на него немного веса. Потом ещё.       Ничего.       Никакой боли. Никакого хруста или слабости, или упаси принцессы, искривления копыта. Кость была абсолютно целой. Лина недоверчиво топнула по полу, сначала тихо, а затем увереннее. Копыто держало её безупречно. Восхитительное, почти пьянящее ощущение собственного здоровья накрыло её с головой.       Она спрыгнула с кровати и подошла к настенному зеркалу. Доктор Хеликс была неприятно удивлена, когда узнала, что именно сделала Лина, отрезав от него кусок зеркала. Она попросила Лину более так не делать и в следующий раз просто попросить принести ей зеркальце поменьше. Лина извинилась за эту выходку и чувствовала себя не очень после подобного.       Из отражения на неё смотрела прежняя Лина Фантом. Ужасающие чёрные ожоги, ещё недавно покрывавшие половину лица и спускавшиеся по шее, исчезли без следа, уступив место ровной пурпурной шерстке. Демоническая скверна, пытавшаяся пустить корни в её тело и душу, была выжжена, вытравлена зельями и вымыта магией целителей. От клейма демонов не осталось даже шрама. Даже тусклая темная склера с бельма глаза пропала, сменившись на родной белый.       Но внутри Лина всё равно чувствовала себя… нечистой.       Она смотрела в свои глаза и видела в них отражение того белого, безжалостного взгляда из сна. И понимала, что даже если тело выздоровело, что-то внутри неё навсегда изменилось. И ей от этого было не по себе. Она отошла от зеркала и пошла к своей кровати, где открыла ящик справа от нее.       Она потянулась телекинезом и выудила один конверт, который был ей сейчас важнее любых официальных посланий от академии. Бумага была дешевой, а почерк — кривым, торопливым и до боли знакомым. Спектрум.       Лина развернула письмо, пробегаясь глазами по небрежным, прыгающим строчкам. Зони писал сумбурно, эмоции буквально хлестали с каждого слова. Он был в ужасе, когда узнал о том, что произошло на играх, и места себе не находил от волнения, ожидая хоть каких-то вестей о её состоянии. Лина, Мы, то есть я и другие не-пони, всё видели. Даже отсюда, из-за высоких стен Сильвернаша. Сначала этот чёрный, густой дым над центром, а потом… тот рев. Клянусь, у нас тут стёкла дрожали, будто сам Дискорд вернулся. Никто толком не знал, что это за тварь, пока по низам не поползли слухи про настоящего демона. А когда я услышал, что это произошло прямо во время Игр… у меня внутри всё перевернулось. Я должен был быть там. Должен был прорваться к тебе, когда эта тварь вылезла. А вместо этого сидел здесь, как последний трус, и ничего не мог сделать. Кстати… с днём рождения тебя, подруга. Тебе исполнилось двадцать два. Я помню. Если выберешься оттуда живой и хоть немного целой — отметим заново. По-настоящему. Без всей этой академической мишуры и аристократической дряни. Просто ты, я и нормальная еда, а не больничная бурда. Обещаю. В Кантерлоте сейчас творится полная дичь. Гвардия словно с цепи сорвалась — патрулей на улицах в три раза больше обычного. А эти пони в одеждах из Инквизиториума шныряют повсюду, как крысы в голодный год. Переворачивают все улицы, стучатся почти в каждый дом, шерстят аристократов и торговцев. Но вот что самое странное: в Сильвернаш они вообще не заходят. Стоят кордонами на выходах, проверяют каждого, кто пытается выйти, но внутрь гетто — ни копытом. Как будто им строго-настрого приказали нас не трогать. Или они ищут что-то конкретное и точно знают, что у нас этого нет. Как только сможешь — дай знать. Мне очень нужно тебя увидеть. Живую. Целую. Хотя бы чуть-чуть. Жду. С.       Лина опустила письмо на грудь, и на её лице расцвела теплая, совершенно искренняя улыбка. Никакого сарказма. Только тихая радость от того, что там, в пропахшем сыростью и ужасом сильвернаша, есть кто-то, кто переживал за неё больше, чем за собственную шкуру в такие времена.       — Скоро, Спектрум, — тихо прошептала она в пустой палате. — Я уже почти вылечилась.       Она аккуратно сложила письмо Спектрума в ящик рядом и прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разгорается приятное, тёплое нетерпение. Впервые за долгое время ей действительно захотелось вернуться — не в академию, а просто к своим.       Лина потянулась за следующим письмом и случайно задела пясьтьем копыта тонкую серебряную цепочку на тумбочке. Подвеска тихо звякнула.       Она замерла.       Медленно, почти благоговейно Лина взяла телекинезом подвеску и поднесла ближе к свету кристаллического светильника.       Это была та самая подвеска — небольшой медальон овальной формы с портретом внутри. На нём были молодые Лина и Мириам. Две молодые кобылки, улыбающиеся друг другу на фоне моря в Лас-Пегасусе. Изображение когда-то было ярким и живым. Теперь оно полностью застыло и на нём остались едва заметные следы починки: тонкие, почти невидимые швы по краю эмали и новое, чуть более тёмное серебро в месте разрыва цепочки, поскольку прошлая золотая цепочка была сильно повреждена.       Месяц назад Санни Флэр, уже почти полностью оправившись, нашла в Вестаполисе старого кристального пони мастера-ювелира. Тот долго качал головой, глядя на оплавленный металл и потрескавшуюся эмаль, но в итоге взялся за работу. Результат превзошёл все ожидания. Лина провела копытом по гладкой поверхности.       — Если я когда-нибудь соберусь в Мейнхеттен… — подумала она, — первым делом найду Санни и отблагодарю как следует. Не словами, а еще и подарком.       Она вспомнила, как Санни однажды зашла в палату и увидела среди немногочисленных спасённых вещей эту подвеску — оплавленную, с порванной цепочкой. Мейнхеттенская единорожка тогда удивлённо приподняла бровь:       — У тебя… была любовь?       Лина тогда только фыркнула, отводя взгляд в сторону.       — Была, — коротко ответила она, не желая развивать тему.       Санни ничего больше не сказала. Просто аккуратно взяла подвеску и предложила ее починить, если для Лины это что-то значит. Немного упираясь, Лина согласилась и Санни через несколько дней вернула уже восстановленной.       Лина смотрела на улыбающееся лицо Мириам на медальоне и чувствовала себя лучше, пускай и немного странно. Подвеска теперь выглядела почти как новая, но шрамы на металле всё равно остались — тонкие, едва заметные. Как и у неё самой.       Она прижала медальон в груди, чувствуя, как прохладное серебро медленно нагревается.       — Спасибо, Санни… — тихо прошептала Лина в пустоту палаты.       Лина аккуратно сломала печать и развернула сложенный лист следующего письма. Почерк Эйвори был всё таким же — аккуратным, округлым, почти каллиграфическим, но в этот раз буквы местами слегка дрожали, выдавая волнение. Лина, Я не знаю, с чего начать, потому что каждый раз, когда я пытаюсь написать это письмо, особенно после визита к тебе в палату, у меня дрожат копыта. Лина, пожалуйста, скажи мне честно — как ты? В последний раз когда ты писала, ты говорила, что ты идёшь на поправку, но мои визиты говорили мне об обратном, учитывая как ты умеешь скрывать боль и делать вид, что всё в порядке. Я до сих пор не могу заснуть нормально. Каждый раз, закрывая глаза, вижу ту багровую молнию и как тебя отбросило, когда я наблюдала за тобой с трибуны. Если бы не Селестия… я даже думать об этом не хочу. Без тебя в академии стало невыносимо тихо и скучно. Да, именно скучно. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь скажу такое про твои постоянные колкости, язвительные замечания и вечные попытки влезть куда не следует. Теперь, когда тебя нет, коридоры кажутся пустыми. Даже наши споры о староэквестрийских трактатах кажутся мне чем-то тёплым и родным. И ещё… пожалуйста, не впутывайся больше ни в какие неприятности. Я серьёзно. Ты уже достаточно пострадала, особенно после той заварушки. Просто выздоравливай и возвращайся. Нам всем тебя очень не хватает. Строители уже почти закончили реконструкцию спортивной секции. Работают в две смены днём и ночью. Принципиал Спаркл сказала, что к следующему семестру всё должно быть готово, но… никто из нас не хочет туда возвращаться. Слишком много воспоминаний. У меня всё более-менее. Высшие баллы по истории и теоретической магии, новая формула стабилизации алхимического пламени, которую хвалил профессор Блюхуф. Родители приезжали на прошлой неделе. Я, конечно, прожужжала им все уши про тебя, про то, какая ты смелая и как защищала меня и честь академии на играх. Мама переживала так, будто ты её родная дочь. Они просили передать тебе, чтобы ты скорее поправлялась и приезжала к нам в гости, когда сможешь. Пиши мне, пожалуйста. Хоть пару строк. Я очень волнуюсь. Твоя подруга, Эйвори Вард       Лина закончила читать и громко, скептически хмыкнула, откидываясь на подушки.       — Не впутывайся в неприятности… — пробормотала она себе под нос и невесело усмехнулась. — Серьёзно, Эйвори? Как будто жизнь сама не подкидывает мне их каждые две недели.       Она провела копытом по письму, чувствуя лёгкую теплоту в груди. Ей было одновременно смешно и немного грустно. Правильная, прилежная, боящаяся даже громко чихнуть Эйвори скучает по её уличным замашкам и колючему характеру. Кто бы мог подумать.       — Порой эти неприятности бывают весьма справедливыми, — тихо добавила Лина, глядя в потолок. — Учитывая, какой у меня чудесный характер и как я реагирую на всяких высокородных ублюдков…       Она сложила письмо и аккуратно убрала его в ящик прикроватной тумбочки, рядом с своей подвеской.       Несмотря на все ужасы последних месяцев, это простое письмо от Эйвори почему-то стало для неё одним из самых светлых моментов за долгое время.       Единорожка тихонько рассмеялась, глядя на потолок. Даже если и так, это всё равно значило, что в чьем-то графике для неё выделили законное место. А для пони, которая еще недавно не имела ничего, кроме Спектрума, это было настоящим богатством. Заканчивалось письмо традиционно. Эйвори возносила длинную, витиеватую молитву Принцессе Селестии, прося, чтобы «Свет Солнца согревал холодные северные края, хранил Лину от всякой скверны и скорее вернул её домой, в академию, где её ждут друзья».       Лина невольно улыбнулась. Это было… приятно. Очень тепло. Даже несмотря на лёгкую, зубрильскую заученность фраз, которая так и сквозила в каждой строке. Эйвори всегда писала так, будто боялась, что её слова могут кому-то не понравиться.       Она уже собиралась отложить письмо, когда взгляд зацепился за одно предложение ближе к середине: …а мама с папой снова спрашивали про тебя. Я им столько рассказывала, что они уже считают тебя чуть ли не членом семьи. Папа даже сказал, что было бы здорово, если бы ты приехала к нам на каникулы, когда поправишься…       Лина замерла.       Неловкость накатила неожиданно, тяжёлой, тёплой волной, от которой слегка покраснели кончики ушей. Она медленно перечитала строку ещё раз.       Членом семьи.       Она, Лина Фантом — сирота из периферии королевства, из Лас-Пегасуса, грубая на язык, с дурной репутацией и привычкой влипать в неприятности — упомянута в кругу благополучной, уважаемой семьи Вард как друг. Не та странная пони, с которой общается наша дочь, а именно как близкая пони.       Это было… странно. Почти до дрожи.       Она изредка встречалась с родителями Эйвори — всего несколько раз, когда те приезжали в академию. Каждый раз Лина вела себя подчеркнуто вежливо, коротко и сдержанно. Улыбалась, отвечала на вопросы, но старалась не задерживаться. Ни слова о своих сомнениях насчёт Церкви, насчёт Селестии, насчёт того, что творится в стране. С Эйвори она могла позволить себе быть честной — высказать малые сомнения, пошутить язвительно, даже поругаться. А вот с её родителями… нет. Она инстинктивно закрывалась. Не хотела, чтобы они видели настоящую её — ту, что росла в приюте Церкви и жила максимально дистанционно от всех, ту, что не верит во всё то, во что положено верить.       И вот теперь её обсуждают за семейным столом. Как друга их дочери.       Лина тихо хмыкнула, но в этом звуке не было привычной колкости — только лёгкая растерянность.       — Член семьи… — пробормотала она себе под нос. — Ну ты даёшь, Эйвори.       Откладывая конверт в сторону, она невольно задалась вопросом: а для самой Эйвори это письмо было чем-то особенным? Или просто ещё одним пунктом в её строгом ежедневном расписании — между домашним заданием по алхимии, отчётом для родителей и вечерней молитвой?       Лина посмотрела на аккуратный, старательный почерк и почувствовала странную смесь тепла и грусти. Кто-то там, в Кантерлоте, действительно за неё переживает. По-настоящему. Не потому что должен, а потому что хочет.       Дверь палаты тихонько щёлкнула, прервав её размышления. Внутрь уверенным, но лёгким шагом вошла доктор Хеликс. Кристальная шерстка целительницы привычно тускло поблёскивала в мягком свете магических ламп.       — Доброе утро, мисс Фантом. Как мы себя чувствуем сегодня? — поинтересовалась она, привычно окидывая Лину внимательным взглядом.       — Отлично, — Лина для наглядности ещё раз притопнула левым копытом по кристаллическому полу. — Ни хруста, ни жжения. Работает как новенькое.       Хеликс удовлетворённо кивнула, и на её обычно строгом лице появилась искренняя, тёплая улыбка.       — Это просто замечательные новости. Ваша регенерация прошла даже лучше, чем мы прогнозировали. И это очень кстати, потому что сразу после обеда вам предстоит отправиться на городскую почтовую станцию. За вами уже закреплено место в транспорте до столицы. Вы возвращаетесь в Кантерлот.       Лина замерла, удивлённо моргнув.       — Уже? — вырвалось у неё. — Так скоро? Я думала, меня ещё хотя бы неделю подержат на наблюдении… — слегка нахмурившись, произнесла она и скрестила копыта на груди. В её голосе сквозило искреннее удивление, смешанное с лёгким недоверием.       — Вы что, знали, что я поправлюсь именно сейчас?       Хеликс тихо рассмеялась, одновременно делая пометки в пергаменте.       — Разумеется нет, дорогая. Мы всегда бронируем место на транспорт за неделю до предполагаемого выздоровления. Это стандартная практика. Так мы избегаем ненужных задержек и не занимаем лишние койки. А в вашем случае… всё было значительно проще и печальнее.       Доктор на секунду замолчала, подбирая слова.       — События на Академических Играх были крайне… неприятными для всех нас. И для вас в частности. С момента вашего прибытия, мы думали, что вы не выживите, но благо мы успели оперативно привести вас в чувства на ранних этапах, — благодаря вмешательству Селестии и высокой квалификации наших целителей. Поэтому место было забронировано заранее. На всякий случай.       Лина медленно выдохнула, проводя копытом по своей теперь уже полностью здоровой левой ноге.       — Понятно… — тихо пробормотала она, смотря на доктора, — На наземном транспорте? А почему не как раньше — на воздушном корабле? Я думала, раз уж мы тут пережили конец света в миниатюре, нас обратно с ветерком доставят.       Хеликс тихонько рассмеялась,       — Боюсь, сейчас воздушный флот короны слишком загружен. Большинство кораблей переброшены на правительственные, военные и логистические нужды. В прошлый раз вам выделили судно исключительно из-за острой необходимости и экстренности ситуации — счет шел на часы, и вас нужно было срочно доставить в наш город пока скверна не сожгла вас изнутри. Сейчас же, к счастью, такой спешки нет.       Лина понимающе кивнула, но всё же с легким сомнением прищурилась. Ее прошлый опыт поездки до Кантерлота из Лас-Пегасуса подсказывал, что все может быть не так просто.       — Звучит логично. Но... это вообще безопасно? Катиться в повозке через полстраны, учитывая, что вокруг творится демон-те что?       — Можете совершенно не волноваться, — успокаивающе заверила её доктор Хеликс. — Северный Королевский тракт — это самая охраняемая и спокойная дорога во всей Эквестрии. Там исторически не бывает ни разбойников, ни аномалий, в отличие от восточных границ, западного региона или южного фронтира. Патрули гвардии проверяют маршрут каждый день. Ничего опасного по дороге не случится, я вам гарантирую.       — Ловлю на слове, док, — Лина слегка склонила голову с легкой, уже привычной ухмылкой.       Хеликс лишь добродушно покачала головой, привыкшая к специфическому юмору своей пациентки.       — Можете приводить себя в порядок и готовиться к отправке домой, мисс Фантом. Обед принесут примерно через час, а после за вами зайдет провожатая.       Пожелав единорожке легкой дороги, доктор покинула палату. Оставшись одна, Лина не стала терять ни минуты. Она подошла к небольшой ширме в углу палаты и быстро стянула с себя бесформенную светлую робу, которую за этот долгие месяц привыкла иронично называть пижамой. Мягкая ткань скользнула на пол, и единорожка направилась в смежную комнату, служившую душевой.       Всё здесь было высечено из того же вездесущего гладкого кристалла. Под потолком крепилась массивная металлическая бадья, до краев наполненная предварительно разогретой водой, а от её хитроумного опрокидывающего механизма свисала толстая плетеная веревка. Лина встала на каменную решетку стока и с наслаждением потянула за шнур.       Сверху тут же обрушился тугой, горячий поток воды, заставив единорожку шумно выдохнуть. Она постояла так несколько секунд, позволяя теплу пропитать шерстку до самой кожи, а затем взяла с каменной полочки густую настойку, заменявшую здесь мыло. Лина принялась тщательно натирать себя жесткой губкой. Терпкий, свежий аромат хвои, северных ягод и каких-то целебных кореньев быстро заполнил небольшое помещение. Она терла шерстку с остервенением, словно хотела вместе с невидимым демоническом налетом и въевшимся запахом зелий смыть с себя все воспоминания о липкой скверне.       Еще один резкий рывок телекинезом веревки — и финальный поток чистой, горячей воды смыл остатки травяной пены. Лина довольно фыркнула и встряхнулась всем телом. Теперь она выглядела и пахла намного лучше. Хотя, признаться честно, прямо сейчас она бы совершенно не отказалась от похода в нормальную, шумную общественную баню, какие были в Кантерлоте — где пар стоит стеной, пахнет жженым дубом, а горячие камни прогревают кости до самого мозга. Но для больничных условий и эта кристальная душевая была настоящей роскошью.       Выйдя обратно в палату, она не стала тратить время на полотенца.       — Stêmgal, — тихо произнесла Лина вслух, почти по привычке.       Её рог уверенно вспыхнул насыщенным розовым светом. Магия легко и плавно циркулировала по внутренним каналам, без малейших задержек. Тёплая волна заклинания прокатилась по телу — от ушей до самых копыт, — быстро испаряя влагу. Шерстка мгновенно стала сухой и приятно пушистой.       Следом в воздух поднялся деревянный гребень и послушно заскользил по гриве, распутывая узлы. Лина смотрела в небольшое зеркало и мысленно усмехнулась своей же привычке.       — И почему я до сих пор говорю это вслух? Скорее всего привычка с академии.       Она давно заметила эту особенность у себя. Произношение заклинания вслух действительно давало заметный прирост силы — будто ты чётко объяснял себе, что именно хочешь от неё получить. Слово выступало в роли якоря, фокусируя намерение. Особенно это помогало на начальных этапах обучения.       Но чем сильнее становился ты как маг, тем меньше это было нужно.       Простые заклинания первого круга — свет, телекинез, элементарные стрелы огня или льда, кинетический толчок, сон, выпаривание влаги и много чего еще, что не перечислить — все они и так работают почти идеально без слов. Их формулы просты, они буквально вшиты в нас с рождения. Для них достаточно чёткого мысленного образа.       А вот со второго круга и выше уже начиналась настоящая наука. Там требовался контроль, опыт и точное знание структуры заклинания. И чем выше ты поднимался, тем больше устное произношение превращалось не в необходимость, а в усилитель. Оно даёт мощь, но отнимает скорость и немного энергии на саму артикуляцию. Когда ты достаточно силён, беззвучное плетение выходит быстрее, чище и экономичнее. Магия просто течёт туда, куда ты хочешь, без лишних слов.       Лина мысленно пожала плечами, продолжая расчёсывать гриву.       — Вот и вся наука. Чем ты слабее — тем громче тебе приходится кричать магии, что делать. Чем сильнее — тем больше она понимает тебя с полувзгляда.       Она посмотрела на своё отражение: пурпурная шерстка, что заросла на месте ожогов, немного усталые глаза из-за недосыпа, но при этом уверенный розовый свет рога.       — Всё-таки привычка… — пробормотала она уже совсем тихо, почти себе под нос.       Покончив с приведением себя в порядок, Лина подошла к стулу, на котором аккуратной стопкой лежали её личные вещи — их заботливо прислали из общежития академии. Единорожка подхватила магией подвеску, что закрепила вокруг шеи и свою привычную строгую рубашку и натянула её на себя, застегивая пуговицы. Привычная ткань легла на плечи как влиттая.       Глянув на себя в зеркало напоследок, Лина поправила воротник. Дверь тихо скрипнула, и знакомая кристальная сольвитка внесла в палату металлический поднос, распространявший просто одуряющий аромат. Пришло время обеда. В этот раз местная кухня расщедрилась на огромный, горячий кусок пирога с густой, сладкой банановой начинкой, который буквально таял во рту, а запивать всё это великолепие предлагалось большой кружкой крепкого чая. Для изголодавшегося по нормальной жизни организма это было более чем сытно. Лина расправилась с порцией на удивление быстро, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, окончательно вытесняя остатки больничной слабости.       Отставив пустую кружку, она смахнула крошки с губ и посмотрела на медсестру, которая как раз забирала поднос.       — Слушайте, — начала Лина, подхватывая магией свою небольшую сумку с вещами. — А кто меня вообще поведет к этой вашей почтовой станции? Город-то я не знаю от слова совсем. Я как не посмотрю в окно, у вас кроме снега и высотных кристаллических шпилей ничего нету — заблужусь еще в двух шагах от крыльца, и ищи потом ветер в поле.       Кристальная пони мягко, понимающе улыбнулась.       — Не переживайте, мисс Фантом. Я сама вас и провожу. У меня как раз закончилась смена, так что мне по пути.       Она подошла к небольшому встроенному шкафчику у входа, открыла дверцу и достала оттуда плотную, тяжелую меховую накидку благородного темно-серого оттенка.       — Но прежде чем мы переступим порог, прошу вас, наденьте это, — медсестра протянула теплую вещь единорожке. — В Вестаполисе сейчас очень холодно. Северные ветра шутить не любят, и в одной тонкой рубашке вы промерзнете до самых костей еще до того, как мы дойдем до конца улицы.       Спорить с местными о погоде было бы верхом глупости. Лина благодарно кивнула и приняла тяжелую накидку. Ворс оказался на удивление мягким и густым. Она набросила мех на плечи, чувствуя, как он моментально отсекает малейшие сквозняки, и с тихим металлическим щелчком застегнула массивную фибулу на груди.       — Спасибо. Ну, — Лина глубоко вдохнула и уверенно шагнула к двери, — ведите. Пора возвращаться домой.       Тяжелые двери лечебницы с мягким стуком закрылись за их спинами, отсекая больничную тишину. Лина сделала первый шаг на улицу и тут же зажмурилась, инстинктивно прикрывая глаза копытом. Дело было вовсе не в том, что солнце казалось ей чем-то чуждым или враждебным — просто после месяца, проведенного в палате с приглушенным магическим освещением, реальный мир оказался слишком ярким. Вестаполис был укрыт толстым слоем кристально чистого снега, и отсвет от этих бескрайних белых сугробов резал по глазам не хуже лезвия, заставляя их слезиться.       Пока глаза привыкали к ослепительному свету, Лина невольно задалась вопросом: когда Санни Флэр уезжала отсюда, она испытывала те же проблемы? Наверняка мейнхеттенская фифа проклинала этот снежный слепящий ад всю дорогу до самой станции, кутаясь в шарфы. Эта мысль заставила Лину тихо, по-доброму усмехнуться.       — Осторожнее на ступеньках, — предупредила кристальная медсестра, уверенно шагая вперед. — Мы сейчас находимся в самом центре города, так что до почтовой станции нам идти недалеко. Прогуляемся по главному проспекту.       Когда зрение наконец сфокусировалось, Лина опустила копыто и принялась с жадным любопытством осматриваться по сторонам.       Город жил своей размеренной, немного суровой жизнью.       Лина медленно шла по расчищенным от снега тротуарам. Мимо неё текла пёстрая, непривычная толпа. Здесь, в Вестаполисе, бок о бок жили две совершенно разные культуры, и это бросалось в глаза на каждом шагу.       Кристальные пони двигались легко и грациозно даже в мороз. Их переливающаяся шерсть мягко сияла под бледным северным солнцем — оттенки голубого, розового, фиолетового и серебристого. Большинство из них были одеты легко: лёгкие туники, тонкие плащи с магическими вплетениями или даже просто украшенные кристаллами шарфы. Они почти не чувствовали холода — их тела буквально излучали слабое внутреннее тепло. Некоторые несли на спине светящиеся кристаллические пластины, которые, судя по всему, работали как обогреватели.       Рядом с ними шли обычные эквестрийцы — земные пони, пегасы и единороги из центральных и западных регионов. Эти кутались в толстые шерстяные пальто, меховые накидки, плотные шарфы и шапки. Их морды были часто красными от мороза, а дыхание вырывалось густым паром. Многие выглядели немного неуклюже по сравнению с грациозными кристальными сородичами.       Но больше всего Лину поразила даже не внешняя разница, а атмосфера.       Здесь никто не пялился на неё.       В Кантерлоте её, простопони в академической форме, давно бы уже окинули презрительными взглядами, шепотками и оценивающими прищурами: Чья она? Из каких кровей? Достойна ли вообще здесь находиться?       В Лас-Пегасусе на неё смотрели бы совсем иначе — холодно и практично, прикидывая, сколько с неё можно снять и насколько сильно нужно ударить, чтобы не сопротивлялась.       А здесь… просто шли мимо.       Кристальная кобылка с маленьким жеребёнком на спине вежливо улыбнулась Лине, когда они разминулись, но без всякого любопытства. Крепкий земнопони в тяжёлой куртке с кристаллическими вставками кивнул ей, как любому другому прохожему. Никто не оценивал её одежду, не принюхивался к ней как к прокаженной, не искал в ней слабость.       Это было… странно. Почти непривычно.       Лина поймала себя на том, что невольно расслабляет плечи. Здесь не нужно было постоянно быть на готове, чтобы ударить первой в случае напряжения. Не нужно было доказывать своё право находиться на улице. Пони просто жили своей жизнью: кто-то спешил на работу в кристаллические мастерские, кто-то торговал горячими пирожками с пряностями у уличных жаровен, кто-то громко смеялся над шуткой друга посреди площади.       Город был суровым, холодным, но при этом удивительно счастливым. Здесь ценили не кровь и не происхождение, а то, насколько ты полезен и насколько хорошо держишь удар северного ветра.       Лина тихо выдохнула, и из её рта вырвалось облачко пара.       — Может, поэтому здесь так и хорошо… Здесь не душат друг друга за место под солнцем. Просто работают.       Она свернула за угол и продолжила путь к почтовой станции, чувствуя, как внутри впервые за долгое время появляется странное, почти забытое ощущение — лёгкость.       — А вон там, прямо за госпитальным крылом, наша главная гордость, — голос молодой сольвитки вырвал Лину из размышлений. Кобылка указала копытом на величественное строение, чьи острые кристаллические шпили пронзали ясное зимнее небо. — Кристальный Дворец Вестаполиса. Там сидит вся городская и региональная администрация во главе с самой Принцессой Каденс.       Лина задрала голову, чувствуя, как меховая накидка приятно греет плечи. Дворец был величественным, строгим и поразительно красивым в своей ледяной эстетике. Единорожка переводила взгляд с дворца на соседние дома, на арки мостов и даже на уличные фонари, лично убеждаясь в том, о чем раньше только читала. Здесь действительно каждое здание, каждая стена и каждая колонна были высечены из сплошного кристалла. Вестаполис казался огромной, застывшей во льдах драгоценностью. Но единорожка остановилась, когда до нее дошел смысл титула Каденс, от чего она едва не упала, запутавшись в собственных копытах.       — Принцессой?.. — переспросила она, и в её голосе прозвучало неподдельное удивление.       В голове моментально закрутились мысли. Принцесса? Ещё одна? Она всегда считала, что в Эквестрии только одна настоящая принцесса — Селестия. Та, что правит из Кантерлота, та, чьё солнце освещает всю страну. Луну ни она, никто либо другой в королевстве, за исключением Лунограда уже не воспринимала как принцессу после всего, что произошло в прошлом, да и Селестия ей публично не делегировала никаких таких прав. А тут вдруг — Каденс?       Сольвитка, заметив её реакцию, ойкнула и прижала копыто к морде.       — Ох, простите меня, пожалуйста! — искренне смутилась она. — Я совсем забыла, что вы не местная. Для нас Каденс уже столько лет… просто Принцесса Каденс. Мы так привыкли.       Лина повернулась к ней, всё ещё хмурясь.       — Но… она же не аликорн по крови? То есть, она аликорн, но… я думала, титул принцессы только у Селестии.       Кристальная кобылка мягко улыбнулась, поправляя светлый шарф.       — Формально она и не принцесса. Она — Королевский Наместник Северного Региона Эквестрии. Но местные — и кристальные пони, и эквестрийцы, что живут здесь уже лет сорок после ее назначения — очень её уважают. Она здесь уже давно, ещё с тех пор, как Вестаполис только только начал возвышаться. Мягкая, справедливая, всегда готова выслушать. Многие просто начали называть её принцессой. Неофициально, конечно. Да и она сама никогда так себя не называет на выступлениях. Говорит, что это слишком громко и она пока не заслуживает подобного.       Лина молчала, переваривая услышанное.       — Наместница, региона которого народ сам возвёл в принцессы…       Это было странно. В Кантерлоте такое было бы невозможно — там титулы раздавались только сверху, с подачи сверху за твои заслуги, которые принадлежат твоим предкам зачастую, а не тебе лично. А здесь, на севере, всё оказалось… по-другому.       — Интересно, — наконец тихо произнесла она.       Продолжая неспешный путь к почтовой станции, кристальная медсестра охотно взяла на себя роль экскурсовода. Она с искренней гордостью указывала копытом на различные здания, увлеченно рассказывая об архитектуре города. Вот там, за изящным арочным мостом, располагался музей местной истории, хранивший реликвии еще до эпохи короля Сомбры. А вот это приземистое, но богато украшенное здание с широкими ступенями было первым посольством кристальных пони, что спустились под землю, построенным сразу после окончания Войны Светил, когда Кристальные Дома внемли помощи Селестии в борьбе с тьмой.       Лина шла рядом с кристаллической пони, мерно цокая копытами по расчищенному тротуару. Она слушала её рассказ вполуха — о том, как Вестаполис стал мостом между двумя культурами, о новых лечебных практиках и о том, как кристальные пони постепенно привыкают к религии Селестии, несмотря на некоторых смутьянов подземников, что так кичатся о своей независимости. Голос провожатой был мягким и приятным, как перезвон хрусталя.       Морозный воздух приятно щипал лёгкие. Лина даже позволила себе немного расслабиться.       А потом всё начало меняться.       Сначала появилась лёгкая пелена на глазах — будто кто-то провёл копытом по влажному стеклу. Мир слегка размылся по краям. Лина моргнула раз, другой, пытаясь прогнать неприятное ощущение. Но вместо этого пелена стала гуще, превращаясь в мутную дымку.       — …вы в порядке? — донёсся откуда-то издалека голос сольвитки.       Лина не успела ответить, когда зажмурилась вновь.       Когда же открыла глаза, мир уже не был прежним. Бирюзовый, холодный, призрачный ветер пронёсся по улице, словно невидимая метель. Он коснулся всего вокруг — зданий, пони, снега — и превратил их в полупрозрачную, осыпающуюся пыль. Реальность будто истончилась, обнажая под собой другую, более старую и жестокую.       Лина резко остановилась.       Вокруг неё теперь стоял совсем другой Вестаполис.       Город лежал в руинах.       Величественные шпили Кристального Дворца, которые она видела всего минуту назад, теперь были грубо обломаны и изранены. Верхушки торчали, словно обглоданные кости. На стенах виднелись чёрные следы копоти и глубокие борозды, оставленные магией. Многие здания зияли провалами, а на улицах валялись обломки кристаллов, смешанные с грязным снегом и чем-то тёмным, что Лина не хотела рассматривать ближе.       Воздух был тяжёлым, пропитанным гарью, разложением и металлическим запахом крови. Редкие уличные фонари, одетые в свои доспехи пони и не до конца снятые укрепления.       Кристальные пони — те самые, что недавно спокойно шли по своим делам — теперь метались в панике. Их переливающаяся шерсть потускнела, лица были искажены страхом и отчаянием. Кто-то кричал, кто-то пытался вытащить раненых из-под завалов, кто-то просто стоял на коленях посреди улицы и беззвучно плакал.       Лина почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Она медленно подняла взгляд к небу.       Это было невозможно.       В тёмном, больном небе одновременно висели Солнце и Луна. Они наложились друг на друга в противоестественном, жутком затмении, отбрасывая на разрушенный город болезненный, серо-фиолетовый свет. Ни день, ни ночь — вечные сумерки.       — Как… как такое вообще возможно? — пронеслось у неё в голове.       Где-то неподалёку раздался сорванный крик:       — Держать порядок! Не поддаваться панике! Мэр сказал — помощь уже в пути!       Но его голос тонул в общем хаосе. Никто уже не верил в помощь.       Лина стояла посреди этого кошмара, не в силах пошевелиться. Её сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Война с Королём-Чародеем Сомброй, что произошла в 1167 году, если отталкиваться от старого стиля. Город, который ещё не успел оправиться после падения бывшей Кристальной Империи и присоединения к Эквестрии, готовился к еще более разрушительному конфликту.       Это было прошлое. Живое. Кровоточащее.       — Мисс Фантом! Лина! Вы меня слышите?!       Голос кристальной сольвитки прозвучал где-то совсем близко, почти над самым ухом. Её копыта сильно тряхнули Лину за плечи, сильное копыто вцепились в меховую накидку.       Лина резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы и моргнула.       Морок лопнул. Бирюзовый холодный ветер, разрушенные шпили, крики отчаяния и жуткое двойное затмение на небе — всё исчезло в одно мгновение, словно кто-то смахнул страшную картину с холста. Вернулась реальность: яркий белый снег, чистое зимнее небо и одинокое солнце над головой. Обычный, мирный Вестаполис. Кобылка подняла взгляд, посмотрела на свою сопровождающую, затем медленно перевела глаза на Кристальный Дворец. Шпили были абсолютно целыми, как и здания рядом. Небо было ясным, по нему плыли лишь редкие белые облака, и светило одно-единственное Солнце.       Перед ней стояла кристальная сольвитка, обеспокоенно заглядывая ей в лицо. Её копыта всё ещё лежали на плечах Лины.       — Вам плохо? Вы побледнели, как полотно, — встревоженно спросила она. — Голова закружилась?       Лина стояла неподвижно, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Единорожка судорожно сглотнула, пытаясь обмозговать то, что только что произошло. Она не падала в обморок. Не принимала никаких галлюциногенных зелий. Она не спала. Демоническая скверна была вычищена. Но то, что она видела, казалось до ужаса реальным, осязаемым — словно она на пару секунд провалилась в худший из кошмаров. Она не до конца понимала, что именно видела. Прошлое? Те самые последствия Северной Экспедиции, когда город лежал в руинах после войны с Сомброй? Может начало Войны Светил? Или… мрачное будущее, которое ещё только должно наступить?       От мыслей её бросало в дрожь.       Она быстро натянула на лицо привычную маску спокойствия. Нельзя показывать, что ты не в себе. Особенно здесь.       — Да… всё в порядке, — хрипло ответила Лина и прокашлялась. — Просто… засмотрелась на эти ваши шпили. Они такие… величественные. Голова немного закружилась от мороза и яркого света. Ничего страшного.       Сольвитка с явным сомнением оглядела её с ног до головы, задержавшись взглядом на лице кобылки. Но, не увидев признаков надвигающегося обморока или магического истощения, медленно убрала копыта.       — Будьте осторожнее, пожалуйста, — мягко, но настойчиво сказала она. — После такого ранения и лечения подобные… приступы бывают. До почтовой станции осталось совсем немного. Если почувствуете себя хуже — сразу говорите.       Лина молча кивнула.       Они двинулись дальше. Медсестра снова попыталась вернуться к своему рассказу об архитектуре и истории Вестаполиса, но Лина почти не слушала. Её разум был далеко. Она шла рядом, кутаясь в меховую накидку, и раз за разом прокручивала в голове увиденное: обломанные шпили, крики, запах гари, два светила в небе, наложившиеся друг на друга в болезненном затмении.       — Прошлое или будущее? — эта мысль билась в голове, как пойманная птица.       И от обоих ответов становилось по-настоящему страшно. До самой почтовой станции Лина шла в глухой, тяжёлой тишине, лишь изредка кивая, когда сольвитка оборачивалась к ней.       Лина шла дальше, но внутри у неё всё дрожало.       Увиденное ею было настолько реально, что она до сих пор чувствовала холод того проклятого затмения на своей шерстке. Раньше такое преследовало её только во снах. Тёмные, тяжёлые кошмары, из которых она просыпалась с колотящимся сердцем и мокрой от пота шерстью. Но сейчас… это произошло посреди бела дня, на обычной улице, пока она просто шла и слушала чей-то рассказ.       — Почему именно сейчас? — билась в голове паническая мысль. — Почему здесь?       Голова болела так, будто она несколько часов подряд плела сложнейшее заклинание высшего круга. Виски пульсировали, в затылке стучало, а глаза словно засыпали мелким песком. Лина невольно подняла копыто и провела им по своей гриве, проверяя — не поседела ли она на самом деле от пережитого ужаса. К счастью, это было лишь ощущение. Густая красно-синяя прядь осталась прежней.       Но колени всё равно предательски дрожали. Оба передних копыта подкашивалось при каждом шаге.       — Это просто воображение, — отчаянно уговаривала она себя, стискивая зубы. — Слишком много кошмаров за последнее время. Слишком много крови, слишком много скверны. Мозг просто начал показывать страшилки наяву. Ничего больше.       Но даже мысленно произнося эти слова, Лина понимала, насколько слабо они звучат.

***

      Почтовая станция Вестаполиса оказалась массивным, суетливым зданием, где изящная кристальная архитектура неожиданно гармонично сливалась с тяжелым, мореным деревом и кованым железом. У парадных дверей Лина остановилась и повернулась к своей провожатой.       — Спасибо вам. За всё, — просто и искренне произнесла единорожка, плотнее запахивая меховую накидку. Ей действительно было за что благодарить этих пони — они буквально вытащили её с того света.       Кристальная сольвитка тепло улыбнулась, кивнула на прощание и, пожелав легкой дороги, растворилась в городской толпе.       Внутри станции пахло сургучом, горячим углем из печей и мокрой шерстью. Лина уверенно направилась к одной из стоек, за которой стоял крепкий жеребец-земнопони в форменной жилетке, перебиравший пухлые стопки путевых листов.       — Лина Фантом, — коротко бросила единорожка, облокотившись о деревянную столешницу. — За мной должно быть место. До Кантерлота.       Жеребец послюнявил копыто, пробежался взглядом по длинному списку пассажиров и великодушно, с легкой улыбкой кивнул.       — Да-да, дорогуша, есть такое имя. Бронь по высшему разряду, — он поставил размашистую галочку в пергаменте. — Отбытие ровно через пять минут. Ваш экипаж на третьей платформе. Путь до Кантерлота предстоит неблизкий, сами понимаете, но не извольте беспокоиться — Северный тракт сейчас охраняется на совесть. Доедете в полной безопасности.       Лина коротко кивнула, подхватила свою дорожную сумку и вышла через задние двери на посадочную платформу, где ветер гулял куда свободнее. Студеный воздух тут же попытался забраться под воротник, но густой мех накидки надежно хранил тепло. Оглядывая суетящихся грузчиков и пассажиров, Лина внезапно зацепилась взглядом за весьма специфическую группу пони, стоявшую поодаль у груды ящиков. Они громко переговаривались на каком-то грубом, рубленном говоре. Но больше всего выделялись их странные головные уборы — массивные, чрезмерно пушистые шапки с опущенными на уши широкими меховыми лопастями. Выглядели эти шапки так дико и первобытно, словно были содраны с диких зверей буквально перед выходом на улицу и наспех натянуты на головы.       — Кого только не встретишь на этом северном крае, — с легким, чисто уличным любопытством подумала Лина.       Однако долго разглядывать колоритных чужаков она не стала — времени не было. Единорожка быстро нашла свою повозку. Это оказался тяжелый, основательно утепленный зимний дилижанс, укрепленный металлическими полосами и созданный специально для долгих переходов по заснеженным трактам.       Лина поднялась по деревянным ступенькам внутрь повозки, где было приятно тепло от небольшого магического артефакта под полом, и заняла свободную скамью. Она устроила сумку рядом с собой и прикрыла глаза, позволяя телу расслабиться. Снаружи раздался громкий голос капитана, что окрикнул о начале пути, и колеса натужно скрипнули. Повозка слегка дернулась и, плавно набирая ход, покатилась вперед.

***

      Эти дни слились в одну бесконечную, монотонную и до зубовного скрежета унылую полосу. Мерный скрип колес, покачивание кабины и глухой стук копыт по мерзлому тракту убаюкивали, но не приносили покоя. Лина поймала себя на мысли, что даже то дикое, полное лишений путешествие в компании Астреса и Грейлока теперь казалось ей верхом развлечения. Там хотя бы каждую секунду нужно было следить за тем, чтобы они не сожрали друг друга. Здесь же не происходило ровным счетом ничего.       За отсутствием хоть какого-то вида наружу, ибо брезент арочного вида закрывал любой вид наружу, как, от чего оставалось смотреть назад как они удалились достаточно далеко от города. Однако в тех немногих моментах, когда они останавливались, Лина могла вдоволь насладиться пейзажем, что менялся от остановки к остановке. Бескрайние, слепящие своей белизной снежные равнины Вестаполиса отступили, сдав позиции. Им на смену пришел еще более унылый зимний пейзаж, но для Лины он казался немного волшебным, ибо ее успокаивала легкая тряска, отсутствие яркого света из-за облаков, плавно падающий мелкий снег, а также безветренная погода. Деревья стояли голыми — на почерневших ветвях не было ничего, от чего казались мертвыми во всех смыслах. С бледно-серого неба сыпался легкий, колючий снежок, лишь слегка припорашивая заметенную большим снегом землю, что говорило о том, что уже середина зимы.       Лина устало откинулась на жёсткую спинку сиденья и перевела взгляд на свою единственную попутчицу.       Напротив неё сидела кобылица, всем своим видом излучающая статус, богатство и холодную, отстранённую набожность. Она была уже в зрелом возрасте — где-то между сорока и пятьюдесятью — но выглядела так, будто время к ней благоволило. Густая, ухоженная грива цвета бордового была аккуратно уложена под тонкой белой вуалью. Роскошные тяжёлые одеяния тёплого кремового оттенка были искусно расшиты светло-голубой и золотой нитью — узоры солнца и расходящихся лучей повторялись вновь и вновь.       На груди у неё покоился массивный, тяжёлый амулет из полированного золота и белого кристалла. Лина сразу узнала символ: такие амулеты носили только те, кто имел реальную власть в вопросах веры.       — Значит, она не просто какая-то жрица, — подумала Лина, внимательно рассматривая попутчицу.       Кобылица сидела с идеально прямой спиной, поджав тонкие губы в тонкую линию. Взгляд её был направлен куда-то в пространство между Линой и стенкой брезента — холодный, высокомерный, полный едва скрытого раздражения. Она явно считала само присутствие какой-то студентки в одном с ней экипаже тяжким испытанием своей веры.       Лина же, напротив, была этому только рада.       — Молчи дальше, — мысленно пожелала она. — И чем дольше, тем лучше.       Жизнь давно отучила её заводить пустые разговоры с представителями Церкви, особенно с теми, кто носит такие амулеты. От таких бесед обычно либо начинались проблемы, либо приходилось врать через слово. А врать сейчас у неё не было ни сил, ни желания. Снаружи транспорт ощутимо замедлил ход. Из-за плотной пелены снегопада впереди начали проступать колоссальные, мрачные очертания первой крупной остановки.       Лина отвернулась к окну, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. По крайней мере, скоро можно будет выйти и хотя бы на время избавиться от этого тяжёлого, осуждающего взгляда.       Люмьер-сюр-Мон.       Повозка тяжело загромыхала по грубой каменной брусчатке, въезжая под массивные арки внешних ворот. И в этот момент Лина поняла, почему этот город всегда упоминали с особой интонацией. Люмьер-сюр-Мон не был городом. Это был бастион веры, вырубленный из серого гранита и чёрного базальта, воздвигнутый в суровом северном краю, словно крепость, готовая выдержать осаду самого Дискорда. Хотя это не удивительно, учитывая обстоятельства, когда этот город стал тогда временной столицей, когда прошлую Найтмер уничтожила в порыве ярости и безумия.       Высокие, угловатые шпили соборов пронзали низкое свинцовое небо, их вершины украшали массивные золотые орнаменты солнца, потемневшие от времени и копоти. Стены зданий были тяжёлыми, грубыми, с узкими бойницами-окнами, забранными толстым цветным стеклом. Даже в дневное время город казался погружённым в полумрак: свет едва пробивался сквозь узкие проёмы, оставляя на мостовых длинные тени. Повсюду возвышались статуи суровой, величественной аликорницы и святых воителей, чьи каменные лица были искажены праведным гневом.       Здесь не было места легкомыслию. Не было ярких вывесок, цветных навесов или шумных рынков. Всё было подчинено одному — Служению. Монахи в тяжёлых белых и золотых одеяниях с капюшонами двигались по улицам молчаливыми процессиями. Воители Ордена Искателей Правды в тяжёлой латной броне с символом треугольника с помещенным внутри солнцем на нагрудниках медленно вышагивали вдоль стен, их копыта звонко стучали по камням. В воздухе витал запах ладана, раскалённого металла и старого камня.       Город казался живым воплощением фанатичной, неумолимой веры. Каждый собор, каждый монастырь, каждая крепостная башня словно шептали: Здесь правит Свет. И он не прощает.       Лина невольно поёжилась под своей накидкой. Она знала, что именно здесь традиционно собирался Священный Совет. Именно отсюда когда-то расходились указы, принимались инквизиторы и рыцари орденов. Даже сейчас, когда большинство заседаний перенесли ближе в Кантерлот, Люмьер-сюр-Мон оставался духовным сердцем Церкви — мрачным, тяжёлым и неумолимым.       Повозка проехала мимо огромного собора, чьи стены были покрыты барельефами с изображениями сражений против тьмы. Лина подняла взгляд и на мгновение встретилась глазами со статуей Селестии, высеченной из белого мрамора. Лицо люминеферы было строгим, почти жестоким.       — Вот он какой — настоящий оплот Солнца, — подумала она. — Не блестящий Кантерлот, а вот это…       Транспорт с тяжелым скрипом остановился, и стук копыт затих. Капитан-земнопони спрыгнул с своего насиженного места, подошел к задней части повозки и кивнул пассажирам.       — Стоянка ровно один час, — хрипло объявил он. — Парням нужен отдых. Кто хочет размять ноги и подышать воздухом — милости прошу, только не опаздывайте. Мы никого ждать не будем.       Лина молча кивнула. Её попутчица, высокопоставленная жрица, сухо распрощалась с капитаном транспорта и, грациозно спустившись вниз, растворилась в толпе, даже не удостоив Лину прощальным взглядом. Единорожку это ничуть не задело — жизнь давно приучила её не искать вежливости там, где правит высокомерие. Накинув меховую накидку, она тоже вышла наружу, вдыхая прохладный, густо пропитанный запахом ладана, жженого угля и сырого камня.       Она сделала несколько шагов от станции и замерла, оглядываясь по сторонам.       Люмьер-сюр-Мон разительно отличался от всего, что она видела раньше.       Лина сошла с почтовой повозки, и холодный северный ветер сразу ударил ей в лицо, пробираясь под меховую накидку. Левое копыто в кристаллической опоре отозвалось тупой, ноющей болью, когда она ступила на неровную брусчатку. Кобылка невольно поморщилась и остановилась, оглядываясь.       Люмьер-сюр-Мон накрыл её тяжёлой, давящей атмосферой с первых же секунд. Узкие улицы, зажатые между отвесными стенами гигантских соборов и монастырей, казались скорее ущельями, вырубленными в камне. Неровная серая брусчатка была отполирована тысячами копыт за сотни лет. Высокие здания почти полностью закрывали небо, оставляя лишь узкую полоску свинцового света далеко наверху.       Единственным ярким пятном в этой серо-чёрной гамме было золото — но даже оно не несло тепла. Огромные витражи на фасадах храмов тускло светились желтоватым, почти болезненным светом. На них были изображены лики святых воинов и мучеников Войны Светил: искажённые праведным гневом морды, пылающие солнца и падающие тени врагов. Свет от витражей ложился на мостовую длинными цветными полосами, похожими на кровь и огонь.       Лина поёжилась, плотнее кутаясь в накидку.       По улицам двигались пони — молчаливые, сосредоточенные, многие с опущенными глазами. Большинство были одеты в простые, но добротные одежды светлых тонов. Но куда сильнее бросались в глаза служители веры: тяжёлая поступь бронированных Искателей Правды в плащах цвета запёкшейся крови, тихие фигуры клириков в глубоких капюшонах, группы монахов, шествующих плотными колоннами и бормочущих молитвы.       Где-то высоко над головой ударил колокол. Глубокий, утробный, тяжёлый звон прокатился по улицам, вибрируя прямо в грудной клетке. За ним последовал второй, третий. Каждый удар отдавался в зубах и висках Лины.       Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       — Здесь даже воздух другой, — подумала она. — Тяжёлый. Давящий. Словно сам город следит за каждым твоим шагом.       В Кантерлоте была помпезная, блестящая вера. В Вестаполисе — холодная, но относительно честная. А здесь… здесь вера была сталью и камнем. Суровой, неумолимой, готовой раздавить любого, кто покажется недостаточно чистым. Лина стояла посреди этой каменной теснины и чувствовала себя крайне неуютно. Её выздоровевшая сторона лица слегка ныла от холода, а в голове всё ещё крутились обрывки недавнего видения. Она невольно оглянулась по сторонам, проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь из местной городской гвардии. Целый час. Ей предстояло провести здесь целый час до следующей повозки в Кантерлот.       Лина тихо выдохнула, и пар от дыхания мгновенно растворился в морозном воздухе.       — Нужно просто не привлекать внимания, — сказала она себе. — Не смотреть слишком долго по сторонам. Не задавать вопросов. Просто ждать.       Но даже мысленно произнося эти слова, она понимала, насколько трудно будет это сделать в городе, где каждый камень, каждый витраж и каждый колокольный удар будто напоминали: Ты здесь чужая. И мы это видим. И каждый новый удар колокола отдавался в голове Лины, словно молот по наковальне.       Боооом…       Первый удар — просто неприятный гул в ушах. Второй — острая боль в висках. Третий — уже настоящая, пульсирующая мигрень, сосредоточившаяся где-то за лбом, прямо над глазами.       Лина тихо зашипела и инстинктивно прикрыла глаза копытом, пытаясь унять нарастающую боль.       И в этот момент мир снова сломался.       Когда она моргнула и открыла глаза, Люмьер-сюр-Мон исчез.       Вместо массивных соборов и давящих каменных стен вокруг простирался голый, продуваемый ледяным ветром пустырь. Редкие клочки жёсткой мёрзлой травы торчали из-под грязного снега. Небо было абсолютно чёрным — ни единого облака, лишь солнце и луна и вдруг поглощающая тьма.       Лина стояла посреди этого безмолвного, мёртвого пространства, тяжело дыша. Головная боль никуда не делась — она лишь усилилась, пульсируя в такт далёкому, приглушённому звону колокола, который теперь звучал где-то очень далеко.       — Опять… — хрипло прошептала она.       Сделав несколько осторожных шагов вперёд, она заметила впереди слабые огни. Маленькая, жалкая деревушка жалась к подножию холма. Несколько десятков грубых деревянных и каменных лачуг, окружённых низким, наполовину обвалившимся частоколом.       Лина направилась туда, хромая на левую ногу.       Чем ближе она подходила, тем отчётливее становился шум. А потом на неё обрушилась паника. Деревню поглотил первобытный, животный ужас. Была глубокая, неестественно тёмная ночь. Десятки пони — простые крестьяне в грубых, залатанных одеждах — с криками метались между домами. Матери прижимали к себе плачущих жеребят, кто-то в слезах собирал скудные пожитки, пытаясь бежать в промёрзший лес. Кто-то упал на колени прямо в грязь и истово молился, вознося копыта к чёрному небу.       Сквозь толпу пробивались вооружённые пони в старых, тяжёлых доспехах. Лина прищурилась — таких она никогда раньше не видела. Никакого золота и белого, никаких символов современного Солнцепоклонничества. Только потемневшая бронза, толстая дубовая кожа, железные заклёпки и потрёпанные красные плащи. Солдаты давно ушедшей эпохи.       Они хрипло орали приказы, древками копий отгоняя мародёров, которые под шумок уже начали выламывать двери пустующих хижин.       — Держать строй! Не дать им прорваться к святилищу! — надрывался седой жеребец с изрубленным лицом.       И вдруг над всем этим хаосом вспыхнул свет.       Яркий, ослепительно-белый, режущий глаза. Он ударил с неба, словно копьё богини, и на мгновение превратил ночь в день. Лина инстинктивно вскинула копыто, прикрывая глаза.       А когда свет немного ослаб, она увидела.       Среди беспросветного ночного неба внезапно засиял ослепительный силуэт, разгоняя тьму золотым, обжигающим ореолом.       Лина затаила дыхание.       Это была Селестия.       Но не та Селестия, которую Лина привыкла видеть на монетах, портретах и трибунах Кантерлота. Аликорница с тяжёлым грохотом приземлилась в центре деревенской площади, взметнув тучи мерзлой земли и снега. На ней были массивные, покрытые глубокими царапинами, вмятинами и следами копоти золотистые боевые доспехи. Они выглядели тяжёлыми и древними — настоящая военная броня, а не парадное облачение. Пламя её магии всё ещё плясало по краям лат, словно она только что вышла из жестокой битвы.       А главное — грива.       Розовая. Яркая, тёплая, почти девичья розовая грива, слегка растрёпанная ветром и боем. Без привычных переливов всех цветов радуги, без той величественной, текучей многоцветности, которую Лина знала всю свою жизнь. Это была Селестия из прошлого — моложе, яростнее, ещё не ставшая той холодной, всевластной правительницей, какой она является сейчас.       Лина стояла в нескольких шагах от неё, невидимая и безмолвная свидетельница, и чувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Селестия медленно обвела толпу тяжёлым, налитым болью и праведным гневом взглядом. Когда она заговорила, её голос прогремел над деревней, словно раскат грома:       — Воистину, тёмные времена опустились на наши земли, мои маленькие пони, — начала она, и в каждом слове звенела сталь. — Ещё не остыл пепел после тяжёлой войны на Севере. Ещё не затянулись раны, нанесённые безумным Королём-Чародеем. Но судьба приготовила нам удар в самую спину.       Селестия на мгновение сжала зубы, и Лина заметила, как по её морде пробежала тень глубокой, личной боли.       — Охваченная безумием, отравленная ядом зависти и гордыни, моя сестра отринула свет, — прогремел её голос. — Луны больше нет. Есть лишь Найтмер Мун. Она предала все наши клятвы. Она собрала под свои знамёна верных ей солдат, предателей и смутьянов. Её Легионы Ночи уже выступили в поход, неся на своих клинках смерть и вечную ночь!       Толпа ахнула. По деревне прокатился стон ужаса. Некоторые пони упали на колени.       — Наша столица — Эверфолл — захвачена ею и предателями старой знати, отравленными речами моей сестры! — продолжала Селестия, вскидывая голову. Её рог вспыхнул ослепительным, почти яростным пламенем, разгоняя тьму над площадью. — Но я прошу вас… нет, я требую от вас: не бойтесь тьмы!       Её голос внезапно смягчился, обретая ту самую обволакивающую, почти материнскую теплоту, которую Лина знала по современности:       — Ибо любая, даже самая глубокая тень боится лишь одного — Света. И этот свет — ваша вера. Пламя, способное выжечь и отогнать любую Вечную Ночь. Держитесь за него, мои маленькие пони. Держитесь за меня. И мы вместе переживём этот мрак.       С этими словами Селестия подняла голову к чёрному, беззвёздному небу.       Золотое сияние вокруг неё вспыхнуло с новой, неистовой силой. Её рог загорелся ослепительно-ярким, почти белым пламенем, а розовая грива взметнулась, словно охваченная пожаром. Воздух вокруг аликорницы задрожал от колоссальной мощи. Лина стояла неподвижно, не в силах отвести взгляд.       Селестия расправила крылья и взмыла вверх — мощно, сильно и тяжело. Золотой ореол вокруг ее рога разгорался всё ярче, разгоняя непроглядную тьму. А потом она подняла передние копыта и, словно вцепившись в само небо, начала сдвигать Луну. Это было зрелище, от которого у Лины перехватило дыхание.       Огромный серебристый диск луны, висевший в противоестественном затмении вместе с солнцем, задрожал. По его поверхности пробежали золотые трещины света. Селестия напряглась, её крылья били по воздуху, а рог пылал так ярко, что на него было больно смотреть. Из её горла вырвался низкий, яростный крик — не крик ярости, а крик невероятного усилия.       И луна начала двигаться.       Медленно, с тяжёлым сопротивлением, она поползла по небосводу, освобождая место для солнца. Тьма отступала. Чёрная пелена, накрывшая землю, трескалась и расползалась, словно старая ткань. Первые лучи настоящего, живого солнца прорвались сквозь разлом, заливая деревню тёплым, золотым светом.       Лина смотрела на это широко раскрытыми глазами, не в силах моргнуть.       — Так вот как это было…       В учебниках и официальных историях всё описывалось сухо и красиво: Принцесса Селестия подняла Солнце и прогнала Вечную Ночь. Ни слова о том, как тяжело это далось. Ни слова о том, что она буквально вырывала небо у своей собственной сестры. Ни слова о том, какой болью и яростью это было пропитано.       Розовая грива Селестии, развевающаяся на ветру, её поврежденные доспехи, напряжённое, полное страдания лицо — всё это было совсем не похоже на величественную, спокойную правительницу, которую Лина знала. Это была Селестия, которая ещё воевала. Которая ещё страдала. Но уже становилась постепенно той, что можно было видеть сейчас       Солнце наконец полностью заняло своё место. Яркий, тёплый дневной свет залил деревню. Пони вокруг, ещё секунду назад парализованные страхом, теперь поднимались с колен, щурясь от непривычной яркости. Многие плакали. Некоторые тянули копыта к небу, словно пытаясь прикоснуться к этому чуду.       Селестия медленно опустилась обратно на землю. Её крылья слегка дрожали от напряжения, а дыхание было тяжёлым. Но она стояла прямо, гордо, как настоящий символ надежды. Лина почувствовала, как по её щеке скатилась одинокая слеза — то ли от холода, то ли от переполнявших эмоций.       — Они никогда не рассказывали об этом… — подумала она. — Ни в академии, ни в приюте, ни храмах. Никто не говорил, что даже аликорница может так… надрываться.       Лина стояла неподвижно, словно примёрзнув к холодной земле, и не могла отвести глаз от Селестии.       — Так странно… — снова и снова повторяла она про себя. — Цвет ее гривы, что кажется сейчас... то есть тогда более подходящим ей. Не этой переливающейся радугой, а простой, живой, почти девичьей розовой…       Это было самое странное и пугающее. Не боевые доспехи, не ярость в голосе, а именно эта деталь. Та Селестия, которую Лина видела каждый день в Кантерлоте, казалась… законченной. Идеальной. А эта — была живой. Уязвимой. Злой. Страдающей.       Селестия опустилась вниз и прошла вперёд. Металл доспехов грозно лязгнул.       — Но, — продолжила она, и в голосе теперь слышалась не только сила, но и глубокая усталость, — в одиночку мне не выстоять против той бури, что надвигается на нас с юга. Враги уже забрали нашу древнюю столицу. Предатели, что покорно сдались сладким чарам Найтмер Мун, отринули свои клятвы верности. Они сами открыли врата, позволив легионам тьмы закрепиться в нашем доме.       Толпа вокруг Лины зашепталась. Голоса были тихими, дрожащими, полными благоговейного ужаса:       — И прямо сейчас Найтмер Мун марширует по западу Эквестрии! — прогремела Селестия, и её голос разнёсся над пустырём, словно удар грома. — Её армия уничтожает всё живое на своём пути! Легионы Ночи жгут города, топчут поля, обращают в пепел всё, что мы и наши предки строили и сеяли на протяжении столетий! Они не оставляют за собой ничего, кроме смерти и вечной тьмы!       Она сделала тяжёлый шаг вперёд. Золотые доспехи лязгнули, розовая грива взметнулась на холодном ветру. В глазах Принцессы пылал настоящий огонь — не мягкий свет, которым она освещала Кантерлот в будущем, а яростное, обжигающее пламя.       — Скажите мне! — Селестия гордо вскинула голову, и её рог вспыхнул так ярко, что ночь вокруг на мгновение отступила. — Позволим ли мы свершиться этому страшному року?! Позволим ли мы растоптать и уничтожить всё, что мы с таким трудом построили, лишь в угоду безумной зависти одной-единственной пони?! Пустырь вздрогнул.       Сначала по толпе прокатился тяжёлый, дрожащий шёпот. Пони переглядывались, хватаясь друг за друга.       — Принцесса Луна… она действительно предала нас?       — Эверфолл пал…       — Наша столица…       — Принцесса… она пришла к нам сама…       А потом страх и отчаяние наконец переломились.       Сотни глоток — пересохших, уставших, надорванных криками и плачем — разом исторгли единый, оглушительный, яростный вопль:       — НЕТ!       — НЕТ! — МЫ НЕ ПОЗВОЛИМ! — ЗА ПРИНЦЕССУ СОЛНЦА! — ЗА ЭКВЕСТРИЮ! — НЕ БЫВАТЬ ТЬМЕ!       Крестьяне, ещё секунду назад рыдавшие от ужаса, теперь поднимались с колен с горящими глазами. Солдаты в старых доспехах вскидывали копья и мечи, выкрикивая клятвы верности. Жеребята, только что прятавшиеся за матерями, теперь выглядывали с решимостью в глазах.       Весь пустырь превратился в бурлящее море ярости и веры.       Лина стояла среди этого безумия, чувствуя, как у неё по спине бегут ледяные мурашки. Она видела, как прямо на её глазах рождается нечто страшное и величественное одновременно — будущий фундамент того королевства, что сейчас было для нее домом. Не просто армия. Не просто ополчение. А религия. Слепая, яростная, готовая сжигать всё на своём пути во имя порядка, что станет основой жизни.       Розовая грива Селестии развевалась на ветру, золотое сияние окружало её, как корона. Она стояла, как живое воплощение надежды для этих отчаявшихся пони.       И в этот момент Лина по-настоящему испугалась.       — Вот как это начиналось… Не с красивых речей. Не с парадов и улыбок. А вот здесь. В грязи, в крови, в страхе. И все они… отдали ей свои души.       Она невольно сделала шаг назад, хотя понимала, что её никто не видит.       Селестия медленно обвела взглядом коленопреклонённый, кричащий народ, и на её лице на мгновение мелькнуло что-то очень сложное — смесь боли, усталости и железной решимости.       Лина закрыла глаза.       В толпе нашлись те, кто заколебался. Кто-то слишком долго молчал. Кто-то прошептал:       — А вдруг это ошибка?..       Кто-то просто стоял в оцепенении, не в силах сразу принять новые слова. Их заметили.       — Еретик! — взвизгнул чей-то голос.       — Он сомневается! Он на стороне тьмы!       В следующую секунду толпа набросилась на сомневающихся с животной яростью. Магия, копыта, древки копий. Крики ужаса утонули в общем реве. Лина видела, как пожилого земнопони сбили с ног и начали пинать. Как молодую кобылку, которая попыталась защитить своего жеребёнка, схватили за гриву и швырнули в грязь.       — СМЕРТЬ ПРЕДАТЕЛЯМ!       — НЕ БЫТЬ ВЕЧНОЙ НОЧИ!       Лина стояла посреди этого нарастающего безумия, чувствуя, как у неё холодеет внутри. Она видела, как вера превращается в ярость. Как страх и отчаяние становятся топливом для будущего фанатизма. Как прямо на её глазах рождается та самая машина, которая через столетия будет запирать магов в Санктуариях, уничтожать тех, кто отказывается от веры и запирать не-пони в сильвернашах.       И в этот момент видение резко схлопнулось. Она моргнула и наваждение пропало.       Лина тяжело рухнула прямо посреди серой, мощёной улицы Люмьер-сюр-Мон. Боль от удара о камень почти не ощущалась — её перекрывало другое. Лёгкие горели, будто она долго бежала. По телу катился холодный, липкий пот. Голова кружилась так сильно, что мир плыл перед глазами. В горле стоял ком, а в животе поднималась отвратительная, подступающая тошнота.       Она дрожащим копытом схватилась за грудь, пытаясь отдышаться. Внутри была пустота. Глубокая, холодная, выжигающая. Словно кто-то вырвал кусок из её души и оставил зияющую дыру. Она не понимала, что с ней происходит. Не понимала, почему это видение пришло именно сейчас, почему оно было таким живым, таким настоящим.       — Я просто… слишком долго видела кошмары? — пыталась она себя убедить. — Это демоны… или последствия лечения… или…       Но даже эта мысль казалась слабой и жалкой.       Лина медленно подняла голову. Перед ней снова стоял мрачный, давящий Люмьер-сюр-Мон — с его тяжёлыми соборами, золотыми витражами и патрулями Искателей Правды. Колокол продолжал мерно гудеть где-то высоко над головой.       Она не знала, сколько просидела на коленях. Возможно, всего несколько секунд. Возможно, минуту. Но внутри неё что-то неуловимо изменилось. Она только что увидела, как рождается та самая вера, которая сейчас правит Эквестрией. И это рождение было пропитано кровью, страхом и слепой яростью.       Лина тяжело оперлась одним копытом о холодную каменную стену ближайшего здания, пытаясь удержаться на дрожащих ногах. Мир всё ещё слегка плыл перед глазами, а в голове пульсировала тупая, выматывающая боль.       — Эм, уважаемая? С вами всё в порядке?       Крепкие копыта легли ей на плечи, помогая выпрямиться. Лина вздрогнула и резко сфокусировала взгляд. Перед ней стояли двое жеребцов-клириков в тяжёлых суконных рясах с вышитыми золотыми символами солнца. Оба были уже в возрасте, с суровыми, изборождёнными морщинами лицами и цепкими, подозрительными глазами.       В мыслях сразу же пронеслись мысли, что сопровождали ее с Лас-Пегасуса, затем с Кантерлота в академии.       — Не болтай. Ни слова о том, что видела.       Расскажи она сейчас этим святошам, что только что наблюдала, как их обожаемая принцесса в потрёпанных доспехах лично сдвигала луну с неба посреди грязного пустыря — в лучшем случае её упекут в монастырский лазарет как умалишённую. В худшем — сдадут патрулю городской гвардии, а оттуда напрямую на ковер в Солум Инквизиториума для долгого и тщательного разговора.       — Да… — Лина заставила себя выпрямиться, стряхивая невидимую пыль с накидки. Она быстро натянула на лицо маску уставшей, но вполне здоровой путешественницы. — Простите. Просто занемогла. Долгая дорога с Севера, тряска в дилижансе, холод… Голова закружилась на пару секунд. Ничего серьёзного.       Клирики недоверчиво переглянулись. Взгляд одного из них задержался на её обожжённой стороне лица и кристаллической опоре на копыте — слишком внимательно, слишком оценивающе.       Первый — старший, с седеющей гривой и глубокими морщинами у глаз — слегка прищурился, глядя на Лину сверху вниз. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, словно он пытался прочитать её мысли сквозь череп.       — Долгая дорога с Севера, говорите… — медленно повторил он, и в его голосе не было ни капли сочувствия. — Странно. Большинство пони, прибывающих с севера, выглядят усталыми. А ты выглядишь… так, будто только что увидела самого Дискорда.       Второй клирик, помоложе, но с таким же холодным, фанатичным блеском в глазах, склонил голову набок. Его копыто всё ещё лежало на плече Лины — не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы она не могла просто вырваться.       — И лицо у тебя… бледное. Глаза бегают, — добавил он, явно намекая на бегающий взгляд кобылки. — Скажи нам, дитя. Ты не скрываешь ли чего-то? Может, ты увидела чего?       Они переглянулись. В этом взгляде не было тепла. Старший клирик чуть сильнее сжал плечо Лины.       — Если на тебя снизошло откровение — ты обязана рассказать. Свет не терпит тайн. Особенно в этих стенах.       Лина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её ложь висела в воздухе, тонкая и хрупкая, как паутина. Ещё пара вопросов — и они могли легко перейти от заботы к полноценному распросу, которого она не хочет.       Она выдавила из себя слабую, усталую улыбку.       — Правда, просто дорога. Я… не привыкла к таким длинным переездам. Спасибо за беспокойство.       Клирики снова переглянулись. Младший нехотя убрал копыто с её плеча, но взгляд остался тяжёлым и цепким.       — Иди с миром, — наконец процедил старший. — Но помни: ложь перед слугами Света — первый шаг к тьме.       Они не пошли дальше. Просто стояли и смотрели ей вслед — две неподвижные фигуры в серых рясах, словно два каменных изваяния, готовые в любой момент ожить и броситься в погоню. Лина пошла прочь, чувствуя их взгляды затылком, как два раскалённых клейма.       — Подожди-ка минутку! — окрикнул ее второй жеребец и та с ужасом остановилось и развернулась, смотря на этих двоих.       — Если слабость не отступит, — сухо произнёс второй, — в двух кварталах отсюда находится госпиталь при монастыре Святого Валора. Свет исцелит любые недуги плоти… если помыслы чисты.       — Обязательно загляну, если станет хуже. Спасибо за помощь, — коротко ответила Лина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Она коротко кивнула — без излишнего почтения — и поспешила насколько позволяли ее здоровые копыта, чувствуя спиной тяжёлые, подозрительные взгляды служителей культа. Шаг был быстрым, почти срывающимся на бег.       Лина молча молилась, чтобы капитан их каравана уже закончил отдыхать, как и его подчиненные и они могли поскорее покинуть этот проклятый город. Каждый новый удар колокола над головой отзывался в её голове новой вспышкой боли.       Она больше не хотела здесь оставаться ни минуты.

***

      Священный Совет собирался в Зале Рассвета, чьи высокие своды тонули в мягком, приглушенном полумраке.       Здание Священного Совета располагалось всего в нескольких минутах ходьбы от восточного крыла Кантерлотского Дворца, но казалось, будто оно принадлежит совершенно иному миру. В отличие от светлого, изящного и относительно открытого Дворца, это сооружение было тяжёлым, монументальным и намеренно подавляющим.       Огромный комплекс из белого мрамора и золотистого песчаника возвышался. Высокие, строгие стены без лишних украшений, узкие стрельчатые окна, забранные толстым цветным стеклом, и массивные золотые солнца, высеченные над каждым входом. Здание не стремилось к красоте — оно внушало благоговейный страх и ощущение абсолютной власти.       Главным сердцем комплекса был Зал Рассвета — огромный круглый зал, расположенный в центральной башне. Именно здесь собирался Священный Совет.       Когда тяжёлые двустворчатые двери из позолоченного дуба, украшенные барельефами сражающихся пегасов и пылающих солнц, открывались, посетитель попадал в пространство, которое одновременно внушало трепет и давило на плечи.       Зал был колоссальным. Высокий купол, уходящий вверх на десятки метров, был выполнен из цельных плит молочно-белого мрамора с вкраплениями настоящего золота. В центре купола располагался гигантский витраж — Восход Первого Дня — изображение Селестии, поднимающей Солнце над тьмой. Днём через него лился мощный, почти священный золотой свет, заливая весь зал. Ночью же витраж подсвечивался изнутри магическими кристаллами, создавая ощущение, будто над головами собравшихся всегда горит вечное солнце. В центре зала стоял Круг Рассвета — большой круглый стол из чёрного обсидиана с золотой инкрустацией в виде расходящихся солнечных лучей. Вся поверхность столешницы представляла собой искусно вырезанную карту Эквестрии — с золотыми нитями рек, хрустальными горами и изумрудными лесами.. Вокруг него располагались массивные кресла для высших лиц:       Трон Люминеферы — самое высокое и величественное место, украшенное белым мрамором и золотом. Справа от неё — место Викария — духовного главы Церкви. Слева — место Гранд-магистра Солум Инквизиториума, чьё кресло было заметно более тёмным и строгим, с символами пылающего ока. Следом, шли семь высоких кресел, на каждом из которых было обозначение гербов их регионов. Дальше поодаль от них по кругу — кресла магистров пятнадцати рыцарских орденов, каждое из которых было украшено гербом своего ордена.       Лаус Хорниголд, викарий Церкви Солнцепоклоничества, неподвижно восседал во главе массивного круглого стола. Ему было откровенно скучно.       В последнее время эти экстренные собрания организовывались куда чаще, чем хотелось бы его старым костям. Если раньше Священный Совет созывался лишь по большим праздникам или в дни государственных кризисов, то теперь они заседали чуть ли не каждый месяц. И каждый раз повестка становилась всё более агрессивной, затрагивая всё новые и новые аспекты их веры.       Сегодняшний Совет и вовсе был инициирован не им. Собрание созвала Люминифера.       Пока что вокруг круглого стола собралось не так уж много фигур. Слуги бесшумно, словно тени, разливали по чашечкам чаю, а Викарий тем временем молча, по-отечески цепко изучал присутствующих. Он знал их всех поименно. Знал их страхи, пороки и тайны. Ведь именно Лаус в свое время продвигал этих пони на высшие посты, выстраивая свою политическую паутину, в то время как Принцесса Селестия лишь формально проверяла и одобряла предложенные им кандидатуры.       По правую руку от викария, нервно постукивая копытом по деревянному побережью, сидел Санрайз Флэйр, ставленник колонизируемого южного фронтира и в целом всего юга Эквестрии. Молодой, брызжущий неуемными амбициями жеребец-земнопони. Он носил свои тяжелые жреческие одежды с вычурной гордостью, выпятив грудь, и свято верил в то, что является крупным игроком на политической арене. Лаус едва заметно усмехнулся: энергии и жадности в этом юнце было хоть отбавляй, а вот ума — не больше, чем у табуретки, на которой он сидел. Идеальный исполнитель, который с радостью расшибет лоб, выполняя чужой приказ, если внушить ему, что это его собственная гениальная идея.       Совершенно иной контраст представляла собой фигура напротив. Там, тяжело опершись о край стола, сидела Ньюлайт Спарк, ставленница западного региона — измученная, седая пегаска, чей возраст уже вплотную подступил к границе почтенной старости. Её перья давно утратили блеск, а в тусклых глазах застыла вечная усталость от всего.       Ей приходилось несладко, и викарий это прекрасно понимал. За прошедшее столетие Запад с горем пополам смог оправиться от разрушительных последствий Войн Светил. Города были отстроены, а пепелища засеяны, однако догнать по уровню развития хотя бы дикий Южный фронтир Западный регион всё никак не мог. И причиной тому были не только монстры и природные катаклизмы, а банальная, всепоглощающая коррупция. Чудовищно раздутые столичные бюджеты, выделяемые на восстановление запада, бесследно растворялись в карманах кантерлотских чиновников, вечно не доходя до места назначения, а порой и сами караваны доставались неблагодарным пони, что избрали путь бандитизма вместо достойной жизни. Старая пегаска тащила на своих плечах умирающий регион, безуспешно пытаясь выбить из Короны хоть какие-то крохи для своей паствы.       Лаус Хорниголд прикрыл глаза, прислушиваясь к эху шагов в коридоре. Зал постепенно наполнялся магистрами и прочими ставленниками. Также никуда не пропадали и стражи этого места. Взгляд викария скользнул дальше по резному краю стола.       Ставленник Солнечного Круга, Шайн Рэдиенс, как всегда, излучал почти неприличную для столь мрачного зала жизнерадостность, с теплой улыбкой переговариваясь со своими служками. Лаус мысленно вздохнул, почувствовав легкий укол жалости. Бедный пони. Когда Лаус утверждал его на этот пост, тот был полон амбиций и даже не подозревал о своей истинной участи. Жеребцу-земнопони было всего тридцать семь, внешне он казался пышущим здоровьем, но Лаус знал правду: смертельный недуг уже давно пожирал его изнутри. Под этими тяжелыми, расшитыми золотом рясами уже не молодой Шайн каждый день страдал от боли не хуже, чем глубокий старец.       А вот место Ставленницы Севера... ожидаемо пустовало. Вместо неё в массивном кресле неуверенно жалась её молодая помощница, Квайет Санбим, стараясь не привлекать к себе внимания. За последние два года ставленница северной региона взяла за привычку регулярно пропускать заседания Священного Совета. Лаус, конечно, мог её понять — жизнь в Вестаполисе не сахар, путь неблизок, — но это уже переходило всякие границы и доходило до откровенного абсурда. Викарий хмуро сдвинул седые брови. Он не сможет выгораживать её перед остальным Советом вечно.       Чуть поодаль сидели Ставленники Востока и Северо-Востока, пегаска Нова Брайт и единорог Санлит Данфлауэр. Эти двое держались напряженно и отстраненно, словно были здесь незваными гостями на чужом празднике. И неудивительно: несмотря на их высокий церковный статус и пафосные титулы, реальной власти Церкви в своих регионах они не представляли.       Северо-восток, мрачный Луноград, где местные лорды только-только, с огромной неохотой, позволили редким паломникам пересекать свои границы. А Процветающий Восток и вовсе давно жил по своим собственным правилам. Восточные торговцы и промышленники выполняли лишь сухие, формальные требования Церкви, чтобы избежать обвинений в ереси, но не более того. Для них ставленник был не пастырем, а скорее надоедливым налоговым инспектором.       Дальше располагались места магистров военных орденов. Этих пони Лаус знал сам, но одно место она также видел очень часто пустующим. Кресло с гербом Ордена Багрянорожденных пустовало. Их магистр снова не соизволил явиться по зову Совета.       Губы викария изогнулись в сухой, безрадостной усмешке.       — Глупец, — мысленно произнес Лаус Хорниголд, глядя на пустующее место. — Такими темпами ты очень скоро выроешь могилу и себе, и всем своим пони.       Тяжелые створки центральных дверей, обитые потемневшей от времени бронзой, бесшумно разошлись в стороны. В зал вошла она.       Люминифера. Принцесса Солнца и Эквестрии. Селестия.       Викарий Лаус Хорниголд, несмотря на ломоту в суставах, поднялся со своего места первым. Секундой позже, словно подчиняясь единому порыву или невидимой волне, по залу прокатился глухой стук поднимаемых копыт — все присутствующие последовали его примеру. Это не было простой формальностью; в этом жесте читалось глубокое, веками впитанное в кровь уважение к той, кто была для них не просто монархом, а живым воплощением их веры.       Справа от Принцессы, подобно немой и зловещей тени, шагала Гранд-магистр Солум Инквизиториума Солариэль. Её белый плащ едва слышно шуршал по камню, а холодное, непроницаемое серое лицо казалось высеченным из гранита.       Лаус бросил на неё короткий, тяжелый взгляд. Он никогда не доверял этой кобылице до конца. Её методы — жестокие, прямолинейные и часто выходящие за рамки церковного милосердия — приносили плоды, и викарий не мог этого отрицать. Но с каждым месяцем ему всё труднее было одобрять её действия. Иногда, в моменты редких откровений, Лаусу казалось, что Солариэль выжигает ересь не ради спасения душ, а ради какого-то своего, извращенного и темного удовольствия от власти над чужой болью.       Однако Селестия прислушивалась к своему Гранд-магистру чаще, чем к советам старого викария. В королевстве, где были еретики, успех Солариэль был осязаемым, сиюминутным и пугающе эффективным.       Принцесса грациозно заняла центральное место во главе круглого стола. Расстановка сил была обозначена мгновенно: слева от неё, словно карающий меч, опустилась на стул Солариэль; справа, как символ вековых традиций и мудрости, сел Лаус.       Селестия обвела зал взглядом, в котором мудрость правительницы мешалась с усталостью богини.       — Прошу вас, садитесь, мои пони — её голос, мягкий, но не терпящий возражений, заполнил пространство.       Принцесса Селестия обвела присутствующих мягким, но проницательным взглядом. Перед каждым магистром и ставленником стояла чашка, от которой поднимался легкий пар.       — Все ли заварили чай? — тихо спросила она.       Лаус Хорниголд едва заметно улыбнулся краешком губ. Он всегда отмечал про себя эту деталь: ни один Священный Совет, какими бы суровыми ни были времена, не обходился без этой маленькой церемонии. Чай был стержнем нормальности в бушующем океане политики.             Присутствующие ответили слаженным, почти синхронным кивком.       Однако именно во время этого общего движения Селестия заметила то, что уже успел отметить викарий. Кресло, предназначенное для верховной власти северных земель, снова занимала не сама хозяйка, а её молодая помощница.       — Лаус, — Принцесса повернула голову к викарию, — вам известна причина отсутствия Эш Дасквейл с Севера? Это уже не первый раз, когда её место пустует.       Заместительница ставленницы, желая проявить усердие и защитить свою начальницу, вскинулась и уже открыла рот, чтобы ответить, но её голос так и не прозвучал.       — Тишина, — раздался холодный, лишенный всяких эмоций голос Солариэль. Гранд-магистр Инквизиториума даже не повернула головы в сторону кобылки, её взгляд оставался прикованным к чашке чая, словно та была интереснее всего мира. — Вопрос был адресован викарию.       В воздухе словно похолодело от подобного. Солариэль сидела неподвижно, воплощая собой абсолютное безразличие, которое пугало куда сильнее ярости. Лаус быстро, но властно поднял копыто, призывая помощницу к молчанию. Кобылка, побледнев, послушно опустилась обратно в кресло, стараясь слиться с обивкой.       — Ваше Величество, — Лаус обратился к Селестии, стараясь смягчить напряжение. — Полагаю, её отсутствие продиктовано исключительно тяжким бременем заботы о северной пастве. В эти тёмные дни, когда по вине безумной ренегатки в самом сердце столицы пролилась кровь и явился демон... — Викарий сделал небольшую паузу. — Наша сестра нашла свой долг в молитве. Прямо сейчас она молит Свет об исцелении тех студентов, что всё еще борются за жизнь в госпиталях после Игр. Её сердце — с ранеными.       Селестия задумчиво прикрыла глаза, принимая это объяснение.       — Благородное рвение, — мягко произнесла она.       — В таком случае, — вновь подала голос Солариэль, и её тон контрастировал с теплотой Принцессы, как сталь с шелком, — если её Преосвященство так занята молитвами, что не может исполнять обязанности в Совете, ей следует официально передать свой сан и полномочия заместителю. А не отправлять его вместо себя на собрания, где решается будущее Эквестрии. Роль тени не предполагает права голоса.       Викарий Лаус ничего не ответил на этот выпад. Он знал, что Солариэль во многом права, но спорить с Гранд-магистром сейчас означало бы раздуть пламя, которое могло поглотить остатки спокойствия в этом зале. Он просто сделал глоток чая, позволяя тяжелой тишине повиснуть над картой Эквестрии.       Селестия плавно отставила чашку на блюдце. Тонкий фарфор издал тихий, но отчетливый звон, который мгновенно приковал к себе внимание всего стола.       — Оставим пока это, — произнесла Принцесса, и её взгляд стал более деловым и цепким. — Я желаю услышать доклады о положении дел в Эквестрии. Что происходит на землях, вверенных вашему попечению?       Первым, как и ожидал Лаус, вызвался Санрайз Флэйр. Жеребец-земнопони порывисто приподнялся со своего места, и гордо выпятил грудь, украшенную золотыми символами веры. Ему не терпелось похвастаться.       — Ваше Величество! Южный фронтир процветает в лучах вашего света, — начал он громким, полным энтузиазма голосом. — Наши успехи превосходят все прогнозы. Буквально на прошлой неделе шериф Эпплузы отдал распоряжение не только о масштабной закладке новых посевных полей, но и о продолжении строительства Королевского Тракта. Мы уверенно продвигаемся всё дальше на юг, вглубь до самых берегов!       Он обвёл присутствующих горящим взглядом, словно уже видел себя триумфатором.       — Совсем скоро вдоль этих дорог вырастут новые города. Туда устремятся не только паломники в поисках искупления, но и совершенно новое, крепкое поколение переселенцев. Эти земли станут нашей новой житницей. И тогда, — он бросил мимолётный, надменный взгляд в сторону Новы Брайт, — Короне больше не придётся так сильно зависеть от восточных безбожников и их непомерно дорогих колониальных товаров. Юг обеспечит себя и столицу всем необходимым!       Селестия, сидевшая во главе круглого стола, медленно наклонила голову, словно обдумывая услышанное. Её взгляд был спокоен, но в нём уже сквозило то холодное удовлетворение, которое появлялось у неё в последние годы всё чаще.       — Похвально, — наконец произнесла она мягко, но с металлическими нотками в голосе. — Юг верен Свету. И я рада, что теперь он начинает приносить плоды не только в вере, особенно с недавними перестановками в правительстве.       Она сделала небольшую паузу, переводя взгляд на ставленницу востока.       — Однако не стоит забывать, что именно восточные порты до сих пор остаются основными воротами для поступления редких материалов, лекарственных трав, ресурсов и много чего ещё. Мы не можем позволить себе полностью отказаться от них… пока. Как и отказаться от пони нашего королевства, что заблудились в своих материальных благах.       Последнее слово она произнесла особенно отчётливо.       Молодой пони слегка покраснел, но быстро взял себя в копыта и поклонился.       — Разумеется, Ваше Величество. Мы лишь стремимся к большей… независимости Короны от тех, кто иногда забывает, кому именно обязан своим процветанием.       Это одобрение могло бы стать красивой точкой в докладе, но идиллию разрезал сухой, как треск ломающейся ветки, голос:       — А что насчет угрозы бизонов?       Солариэль слегка подалась вперед. В глазах Гранд-магистра не было ни капли восторга от экономических перспектив — её интересовала лишь безопасность и искоренение любых препятствий.       — Дикари последний год топтали эти пустоши и всячески препятствовали развитию. Они не отдадут новые поля без крови.       Ставленник Юга ничуть не смутился. Напротив, на его губах заиграла жесткая, почти хищная усмешка, обнажившая всю неприглядную суть южной колонизации.       — Ситуация под абсолютным, непоколебимым контролем, Гранд-магистр. Не стоит даже волноваться об этом, — уверенно, с ноткой превосходства отрапортовал земнопони. — Эти варвары загнаны глубоко в бесплодные пещеры и каньоны. Они ещё усвоят урок. Теперь они не посмеют даже головы поднять из своих нор — прекрасно понимают, что за любую дерзость немедленно получат лишнюю новую дырку в своём черепе или глубокий порез на себе. Фронтир открыт.       Солариэль несколько секунд немигающим взглядом смотрела в глаза молодого жеребца, словно проверяя его слова на прочность. Затем она медленно, коротко кивнула. Такая безжалостная, практичная жестокость её полностью удовлетворяла.       — Достойный подход, — холодно отозвалась она, откидываясь на спинку кресла.       Взгляд Селестии плавно скользнул по столу, оставив самодовольного южанина, и тяжело опустился на Ставленницу Запада. Старая пегаска, словно почувствовав физическое давление этого взгляда, медленно поднялась со своего места. Её суставы тихо хрустнули в наступившей тишине. Она встала еще до того, как принцесса или викарий дали ей слово, и, сцепив дрожащие копыта перед собой, произнесла слова, прозвучавшие как богохульство:       — Ваше Величество, пони на западе... теряют веру в вас.       За столом повисла мертвая, звенящая пауза. Молодой Ставленник Юга поперхнулся воздухом, округлив глаза. Солариэль угрожающе сузила зрачки, и её копыто само собой легло на подлокотник кресла. Даже на идеальном, непоколебимом лице Селестии промелькнула тень искреннего недоумения.       Лишь викарий Лаус Хорниголд оставался подобен каменным изваянием — беспристрастным. Он мысленно закатил глаза, глядя на вытянутые лица коллег. Каждый раз, когда на совете звучала хоть крупица горькой правды, эти лицемеры кривили морды, разыгрывая оскорбленную невинность, словно у них напрочь отшибало память о том, для решения каких проблем они вообще здесь собираются.       Селестия медленно прищурилась. В её глазах промелькнуло плохо скрываемое раздражение. Она прекрасно знала, в чём настоящая причина проблем Запада. Знала, как выделенные казной средства исчезают в бездонных карманах аристократов-попечителей, как гарнизоны закрывают глаза на беззаконие за щедрые взятки, как лорды разворовывают всё, что только можно. Раньше она не могла взяться за них по-настоящему — слишком много нитей, слишком хрупкий баланс сил. Но теперь, после последних событий, терпение подходило к концу.       — Недолго Запад будет таким, каким его оставила Луна, — холодно подумала она. — Очень недолго.       — Теряет веру? — голос Селестии опустился на полтона, став опасно тихим. — Что конкретно получается у вас? Корона выделяет средства на восстановление вашего региона в нужном объёме. Дополнительное военное охранение и патрули были направлены туда еще прошлой весной по вашей же просьбе.       — Этого недостаточно, Ваше Величество... — обреченно, словно повторяя заученную мантру, которая никогда не работала, ответила старая пегаска.       Принцесса уже набрала в грудь воздуха, чтобы прервать бессмысленные жалобы и перейти к следующему вопросу, когда пегаска вдруг подалась вперед:       — Умоляю, Люминифера, позвольте мне договорить!       Селестия, немного помедлив, царственно кивнула.       — Проблема не только в бедности, — голос Ставленницы дрогнул. — Умоляю вас, Люминефера… помогите нам. Запад задыхается. Местные банды объединились и стали называть себя "Скулзами". Они действуют совершенно безнаказанно и они все время получают наводку, когда караваны проходят по нашим дорогам, чтобы его перехватить. Местные мало что могут сказать, будто никогда не слышали о них. Мы… мы больше не справляемся.       — Неужели местная городская гвардия настолько некомпетентна, что не может справиться с кучкой лесного сброда сама? — ледяным тоном поинтересовалась Солариэль, словно они обсуждали не региональную серьезную проблему, а просто небольшой детский спор между жеребятами.       — Не может! — отчаяние в голосе старой кобылицы прорвалось наружу. — Поверьте, мы пытались! Но каждый раз, когда гвардейские отряды прочесывают леса, они не находят ничего. Ни лагерей, ни следов стоянок, ни постоянных баз. Мы словно гоняемся за призраками! Они бьют из ниоткуда и растворяются во тьме!       — Я не верю, что у вас поселились призраки, которым внезапно захотелось золота, — сухо и резко отрезала Солариэль, впервые вступая в разговор.       Гранд-магистр Солум Инквизиториума слегка подалась вперёд, и её вертикальные зрачки хищно сузились, впившись в старую пегаску. В голосе фестралки не было ни капли сочувствия — только холодное, презрительное раздражение.       — Бывают лишь те, кто хорошо прячется. Но любая банда, сколь бы неуловимой она ни казалась, слепа и беспомощна без своей головы. Мы можем организовать точечные расследования. Внедрить агентов. Найти их лидера и нанести один-единственный, смертельный удар. Обезглавьте эту организацию, и их тело сгниет.       Селестия задумчиво смотрела на Гранд-магистра несколько долгих секунд, оценивая предложение. Наконец она медленно кивнула.       — Мудрое решение, Гранд-магистр. Так мы и поступим.       Люминефера вновь обратила свой тяжёлый взгляд на стоящую пегаску. Теперь в её глазах не осталось даже намёка на сострадание — только холодный, обжигающий свет абсолютной власти.       — Я отправлю на Запад необходимое подкрепление для этого расследования, ставленница. Более этот лесной сброд не будет мешать нашим пони, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Но запомни: если ситуация в регионе не урегулируется под твоим управлением после нашей помощи… я найду того, кто сможет навести там настоящий порядок.       Это был даже не намек. Это был приговор. Ньюлайт Спарк мгновенно побледнела, поняв, что её время на исходе. Она низко, покорно поклонилась и молча осела обратно, чувствуя, как на её плечи легла еще более тяжелая ноша.       Взгляд Селестии, казалось, больше ни на кого конкретно не был направлен. Она смотрела куда-то сквозь присутствующих, поверх резных гор и лесов на карте, пока не остановила свой взор на Нове Брайт.       — А что скажет Восток? — ровно, без явных эмоций спросила Принцесса. — Как продвигается возведение Великого Храма в Мейнхэттене?       Ставленница Востока, молодая единорожка по имени Нова Брайт, нервно сглотнула. Она неуклюже поднялась со своего места, судорожно одёрнула тяжёлую рясу и прочистила горло, стараясь не смотреть в сторону Гранд-магистра Инквизиториума.       — Храм… достроен, Ваше Величество, — начала она, и голос предательски дрогнул. — Но… видите ли… он возведён немного не там, где изначально планировали наши паломники и архитекторы.       Селестия слегка склонила голову набок, и в зале повисла напряжённая тишина.       — И где же он?       — На… на самой окраине Мейнхэттена, — нехотя ответила Нова. — В новом расширяющемся районе. Городской совет в лице нового мэра Рембрандта Овертюра и торговые гильдии отказались выделять землю в центре, сославшись на градостроительные нормы, плотную застройку и необходимость развития экономики. Мы пытались настоять, но…       Она замялась, явно подбирая слова помягче.       — Храм получился… скромнее, чем хотелось бы. Не таким величественным, как планировалось. Финансирование тоже пришлось урезать. Но он стоит. И уже принимает первых верующих.       В Зале Рассвета повисла тяжёлая, душная тишина. Построить главный храм региона на задворках, среди дымящих мануфактур и грязных доков, было не просто бюрократической отговоркой. Это была открытая, наглая пощёчина авторитету Короны и Церкви.       — И ты позволила этому случиться? — скучающим, почти ленивым тоном поинтересовалась Селестия. Однако Лаус Хорниголд, викарий, заметил, как опасно блеснули её глаза.       — Н-нет! То есть… я пыталась протестовать, Ваше Величество! — побледнев, затараторила единорожка. — Но магистраты Востока заявили, что земля уже выкуплена частными лицами…       Селестия прервала ее жалкий лепет долгим, тяжёлым вздохом. Ставленница мгновенно осеклась и опустила голову, вжав её в плечи.       Принцесса откинулась на спинку трона, постукивая копытом по подлокотнику. Её взгляд медленно вернулся к карте.       — Рембрадант Овертюр, — произнесла она тихо, почти шёпотом, но каждое слово было пропитано холодным недовольством. — Этот напыщенный павлин снова выиграл выборы мэра Мейнхэттена, несмотря на все пророчащие ему поражение. Как… предсказуемо.       Раньше она видела в нём потенциал. Уверенный, харизматичный политик, который мог бы стать ценным союзником в укреплении влияния Короны на Востоке на первом сроке. Но вместо этого он продолжал потворствовать торговым гильдиям, магнатам и их бесконечным культурным инициативам. Искусство, театры, свобода самовыражения — всё это звучало красиво, но на деле означало лишь одно: Восток всё сильнее отгораживался от центральной власти, превращаясь в самостоятельный, богатый и непокорный кусок Эквестрии.       — Если он и его гильдии считают, что могут играть в независимость, — продолжила размышлять Селестия. — Строить храмы на окраине, как будто это какая-то второстепенная часовня. Выделять средства на "искусство" вместо того, чтобы укреплять веру и порядок. Я долго закрывала на это глаза, надеясь, что хотя бы он образумится. Но, похоже, они заставят меня пойти на крайние меры, когда порты на юге будут готовы и они снизят нашу зависимость.       Она обвела взглядом присутствующих, и многие невольно поёжились.       — Если Восток продолжит в том же духе, у них просто не останется иного выбора, кроме как подчиниться. И тогда ни их золото, ни их «культурные нормы», ни этот выскочка Овертюр их не спасут.       Принцесса перевела взгляд на сидящую слева от нее фестралку.       — Солариэль? Что докладывают твои агенты с Востока?       Плащ Гранд-магистра Инквизиторуима чуть шевельнулся, когда она плавно повернула голову. Солариэль выдержала паузу в несколько секунд, прежде чем ответить — привычка, от которой она так и не избавилась.       — На данный момент ничего из ряда вон выходящего, Ваше Величество, — бесстрастно произнесла она. — Инквизиторы сообщают об отсутствии какой-либо подозрительной активности. Нет признаков организованного недовольства, ереси или потенциального раскола среди местного населения. Они по-прежнему сильно погрязли в коммерции, торговле и внутренних разборках между гильдиями. Никаких организованных собраний, подозрительных встреч или попыток подрыва авторитета Короны. Также не выявлено, чтобы местные власти вели какую-либо слежку за нашими агентами. Пока что Восток остаётся… относительно спокойным.       Селестия медленно кивнула, обдумывая услышанное. Это было именно то, что она хотела услышать — по крайней мере, на данный момент. Она мысленно отложила Восток в сторону.       — Они никуда не денутся, — спокойно подумала она. — Они ещё вспомнят, кому принадлежит настоящая власть.       — Продолжайте наблюдение, — произнесла она вслух, не повышая голоса. — Негласно. Без лишних движений. Пусть думают, что мы их не видим.       Солариэль коротко склонила голову.       — Будет исполнено, Ваше Величество.       Селестия отвернулась от Гранд-магистра и перевела взгляд на следующего докладчика — Шайна Рэдиенса. Внешне она выглядела сосредоточенной и спокойной, но внутри уже начала выстраивать дальнейшие планы.       — Пора заканчивать этот эксперимент с полуавтономными академиями, — холодно подумала она. — Слишком много воли. Слишком много места для сомнений и «свободного мышления». Особенно теперь, после того, что произошло. Твайлайт… она умная кобылка. Она должна понять. Сам факт, что одна дурная студентка пошла на столь радикальный шаг — уже неприемлемо в моей картине мира. Если даже в стенах академий, которые я лично курировала, появляется такая скверна, значит, система слишком ослабла.       — Вернёмся к сердцу Эквестрии, — произнесла она вслух ровным, властным голосом. — Как обстоят дела в центральном регионе? Молодой земнопони, несмотря на снедающую его болезнь, тут же оживился, радостно расправив плечи, словно отличник у доски.       — Всё просто замечательно, Ваше Величество! Солнечный Круг — истинный оплот вашей веры! Буквально на днях наши инквизиторы совместно с магами завершили работу в Кантерлотской Академии. Территория полностью очищена от остатков скверны. Все материальные и магические следы того ужасного демона стёрты без остатка. Академия вновь в полной безопасности и готова нести ваш Свет!       Селестия едва заметно кивнула, но в глубине её сознания уже зрела твёрдая решимость.       Оставив Центр, взгляд Селестии обратился к робкой кобылке, замещавшей Ставленницу Севера.       Квайет Санбим, памятуя о недавнем ледяном окрике Солариэль, встала и поклонилась, стараясь, чтобы её голос не дрожал, чётко отрапортовала:       — Ваше Величество, народ кристальных пони и эквестрийцы Севера абсолютно верны Свету и всецело довольны вашим мудрым правлением. Никаких проблем, мятежей или опасных мыслей не наблюдается. Все студенты, пострадавшие в недавнем инциденте на Играх, идут на поправку благодаря усилиям наших лучших докторов и скоро будут полностью восстановлены.       Лицо Селестии смягчилось.       — Это поистине радостные вести. Передай мои благословения целителям Вестаполиса и Эш Дасквейл, — тепло ответила Принцесса, жестом позволяя кобылке сесть.       В этот момент Шайн Рэдиенс, ставленник Солнечного Круга, едва заметно закашлялся, прикрыв рот копытом. Кашель был тихим, но сухим и надсадным — признак той самой болезни, которая уже давно подтачивала его изнутри. Он быстро взял себя в копыта, однако Лаус Хорниголд, викарий, невольно поморщился.       — Бедный парень, — с искренним сожалением подумал он. — Так серьёзно болеть и при этом отдавать всего себя управлению целым регионом… Это многого стоит. Он держится молодцом, но надолго ли его хватит?       Селестия тоже заметила кашель, но ничего не сказала. Её улыбка медленно, но неотвратимо сошла с лица. Золотое сияние вокруг неё, до этого согревающее и мягкое, словно уплотнилось, став более резким и давящим. Она выпрямилась, возвышаясь над картой Эквестрии, и окинула долгим, пронзительным взглядом весь круглый стол, заглядывая в глаза каждому магистру, ставленнику и внутренней страже помещения.       — Мы выслушали доклады, — заговорила Принцесса, и её голос эхом разнёсся под сводами Зала Рассвета. — И теперь я должна озвучить то, о чём многие из вас думают, но не решаются сказать. Старый Аурикт Примирения исчерпал себя.       По залу пронёсся тихий, едва уловимый вздох. Викарий Лаус Хорниголд напрягся, его седые брови сошлись на переносице. Аурикт Примирения весь Золотой Век служил негласным пактом между Короной, Церковью, младшими религиозными группами, пони всех рангов и высшей знатью Кантерлота. Он позволял примирить непримиримые после Войны Светил фракции, постепенно втягивая их в гармонию с главной верой — Церковью Солнцепоклоничества. Благодаря ему Эквестрия смогла полностью сосредоточиться на внутреннем развитии, восстановлении и укреплении, почти полностью исключив опасные контакты с внешними государствами. Отмена этих правил меняла всё.       — Неизвестный, скрытый в тенях враг пускает ядовитые корни прямо в нашу священную землю, — продолжила Селестия, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба старых порядков. — И где же он находит самую благодатную почву? В умах тех, кто некогда клялся быть самым преданным щитом Короны. Умы аристократов из Старых Домов погрязли в невежестве, гордыне и неутолимой жажде денег.       Селестия оперлась передними копытами о край стола, нависая над своими подданными.       — Они прикрываются пыльными гербами и подвигами своих давно мёртвых предков, наивно полагая, что благородная кровь делает их неприкасаемыми. Они теряют моё доверие. Недавний инцидент с семьёй Вайпер наглядно это продемонстрировал. Жадность одной семьи и амбиции их ренегатки-дочери привели демона в самое сердце столицы.       Она сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.       — Аурикт Примирения сослужил свою службу. Он дал нам время залечить раны после войны. Но теперь он стал оковами. Время мягкости и уступок прошло. Мы больше не можем позволять себе роскошь терпеть тех, кто под прикрытием «старых привилегий» разъедает государство изнутри.       Принцесса перевела взгляд на Гранд-магистра. Солариэль сидела с идеально прямой спиной, в её глазах не читалось ничего, кроме холодного, абсолютного согласия.       — И этот случай — не исключение, а симптом, — сурово подвела итог Селестия. — Те проверки чистоты веры, что Инквизиция провела в других благородных домах за последний месяц, лишь подтвердили мои худшие опасения. Старые Дома гниют изнутри. И мы больше не можем позволить себе закрывать на это глаза.       — И в чём же именно они провинились на этих проверках? — спокойный, чуть надтреснутый голос викария Лауса разрезал повисшую тишину. Вопрос мгновенно приковал к старому жрецу взгляды всего Совета. Солариэль угрожающе сузила зрачки, но Селестия подняла крыло, мягко останавливая её.       — Успокойся, Солариэль, — ровно произнесла Принцесса. — Викарий — голос нашей Церкви. У него есть полное право спрашивать. И я ему отвечу.       Она сделала небольшую паузу, собираясь с мыслями, и заговорила уже тише, но с тяжёлой, весомой интонацией:       — Старые Дома до сих пор носят свои громкие фамилии и занимают высокие посты не просто так. Их заслуги уходят корнями в то безумное время, что ныне мы называем Эрой Героев. Хотя учёные-маги предпочитают более точное название — Эра Заката Хаоса. Шестнадцать веков назад, когда Хаос ещё правил этой землёй, когда мир тонул в безумии и кошмарах, множество разумных существ — на этом материке в основном пони — поднялись на долгий, кровавый бой за право просто жить. И именно мы с сестрой повели их в эту битву с Дискордом и его приспешниками. Мы были теми, кто нёс свет и надежду в самую гущу хаоса, когда мир был более диким и непредсказуемым.       Селестия на мгновение прикрыла глаза, словно вспоминая те далёкие, страшные дни.       — Не все вернулись с той ужасной войны. Многие пали, защищая будущее, которое мы сейчас называем Эквестрией. Их потомки — те самые Старые Дома — и по сей день носят их фамилии и занимают те же посты. Из поколения в поколение они верно служили сначала нам двоим, а после… только мне. Именно за это они получили свои земли, титулы и привилегии. Именно за это я долгое время закрывала глаза на их мелкие слабости.       Она открыла глаза, и в них уже не было ни капли теплоты.       — Но теперь это время закончилось. Если они думают, что древняя кровь даёт им право разворовывать казну, плодить ересь и предавать меня — они глубоко ошибаются. Нам следует принимать в расчёт и то, что за последние двадцать лет Эквестрия сильно изменилась, — продолжила Селестия. — Экономический рост, который обеспечили огромные потоки товаров из наших колоний в Зебрике, развратил высший свет. Золото и комфорт затуманили их разум. И именно эта вседозволенность породила нашу главную проблему на сегодняшний день — Новый Конкордиум и Союз Торговых Гильдий. Они считают, что монеты защитят их лучше, чем молитвы.       Один из ставленников нервно сглотнул и, переглянувшись с соседом, осторожно подал голос:       — Ваше Величество… простите за дерзость, но… не может ли это массовое отчуждение от веры быть тайным влиянием леди Луны?       При упоминании этого имени температура в зале, казалось, упала на несколько градусов. Селестия на мгновение замолчала. Внутри неё всколыхнулось раздражение, смешанное с усталой горечью.       — Опять они за своё, — подумала она. — Не верю я в эти обвинения. Если бы Луна действительно плела заговор, если бы она действительно хотела вернуть себе власть, она ни за что не стала бы договариваться с лордами Лунограда об обновлении присяг в мою пользу. В мою, а не в свою. Она могла бы легко повернуть их против меня. Но вместо этого… она сама помогла мне укрепить контроль. Зачем ей это делать, если она — предательница? Нет. Это не она. Это кто-то другой. Или что-то другое.       Она выпрямилась, и золотое сияние вокруг неё стало ослепительным и тяжёлым.       — Это абсолютно исключено, — твёрдо и без тени сомнений ответила Селестия. — Мои негласные наблюдатели следят за ней днём и ночью. Никто из аурелиев ни разу не видел, чтобы она покидала свои покои без их сопровождения.       — Но как же мир снов, Люминефера? — не унимался ставленник. — Там её стихия…       — Сны нынче полны смятения у всех, — парировала Селестия, и в её голосе зазвучали жёсткие нотки. — Луна сама докладывает мне об этом. Она говорит, что видит небывалое количество кошмаров, терзающих умы наших подданных каждую ночь. Страх перед будущим рождает тьму в их головах.       Принцесса сделала паузу, обводя взглядом Совет.       — То, что поразило умы наших аристократов — это не влияние моей сестры. Это происки демонов, — отчеканила она, вынося окончательный вердикт. — Это их разлагающий шёпот отравляет Эквестрию изнутри.       С этим спорить было нельзя. Никто за круглым столом Священного Совета не посмел произнести ни слова против, когда Люминефера лично указала на источник зла.       — И потому, — голос Селестии обрёл пугающую, металлическую твёрдость, не оставляющую пространства для милосердия, — я торжественно заявляю, что эпоха снисхождения подошла к концу. Старые договоры сгорают в лучах нового рассвета.       В этот самый момент из глубокой ниши за троном Принцессы, словно сотканная из самого полумрака, бесшумно выступила Рейвен Инквелл. Личная помощница Люминеферы, всегда остававшаяся невидимой тенью своей госпожи, сейчас выступала в роли вестника непреклонной воли Короны. Её лицо, скрытое за строгими очками, было абсолютно непроницаемым. В зубах она бережно, но крепко сжимала массивный тубус, богато украшенный червонным золотом и солярными рунами, инкрустированными рубинами. Рейвен подошла к столу и с глубоким, безупречным поклоном протянула артефакт правительнице.       Рог Селестии вспыхнул обжигающим золотым светом. Телекинез легко отщёлкнул крышку тубуса и плавно вытянул наружу тяжёлый, плотный рулон старинного пергамента. Документ ещё не был скреплён печатью — в самом низу виднелась лишь лужица застывающего алого сургуча, терпеливо ждущая оттиска королевского солнца, чтобы навсегда изменить законы этой страны.       Принцесса развернула свиток, позволяя ему лечь прямо на резную карту Эквестрии, накрывая собой как столицу, так и провинции.       — Перед вами не просто указ, — провозгласила Селестия, обводя притихший Совет тяжёлым, почти божественным взглядом. — Это новая религиозная и государственная доктрина нашей страны. Аурикт о внутреннем порядке. Она выдержала безупречную паузу, позволяя смыслу сказанного впитаться в умы присутствующих, а затем произнесла его истинное, каноническое название на древне-эквестрийском, и слова прозвучали как приговор:       — De Officio Fidei.       В зале воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь треском свечей.       Викарий Лаус Хорниголд почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. De Officio Fidei — О долге веры.       Боковым зрением Лаус уловил движение слева от Принцессы. Солариэль, Гранд-магистр Солум Инквизиториума, впервые за всё заседание позволила себе эмоцию. Её тонкие губы дрогнули, складываясь в едва заметную, хищную и фанатично-торжествующую улыбку. Белая фестралка поняла: Люминефера только что официально спустила её службу работать сверхурочно. В её глазах горел тот самый огонь, который Лаус когда-то видел у себя, когда начинал еще с низов.       — А ведь когда-то и я был таким же, — с тихой горечью подумал викарий. — Когда мне было еще лет так двадцать пять, ещё горел идеями Церкви Солнцепоклоничества, я, наверное, был бы в восторге от такого указа. Готов был бы лично вести отряды на зачистку королевства от ренегатов. А теперь… теперь я просто хочу, чтобы в нашей стране наконец наступил покой. Чтобы вера оставалась верой, а не мечом. Но те дни уже не вернуть.       Он тяжело вздохнул и опустил взгляд на карту Эквестрии.       По залу тем временем прокатилась волна неоднозначных реакций.       Санрайз Флэйр, Ставленник Юга, первым энергично кивнул, его морда буквально светилась одобрением. Для него усиление центральной власти и Церкви означало новые возможности для управления южным фронтиром и куда большем контроле ради власти Ее Величества.       Шайн Рэдиенс, несмотря на кашель, тоже выглядел довольным, ведь любые меры по укреплению веры были благословением.       Санлит Данфлауэр, обычно молчаливый ставленник Лунограда, тихо, но твёрдо произнес:       — Мудрое решение, Ваше Величество. Пора вернуть порядок.       Однако не все были так единодушны.       Ньюлайт Спарк заметно напряглась. Её копыта нервно сжались на краю стола. Она явно колебалась — с одной стороны, она искренне верила в Церковь, с другой — понимала, что такой жёсткий поворот может вызвать еще большее недовольство у многих на Востоке.       Квайет Санбим хоть сидела с каменным лицом, но в ее глазах читалось глубокое беспокойство. Она знал, что столь радикальный шаг мог разрушить ту гармонию, что построила Каденс в Вестаполисе.       Нова Брайт выглядела наиболее подавленной. Она опустила взгляд и едва заметно покачала головой, прекрасно понимая, что этот указ ударит в первую очередь по её региону.       Селестия, заметив эти колебания, не стала их комментировать. Она просто медленно обвела взглядом всех присутствующих, словно фиксируя, кто именно дрогнул.       Голос Селестии зазвучал ровно и бесстрастно, когда она начала зачитывать витиеватую преамбулу, традиционно предваряющую подобные исторические документы. В ней говорилось о свете, гармонии и тяжелом бремени защиты государства от незримой тьмы. Но как только       Принцесса перешла к основным положениям, каждое её слово стало падать на стол тяжелыми, свинцовыми каплями.       Аурикт радикально менял внутреннее устройство Эквестрии, превращая её из королевства с элементами автономии в централизованную теократическую империю.       Первым и главным пунктом устанавливалось абсолютное обязательство всего населения страны к неукоснительному исполнению церковных догм. Вера переставала быть личным выбором каждого пони. Отныне она становилась государственным долгом, закреплённым в законе. Любое уклонение от регулярного посещения храмов, отказ от исповеди или даже проявление сомнения в официальной доктрине Солнцепоклоничества приравнивались к преступлению против Короны.       Вторым пунктом шло беспрецедентное расширение полномочий Солум Инквизиториума. Служба Солариэль получала право вмешиваться в любые внутренние дела регионов, городов и даже отдельных домов для устранения кризисов на любом этапе их формирования. Это фактически означало возможность ареста, обыска и допроса без суда и следствия по одному лишь подозрению в ереси или нелояльности.       Третьим пунктом жёстко урезались гражданские свободы. Любые собрания, литературные кружки, философские общества и прочие мероприятия, не санкционированные напрямую Церковью или Короной, отныне подлежали строгому предварительному контролю или полному запрету.       Но самым страшным и беспощадным был четвёртый пункт. В случае любых противоправных действий в сторону Церкви или Короны — от открытого неповиновения до простой критики — всё имущество виновного, включая земли, дома, капиталы и даже семейные реликвии, немедленно переходило в пользу государства. Более того, следовало полное обнуление всех прошлых заслуг, наград и титулов. Аристократ в мгновение ока превращался в бесправного нищего, лишённого даже права носить имя своего рода. Его фамилия объявлялась запятнанной и стиралась из официальных летописей.       Закончив чтение, Селестия свернула пергамент наполовину и подняла ясный, спокойный взгляд на притихший Совет.       — Есть ли у кого-то вопросы по новому декрету?       По Залу Рассвета пробежал тревожный, едва слышимый шепоток. Ставленники нервно переглядывались, сглатывая подступивший к горлу ком. Если магистры орденов все соглашались, поскольку для них изменения ничего не меняли в сущности, то ставленники были озадачены. Для викария Лауса Хорниголда каждое прочитанное слово звучало как удар погребального колокола. Внутри старого церковника всё похолодело. Он, как никто другой, понимал, к чему это приведёт. Введение подобного документа в качестве основы для последующих лет неминуемо, жестоко и бесповоротно перевернёт всё общество. Это был прямой путь к еще большему абсолютизму, который породит ещё большее сопротивление в случае провала. Он видел, как в глазах некоторых ставленников мелькнуло то же самое понимание — страх перед тем, что завтра любой из них может оказаться недостаточно верным.       Но Лаус был заперт в ловушке. Он никак не мог оспорить волю Люминеферы здесь и сейчас. Любое возражение породило бы слишком много опасных вопросов к нему самому. Селестия ждала. Один за другим ставленники, бледнея и опуская глаза, отчитывались о своей покорности.       — Нет вопросов, Ваше Величество.       — Всё предельно ясно, Люминефера.       — Никаких предложений.       Очередь дошла до главы Церкви. Лаус Хорниголд медленно вдохнул, чувствуя, как внутри ломаются последние остатки его принципов. Идя на самую тяжёлую сделку с собственной совестью за последние десятилетия, старый викарий склонил голову.       — Я также не имею вопросов, Ваше Величество, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Да будет так.       Селестия удовлетворенно кивнула. Магией она свернула пергамент в тугую трубку. В воздухе запахло паленым. Алый сургуч плавно лег на стык бумаги, и в следующую секунду тяжелая золотая печать с гербом Солнца с глухим стуком опустилась на него, навсегда скрепляя новые законы.       Принцесса передала запечатанный тубус стоящей рядом Рейвен.       — Сделай столько копий, сколько потребуется. Разошли их всем мэрам, наместникам, лордам и городским глашатаям. Пусть огласят эти изменения на каждой площади к завтрашнему утру.       Глава Королевской Канцелярии безмолвно кивнула. Бережно приняв декрет, Рейвен развернулась и растворилась в тенях, направляясь в свой кабинет.       Едва за ней закрылись двери, Селестия вновь обратила взор на притихший Совет. Её лицо оставалось безмятежным.       — Что ж, с этим покончено. А теперь продолжим наше заседание. У нас ещё много нерешённых вопросов.       Ставленники всё ещё пытались переварить последствия нового декрета, когда викарий Лаус Хорниголд медленно обвёл присутствующих цепким взглядом, а затем посмотрел прямо на Селестию.       — Ваше Величество, — его голос прозвучал тихо, но в абсолютной тишине зала это прозвучало как удар молотка. — А что насчёт… доставки?       Магистры и ставленники непонимающе подняли взгляды, переглядываясь между собой. О какой доставке могла идти речь на заседании Священного Совета?       Но Селестия поняла. Её лицо неуловимо потемнело, а золотое сияние стало холодным и тяжёлым. Она медленно кивнула викарию и обратилась к Совету.       — Последнее вторжение демона в академию стало испытанием не только для нашей гвардии и умов жителей столицы, — начала Принцесса, и от её тона по спинам многих пробежал первобытный холодок. — Резонанс от этой мерзкой магии ударил по всей столице. Он стал испытанием для древних печатей. Печатей, которые прямо сейчас сдерживают реликт давно ушедшей эпохи.       Селестия не назвала имени. Ни единого. Но каждое её слово было пропитано тяжёлой, древней ненавистью.       — Шестнадцать веков назад, когда мир ещё тонул в безумии, одно существо сеяло хаос повсюду, где ступало его копыто. Оно переворачивало небо и землю, превращало разум в безумие, а порядок — в насмешку. Оно наслаждалось страданиями, играло судьбами целых народов и считало саму реальность своей игрушкой. Мы заперли его. Заперли глубоко. Но печати стареют. А резонанс от недавних событий… мог их ослабить.       Она сделала паузу, обводя взглядом притихший Совет. В зале повисла гробовая тишина.       — Поэтому я хочу, чтобы вы все понимали: пока это существо остаётся в камне, мы не можем позволить себе ни малейшей слабости. Ни единой трещины в нашей вере и порядке. Потому что если оно когда-нибудь вырвется… то наши достижения станут действительно последними хорошими днями.       Селестия не назвала имени. Но каждый в этом зале понял, о ком она говорит.       — И… что с ним собираются делать, Люминефера? — дрогнувшим голосом рискнул спросить один из ставленников, нервно сжимая край своей рясы.       Селестия ответила не сразу. Она медленно провела копытом по краю стола, словно взвешивая каждое слово.       — Держать его в столице более недопустимо, — отрезала Принцесса, и в её голосе прозвучала сталь. — Если вторжение одного-единственного демона, призванного глупой студенткой, способно нанести столько ущерба и поколебать сдерживающие контуры, то его полноценное возвращение и освобождение — это худшее, что может произойти с королевством. Кантерлот будет стёрт в пыль. Мы обязаны его переместить.       Викарий Лаус Хорниголд, который уже давно хотел избавиться от этой надоедливой статуи, явно знал об этом реликте больше остальных, плавно подался вперёд:       — Северные пустоши. Я предлагаю перенести его как можно дальше на территорию бывшей Кристальной Империи. Место вечной мерзлоты, где нет ни городов, ни лишних глаз.       Но тут, к всеобщему удивлению, с места вскочила молодая заместительница Ставленницы Севера. Страх перед викарием боролся в ней с ужасом за свой родной край, и второй победил.       — Этого нельзя делать! — звонко возразила кобылка, вцепившись копытами в край стола. — Вечные теневые штормы на дальних северных рубежах так и не прекратились! Там магия крайне нестабильна. Приход столь… неизвестного и могущественного зла может вступить в реакцию со штормами и спровоцировать катаклизм, который сметёт и Вестаполис, и половину королевства!       Селестия задумчиво прикрыла глаза и, к неудовольствию Лауса Хорниголда, медленно кивнула:       — Она права. Риск неконтролируемого магического шторма слишком велик. Это предложение отпадает.       Повисла напряжённая, почти удушливая пауза. Никто не хотел брать на свои земли бомбу замедленного действия. Каждый ставленник в этот момент думал только об одном: Только не ко мне в регион. И тогда Солариэль, Гранд-магистр Солум Инквизиториума, чей разум всегда работал на несколько ходов вперёд, тяжело оперлась о столешницу. Её перепончатые крылья слегка шевельнулись под белым плащом.       — В таком случае, — безэмоционально заявила фестралка, и её копыто медленно скользнуло по резной карте Эквестрии, останавливаясь на восточном побережье, — нам стоит отправить его на Восток. Прямо в Мейнхэттен.       За столом раздался коллективный вздох ужаса. Ставленница Востока, Нова Брайт, побледнела так, словно из неё разом выкачали всю кровь. Её копыта судорожно вцепились в край стола, а глаза расширились от неподдельного страха.       Селестия же лишь едва заметно приподняла бровь, обдумывая предложение.       — Вы безумны?! — вырвалось у Новы Брайт. — Отправить величайшую угрозу в самый густонаселённый и богатый город Эквестрии?!       — Послушайте меня, — властно оборвала её Солариэль. Фестралка медленно поднялась, опираясь перепончатыми крыльями о стол, и обвела взглядом ошарашенный Совет. В её глазах не было ни ярости, ни сомнений — только расчёт.       — Пони Востока только что наплевали на того, кто дал им возможность разбогатеть. Их магистраты и торговые гильдии выстроили Великий Храм на грязной окраине, среди мануфактур и складов. Что ж… мы окажем им честь. Под видом огромного конвоя святых паломников мы перенесём… реликта… прямо в этот храм. Скроем его там, среди их золота и зданий.       Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание каждого.       — Подумайте сами. Если печати выдержат — мы навсегда избавим столицу от угрозы, спрятав её там, куда никто не сунется без нашего разрешения. Но если он всё же сможет вырваться наружу… — Солариэль чуть склонила голову, продолжив развивать свою идею спокойно и без лишних эмоций — …то восточные магнаты и их жалкий мэр умоются кровью. Они поймут, что их золото, их автономия и их красивые речи — ничто перед истинным ужасом. А мы войдём в разрушенный город как спасители. Королевская армия, Инквизиториум и само Её Величество. Мы очистим улицы, уничтожим чудовище и принесём им Свет.       Солариэль закончила речь и спокойно села обратно. Её лицо снова стало непроницаемым.       В Зале Рассвета воцарилась абсолютная, звенящая тишина.       Лаус Хорниголд медленно сжал зубы и вздохнул. Ему было противно. Не от самого плана — он уже давно смирился с тем, что политика иногда требует крови. Ему было противно холодное удовольствие, с которым Солариэль предлагала пожертвовать целым городом ради политического эффекта. Это было не просто жестоко. Это было расчётливо и цинично даже для неё.       — Она наслаждается этим, — с тихим отвращением подумал викарий. — Ей нравится идея, как они будут ползать на коленях.       Селестия же смотрела на Солариэль долгим, оценивающим взглядом. В её глазах не было ни ужаса, ни осуждения. Только расчётливое размышление.       — Рискованно, — думала она. — Очень рискованно. Если он вырвется слишком рано, мы можем потерять контроль над ситуацией. Но… если всё пройдёт по плану, Восток действительно будет сломлен. Они перестанут играть в независимость. Они будут благодарны. Они будут бояться. И они будут слушаться.       Принцесса медленно подняла голову.       — План… имеет свои преимущества, — произнесла она наконец ровным голосом. — Мы обсудим детали.       Едва гул голосов утих, слово вновь взяла Солариэль. Белый плащ Гранд-магистра Инквизиции едва слышно шурхнул, когда она перевела свой немигающий, хищный взгляд на пустующее кресло по левую сторону стола.       — Раз уж мы перешли к вопросам лояльности и скрытых угроз, Ваше Величество, я обязана поднять вопрос об Ордене Багрянорожденных, — её голос звенел, как лезвие гильотины. — В очередной раз Сангус Блаудсум игнорирует прямое приглашение Священного Совета. Их крепости закрыты, а заместители не отвечают на письма. Такое пренебрежение граничит с открытым мятежом. Не проще ли… превентивно признать их еретиками и выжечь эту заразу, пока они не ударили нам в спину?       — Довольно!       Слово прозвучало как удар хлыста. Викарий Лаус Хорниголд, обычно предпочитавший плести интриги чужими копытами, позволил себе неслыханную дерзость — он в открытую остановил Гранд-магистра Инквизиториума.       Солариэль медленно повернула к нему голову, и в её сузившихся глазах полыхнуло от перебивания ее предложения, но жеребца это не остановило. Он выпрямился, уперев тяжёлый, усталый взгляд в фестралку.       — Нельзя решать каждую политическую заминку исключительно кровью, опираясь на одну лишь вашу паранойю, Леди-Инквизитор, — жёстко произнёс Лаус. — Да, они не являются на заседания. Да, их молчание раздражает. Но до сего дня Багрянорожденные не совершили ни единого поступка, который можно было бы квалифицировать как измену или ересь.       Викарий обвёл взглядом притихший Совет, напоминая им о вещах, которые многие предпочли бы забыть.       — Вы так легко бросаетесь обвинениями, забывая историю. Именно предки этого ордена шли в первых рядах во время Войны Светил. Именно они захлебывались собственной кровью, чтобы освободить для Короны Запад в Войне Светил. И теперь вы хотите стереть их с лица земли лишь за то, что они замкнулись в себе?       Он повернулся к Селестии и склонил голову, но в его голосе всё ещё звучала сдерживаемая усталость и раздражение:       — Ваше Величество, я прошу вас проявить мудрость. Орден Багрянорожденных не давал повода сомневаться в своей лояльности. Их несменный магистр всегда был одним из самых надёжных наших союзников.       Селестия выслушала обоих в абсолютном, непроницаемом молчании. Её мудрый, древний взгляд скользнул от перекошенного гневом лица Лауса к ледяной маске Солариэль.       — Он прав, — подумала она. — Орден серьёзно помог нам в войне. Их магистр никогда не давал реального повода усомниться в лояльности. Но это долгое, упорное молчание… оно тоже серьёзно напрягает. Если они что-то скрывают, то это может быть опаснее открытого мятежа. Нужно разобраться. Тихо. Без лишнего шума.       — Успокойтесь оба, — тихо произнесла Люминефера, и тяжесть её ауры мгновенно придавила спорящих к креслам, словно невидимое копыто легло на плечи.       Викарий Лаус Хорниголд и Гранд-магистр Солариэль одновременно замолчали, хотя в воздухе между ними всё ещё искрило напряжение.       Селестия медленно обвела их взглядом, находя идеальную точку равновесия между милосердием Церкви и безжалостностью Инквизиции. Она не могла позволить себе открыто встать на сторону кого-то одного — это ослабило бы её собственную власть.       — Память о прошлых подвигах священна, викарий, — спокойно продолжила она, обращаясь к Лаусу. — Но слепота в настоящем — непростительна. Орден действительно позволяет себе слишком много.       Затем она повернулась к Солариэль, и в её голосе прозвучала сталь:       — Мы придём к компромиссу. Я не стану объявлять их нашими врагами, основываясь лишь на подозрениях. Но и терпеть подобное поведение не буду. Инквизиториум немедленно начнёт официальное расследование. Тихо. Без лишнего шума и публичных обвинений. Но если они откажутся сотрудничать… тогда вы получите все необходимые полномочия.       Солариэль на секунду замерла, оценивая приказ. Это был не мгновенный приговор, которого она желала, но это давало ей законное право вскрыть двери Ордена в случае неповиновения.       — Хорошо, — подумала она с холодным удовлетворением. — Хотя бы так. Старик снова отстоял своих старых друзей, но я всё равно доберусь до них. Рано или поздно. Порядок будет восстановлен.       Гранд-магистр коротко, учтиво кивнула Селестии в знак согласия. Но, возвращаясь в исходное положение, она демонстративно отвернулась от Лауса Хорниголда, полностью игнорируя присутствие викария.       Лаус же, в свою очередь, смотрел на Солариэль с плохо скрываемым отвращением.       — Хищница, — подумал он с усталой горечью. — Такая же, как и те, кто ее растил. Для неё любой, кто не идёт в ногу с её представлением о порядке, уже еретик. Она не понимает, что если мы начнём убивать всех, кто просто молчит, то вскоре не останется никого, кроме нас и пепла.       Селестия же, наблюдая за этой немой дуэлью, лишь едва заметно вздохнула про себя.       Разобравшись с судьбой Багрянорожденных, Селестия перевела свой взор в дальний конец стола. Там, среди облаченных в светлые рясы и золотые доспехи магистров, выделялась одинокая, затянутая в темный металл фигура на верхних рядах, где сидели магистры орденов.       Это была фестралка. Её оливково-зеленая шерстка, голубая ухоженная в строгий пучок грива, кожистые, перепончатые крылья были плотно сложены за спиной, а желтые глаза с тонкими вертикальными зрачками внимательно и неотрывно смотрели на правительницу.       — Как добрались ваши паломники из древнего Храма Луны, Ремори Лунавейл? — спокойно, но с требовательной ноткой в голосе спросила Принцесса.       Магистр-фестралка плавно, с почти кошачьей, хищной грацией поднялась со своего места. Она низко поклонилась Люминифере, прижав копыто к груди.       — Всё прошло благополучно, Ваше Величество, — ответила она. Её голос был негромким, с характерной для ночных пони легкой хрипотцой, но эхом разнесся по притихшему залу. — Конвой не встретил препятствий на тракте. Паломники без происшествий и потерь добрались до врат Лунограда.       — Я довольна, — Селестия благосклонно кивнула, принимая доклад. — Продолжайте следить за порядком на тех территориях, магистр. И в особенности... — глаза Принцессы на мгновение сузились, превратившись в два сияющих янтаря, — не спускайте глаз с тамошних лордов. Их преданность Короне часто бывает столь же переменчива, как и лунные фазы. Вы должны знать о каждом их шаге.       Кобылка вновь коротко, по-военному поклонилась, принимая приказ, и бесшумно опустилась обратно в кресло.       Викарий Лаус Хорниголд скользнул по ней задумчивым взглядом. Орден Двойной Луны, который возглавляла эта фестралка, имел в Эквестрии крайне противоречивую, если не сказать опасную репутацию. В высших политических кругах и церковных кулуарах все прекрасно помнили историю: в далеком прошлом предки этих крылатых воинов с фанатичной яростью сражались под черными знаменами Найтмер Мун, проливая кровь солнечных гвардейцев. Однако теперь, скованные клятвами, страхом и жестокой политической необходимостью, они служили Селестии. И служили эффективно, выполняя самую грязную работу в тенях, хотя та же Солариэль при каждом удобном случае морщилась, глядя на них, как на скверну, которую давно пора было сжечь.       Окинув напоследок Зал Рассвета взглядом, в котором читалась непререкаемая, абсолютная власть, Люминифера величественно поднялась со своего трона.       За ней тут же, с глухим шелестом тяжелых тканей и лязгом доспехов, вскочил весь Священный Совет.       — На этом наше заседание объявляется закрытым, — торжественно провозгласила Селестия. Золотой ореол вокруг её белоснежной фигуры вспыхнул ярче, ослепительно озаряя карту перекроенной Эквестрии на столе. — Решения приняты. Новые законы вступают в силу с этой минуты. Возвращайтесь в свои земли и приступайте к исполнению обязанностей. Несите им Свет.       Ставленники, магистры низко склонили головы, провожая свою правительницу, чей новый аурикт уже завтра навсегда изменит облик их мира.       Когда заседание Священного Совета наконец подошло к концу и тяжёлые двери Зала Рассвета закрылись за последним ставленником, Селестия не спешила уходить. Она сделала едва заметный жест крылом, и из боковой ниши, словно тень, вышла одна из её личных агентов.       — Коронис, — тихо позвала Селестия, когда они остались практически наедине. — Подойди.       Фестралка послушно шагнула ближе и склонила голову в уважительном поклоне.       — Ваше Величество.       Селестия внимательно посмотрела на неё, словно пытаясь прочитать что-то в глубине её глаз.       — Скажи мне честно. Не замечала ли ты чего-либо странного за последнее время? Особенно… в восточном крыле.       Коронис Блюм ответила почти сразу, без колебаний:       — Всё под контролем, Ваше Величество. Леди Луна ведёт себя предсказуемо. Не покидает своих покоев без сопровождения, не применяет магию за пределами дозволенного. Никаких подозрительных встреч или переписок. Мои пони следят за каждым её шагом.       Селестия медленно кивнула, и на её лице появилась едва заметная, удовлетворённая улыбка.       — Это хорошо. У меня для тебя хорошая новость, Коронис.       Фестралка насторожилась. Что-то в тоне Принцессы заставило её внутренне напрячься.       — Ты отправишься с конвоем паломников до Мейнхэттена.       Коронис Блюм буквально охренела внутри.       — Что?! — пронеслось у неё в голове. — План ещё даже не был окончательно принят! Она же только что говорила, что это всё ещё на стадии обсуждения!       — …Ваше Величество? — осторожно спросила она, стараясь сохранить нейтральный тон. — Значит, всё уже принято?       Селестия мягко улыбнулась, но улыбка эта была холодной и расчётливой.       — Пока всё на этапе… планирования, — спокойно ответила она. — Но Гранд-магистр Солариэль очень хорошо отзывалась о тебе. Она считает, что ты отлично справишься. Было бы неплохим решением, если поездка всё же состоится, чтобы именно ты возглавила этот конвой.       Принцесса сделала небольшую паузу, добавив почти ласково:       — К тому же, это будет хороший повод посетить свой родной город, не так ли?       Коронис Блюм почувствовала, как у неё внутри всё сжалось. Мейнхэттен… Она не была там уже много лет. Интересно, как ее брат там? И возвращаться туда в качестве главы секретного конвоя, везущего… это… было последним, чего она хотела.       — Я… понимаю, Ваше Величество, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие. — Но… мне понадобится кто-нибудь из Инквизиториума для поддержки. Одной мне будет сложно обеспечить полную безопасность груза.       Селестия кивнула, словно ожидала этого вопроса.       — Я уверена, что Гранд-магистр Солариэль с радостью предоставит тебе надёжных помощников. А пока… не размышляй об этом слишком сильно. Всё может ещё отмениться.       Коронис Блюм склонила голову в поклоне, но внутри неё бушевала целая буря.

***

      Повозка мерно покачивался на рессорах, отсчитывая последние мили долгого пути.       Лина сидела в пустом салоне, плотнее укутавшись в меховую накидку, и напряженно размышляла. В её голове раз за разом вспыхивал те самые вспыхнувшие... видения.       Два раза. Это случилось уже дважды, и простой галлюцинацией это быть никак не могло. В заснеженном Вестаполисе она видела жуткое событие — расколотые шпили и двойное затмение. А на стылых улицах Люмьер-сюр-Мон её, напротив, забросило на сто лет назад, в самое начало Войны Светил, где она собственными глазами видела рождение фанатичной веры.       Скверна демона, едва не сожравшая её изнутри во время Игр, ушла, но та багровая молния явно оставила после себя... шрам? Или подарок? Лина потерла виски копытом. Если эти вспышки действительно позволяют считывать память самих камней и видеть прошлое, то это в корне меняло дело. Для пони, привыкшей выживать за счет сбора информации, такая способность была невероятно опасной, но до одури интересной.       — Нужно будет проверить это где-нибудь еще, — прагматично решила про себя единорожка, глядя на свои копыта. — Только в спокойной обстановке, где нет толпы религиозных фанатиков, готовых сдать меня в сумасшедший дом. Если я смогу понять принцип и научусь это контролировать...       Её размышления прервал громкий, хриплый окрик капитана-земнопони, перекрывший скрип колес:       — Эй, на борту! Приводим себя в порядок! Впереди Ворота! Добро пожаловать в Кантерлот!       Повозка слегка накренилась на повороте, и стук копыт сменил тональность, зацокав по идеально ровной, дорогой столичной брусчатке.       Лина тяжело, но с искренним облегчением выдохнула, откидываясь на спинку деревянной скамьи. Наконец-то. Бесконечные северные льды, давящие своей монументальностью соборы и мрачные видения остались позади. Впереди её ждали знакомые столичные улицы, привычные стены Академии и возвращение к нормальной, безопасной жизни. Насколько эта жизнь вообще могла быть безопасной после того, как она столкнулась с демоном из Тартара.

***

      Быстро покончив со всей въездной бюрократией и заполнив необходимые путевые бланки, Лина покинула здание станции. Она плотнее запахнула меховую накидку, ожидая привычного столичного шума, но Кантерлот встретил её на удивление неприветливо, если не сказать враждебно.       Привычный столичный лоск и высокомерная суета куда-то испарились. Улицы казались неестественно пустынными для середины дня. Над изящными шпилями дворцов нависли тяжелые, свинцовые тучи. Зимние холода всегда приносили с собой непогоду, это было не в новинку, но раньше погодный патруль разгонял облака над Кантерлотом за считанные часы, поддерживая иллюзию идеального города. Сейчас же пегасов-погодников в небе не было. То ли их перебросили на другие задачи, то ли кому-то наверху было выгодно держать город в этой гнетущей серости.       Тишину полупустых улиц то и дело нарушал мерный, чеканный лязг доспехов по брусчатке. Городская гвардия патрулировала улицы в усиленном режиме — вместо привычных двоих стражников теперь ходили сразу по две пары, сурово и цепко оглядывая каждого встречного. Лина проводила взглядом очередной такой патруль.       — Неужели настолько сильно боятся нового демонического вторжения? — промелькнула в её голове скептическая мысль.       Не задерживаясь на холоде, единорожка направилась к Академии. Оказавшись у знакомых кованых ворот, она остановилась и подняла взгляд на величественный фасад здания. Академия была полностью восстановлена. Идеально ровная кладка, целые витражи, ни единого следа копоти, разрушенных башен или пролитой крови. Реставраторы Церкви и короны поработали на славу, вычистив всё так тщательно, словно никакого кошмара здесь никогда и не происходило.       Перешагнув порог главного холла, где было привычно тепло, Лина направилась к стойке коменданта. Пожилой жеребец привратник, перебиравший какие-то списки, вскинул голову. Узнав студентку, он отложил перо и приветливо, по-доброму помахал ей копытом.       — Вау, какие пони! С возвращением, мисс Фантом! И с выздоровлением, — искренне произнес он, глядя на неё без капли столичного высокомерия. Привратник порылся в деревянном ящичке и выудил оттуда её старый, знакомый ключ с тяжелым брелоком.       — Рад видеть вас на ногах, живой и целой, — добавил он, кладя ключ на стойку перед единорожкой. — Добро пожаловать обратно в вашу комнату. И... удачи вам, мисс.       Лина молча кивнула, забирая ключ магией. Удача ей в этих стенах теперь определенно понадобится.       Знакомые коридоры общежития встретили Лину привычной, почти домашней тишиной. Добравшись до нужной двери, единорожка окутала ключ магией, вставила его в замочную скважину и с легким щелчком повернула. Дверь со скрипом поддалась.       Внутри комнаты была Эйвори. Увидев на пороге свою соседку, голубая единорожка на секунду застыла, широко распахнув глаза от удивления, словно не веря собственному зрению. А затем она буквально полетела к ней — не в прямом смысле, конечно, но её копыта так быстро и часто застучали по деревянным половицам, что казалось, она вообще не касается пола. Эйвори с разбегу врезалась в Лину, крепко и горячо стиснув её в объятиях.       — Лина! Во имя принцессы, ты вернулась! — радостно выдохнула она, уткнувшись носом в плечо подруги. — Как ты себя чувствуешь?!       Лина слегка пошатнулась от такого напора, но привычно удержала равновесие и чуть неловко, но искренне обняла Эйвори в ответ.       — Чувствую себя на все миллион битсов, — мило отшутилась Лина с лёгкой ухмылкой, хотя улыбка вышла немного натянутой.       Эйвори забавно фыркнула и отстранилась, уперев копыта в бока.       — Вечно ты только о своих деньгах думаешь, Лина, — проворчала она с наигранным укором, но тут же сдалась и позволила себе широкую, по-настоящему счастливую улыбку. Она крепко обняла подругу ещё раз, словно боялась, что та снова исчезнет.       Лина ответила на объятие, но внутри у неё всё сжималось. Она намеренно вырезала из своего рассказа самые жуткие моменты. Ни слова о расколотом небе над Вестаполисом, ни слова о том грязном пустыре в Люмьер-сюр-Мон, ни слова о Селестии в потрёпанных золотых доспехах, что своей магией сдвинула Луну с небосвода, разогнав тьму.       — Как я вообще могу объяснить это? — думала она, чувствуя, как внутри поднимается холодок. — Я сама не понимаю, что со мной происходит. Раньше это были только сны. А теперь… теперь это случается наяву. Посреди улицы. Посреди разговора. Что это? Скверна, которая не до конца вышла? Или что-то новое? И почему именно сейчас?       Она боялась. Боялась не только самой способности, но и того, что скажет Эйвори. Её подруга была хорошей, верной, но слишком правильной. Расскажи Лина, что видит прошлое сквозь камни и обломки, и голубая единорожка могла бы просто решить, что у нее после Игр окончательно помутился рассудок. А в худшем случае — заподозрила бы ересь и скверну. И тогда всё могло кончиться очень плохо.       Поэтому Лина продолжала непринуждённо болтать, стараясь, чтобы голос звучал легко:       — Дорога была отвратительной. Эти северные ветра пробирают до костей, даже в повозке. А кристальные пони… они странные. Красивые, но странные. Ходят почти без одежды, хотя там мороз. И город у них… будто из сказки. Всё блестит, светится. Но холодно. Очень холодно.       Эйвори слушала, кивая и иногда вставляя вопросы, явно радуясь возвращению подруги. Лина улыбалась в ответ, но внутри продолжала тщательно прятать правду.       — А как ты сама? — наконец спросила она, чуть сменив позу и внимательно посмотрев на Эйвори. — Что вообще здесь творилось, пока я прохлаждалась на кристальных курортах?       Улыбка Эйвори мгновенно потускнела. В её глазах мелькнула тень неподдельного, глубокого страха, который явно не до конца отпустил её даже спустя время.       — Будто ты сама не знаешь, Лина… — голубая единорожка нервно передёрнула плечами и обхватила себя копытами, словно пытаясь согреться. — Это был сущий кошмар. Кругом царил абсолютный хаос. Крики, паника, магия искрила во все стороны, пол дрожал… будто сама академия пыталась сбросить нас со своих стен.       Она судорожно вздохнула, собираясь с мыслями.       — Единственное, что я тогда точно знала в этой суматохе — что ты осталась там, на площадке спортивной секции. Я видела, как Вельвет… как она сделала это. А потом этот разлом… и демон. Я кричала твое имя, но меня уже тащили прочь.       Эйвори замолчала на секунду, глядя в пол.       — Говорят, обе Принцессы лично вмешались, чтобы сражаться с этой тварью. Селестия обрушила на него целые потоки солнечного света, а Луна… Луна плела какие-то огромные тени, чтобы защитить студентов. Они буквально спасли всех нас. Но тот демон… он был колоссальным. Он буквально разорвал оболочку между нашим миром и Лимбом! Профессора до сих пор шепчутся и не могут понять одной вещи: как демон такой мощи вообще затерялся в Лимбе? Такие твари должны сидеть в самом Тартаре, скованные цепями. А он… просто взял и вырвался прямо здесь, в стенах Академии.       Лина чуть прищурилась и, понизив голос, задала вопрос, который волновал её больше всего:       — Понятно. А ты сама что делала в этот момент? Я слышала, ты хотела прорваться в воздушные доки, посмотреть, как я там.       Эйвори нервно потерла рог копытом.       — Я? Я… поспешила эвакуироваться вместе с остальными, — призналась она, слегка покраснев. — Преподаватели сработали быстро, организовали коридор. Луна тоже помогала — её тени буквально вытаскивали некоторых из-под обломков. Никто не геройствовал, поверь. Тот же Меркьюри Блайд сверкал копытами так, что только пыль стояла — сбежал в первых рядах, забыв про все свои аристократические манеры.       Голубая единорожка грустно, с напряжением усмехнулась.       — Мои родители потом чуть с ума не сошли от страха, когда узнали, что здесь творилось. Был такой грандиозный скандал! Весь высший свет стоял на ушах. Шутка ли — прямо в самом сердце Кантерлота, в элитной Академии, открывается прореха в Лимб. Мама три дня не могла спать, а отец грозился забрать меня домой и больше никогда не отпускать в столицу. Они до сих пор спрашивают, не хочу ли я перевестись в какой-нибудь тихий университет на севере…       Эйвори замолчала, глядя на Лину с искренней теплотой и облегчением.       — Но я рада, что ты вернулась. По-настоящему рада.       — А что насчёт Арджента Глэра? — как бы невзначай поинтересовалась Лина, откидываясь на спинку кровати и скрестив копыта.       В глубине души её совершенно не волновало, откусил ли демон этому заносчивому аристократу хвост или нет, но банальное любопытство брало своё.       Эйвори слегка поморщилась, словно вспомнила о чём-то неприятном, и покачала головой.       — Он… сам не свой в последнее время, — с лёгким беспокойством, смешанным с неприязнью, ответила голубая единорожка. — Выглядит ужасно подавленным и дёрганым. Постоянно ругается с Гилдедом Лавром, хотя раньше они казались не разлей вода. Да и вообще, он словно слетел с катушек. Пристаёт ко многим кобылам в коридорах, ведёт себя вызывающе, лезет в конфликты по любому поводу… После того инцидента с демоном он стал ещё более агрессивным и невыносимым, чем раньше. Словно пытается что-то доказать себе или окружающим.       Лина понимающе кивнула, но внутри у неё что-то неприятно щёлкнуло.       — Значит, этот ублюдок действительно любил эту Вельвет… — Мысль была неожиданной и оттого особенно противной. Она всегда считала Арджента просто высокомерным, избалованным аристократом, который использовал Вельвет как красивую куклу для статуса. Но теперь, услышав, как он слетел с катушек после её гибели, Лина невольно начала видеть в нём нечто большее. Не просто потерю «имущества», а настоящую боль. Настоящую утрату. — Вот, значит, как, — подумала она с холодным удивлением. — Даже такие, как он, способны на чувства. Жаль только, что эти чувства не сделали его лучше, а лишь превратили в ещё большую тварь.       Она отложила эту информацию на подкорку — когда-нибудь это могло оказаться полезным. Но прямо сейчас это было неважно. Пурпурная единорожка посмотрела на свою соседку и мягко, без капли привычного сарказма, произнесла:       — Знаешь… пусть катятся к демонам и Глэр, и все эти столичные интриги. Я просто рада, что ты жива и здорова, Эйвори. В том ужасе могло случиться всё что угодно.       Голубая единорожка замерла на секунду, растроганная этими словами, а затем её лицо озарила невероятно тёплая, искренняя улыбка.       — Спасибо, Лина... Спасибо, что так думаешь обо мне, — тихо ответила она.       Пурпурная единорожка улыбнулась ей в ответ — просто и открыто. Подавшись вперед, Лина крепко обняла подругу, чувствуя, как тяжелое, холодное напряжение последних недель наконец-то начинает её отпускать. Здесь, в этой небольшой комнате общежития, среди хаоса, охватившего Кантерлот, у неё все еще оставалось что-то настоящее.       Лина мягко отстранилась от подруги и неспешно подошла к своему письменному столу, бросив на него дорожную сумку.       — Слушай, Эйвори, а у нас есть что-нибудь покушать? — спросила она, стараясь перевести тему в более простое и приземлённое русло. — С этой дороги живот сводит.       Голубая единорожка тут же засуетилась, подходя к своему шкафчику.       — Ой, я же даже не думала, что ты так скоро приедешь! Ничего не готовила… Но сейчас что-нибудь найду. У меня там оставалось печенье и пара яблок, вроде бы… — Эйвори зашуршала какими-то пакетами, а затем вдруг замерла и посмотрела на спину Лины. — Кстати, ты уже знаешь последние новости?       Лина, начавшая было разбирать свои вещи, остановилась.       — Смотря какие. Я только со станции, сама понимаешь.       — Аурикт Примирения отменили.       Лина стояла спиной к Эйвори. В этот момент её копыто замерло над сумкой. Мышцы лица резко напряглись, челюсти сжались, а внутри всё на мгновение покрылось льдом.       — Приняли Аурикт о внутреннем порядке…       Она уже слышала обрывки разговоров на станции и в повозке, но не придавала им особого значения. Теперь же, услышав это от Эйвори, Лина почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодный, колючий озноб. Новый Аурикт. Новый инструмент контроля. Новый повод для Инквизиции вставить свой нос куда угодно.       — Вот оно, — подумала она с тяжёлым, почти физическим ощущением надвигающейся беды. — Они наконец решились. Теперь не просто "присматривают". Теперь будут рыть под каждого, кто хоть чуть-чуть выбивается из общей картины. Старые Дома, торговые гильдии востока, студенты, будущие маги… и такие, как я.       Она сделала короткий, беззвучный вдох, заставляя мышцы расслабиться. Вернув на лицо привычную маску слегка отстранённого, спокойного любопытства, Лина развернулась к подруге.       — Как так? — она изобразила удивление. — С чего вдруг?       Эйвори понизила голос, словно боялась, что их могут подслушать даже здесь, в закрытой комнате.       — В связи с нападением демона. Теперь права Солум Инквизиториума расширены просто до немыслимых пределов. Они получили официальные полномочия проводить проверки всех родословных Старых Домов и аристократов. Проверяют их на предмет лояльности Короне и ищут любые доказательства их возможного сотрудничества с врагами. Говорят, даже простое сомнение в официальной версии событий теперь может считаться ересью. А ещё… — она нервно оглянулась на дверь, — теперь любые собрания без разрешения Церкви или Короны запрещены. Полностью.       Лина медленно кивнула, стараясь сохранить спокойное выражение лица, хотя внутри у неё всё кипело.       — И кто же у нас теперь враг? — скептически выгнув бровь, спросила она.       Эйвори посмотрела на неё с таким искренним недоумением, словно пурпурная единорожка сморозила сущую, очевидную глупость.       — Враги — это прежде всего не пони, Лина, — наставительно, с лёгкой дрожью заученного страха произнесла Эйвори. — Это порождения Лимба. Тьма. А если это и пони, то только еретик, который оказался слаб и поддался скверне или влиянию извне. Как Вельвет…       Лина медленно кивнула, переваривая услышанное. Значит, глашатаи уже получили текста от Церкви и работали безупречно, вбивая в головы студентов нужные нарративы. Эйвори даже не задумается о том, правильно ли это или нет, все что угодно примет ради "Плана Селестии".       — И как давно приняли этот новый аурикт?       — Три дня назад, — ответила голубая единорожка, протягивая Лине найденное яблоко. — Глашатаи читали декрет на всех площадях. Народ… по-разному отреагировал. Кто-то в восторге, кто-то боится. Но вслух, конечно, все радуются.       Лина взяла яблоко, но есть пока не стала. В её голове быстро крутились шестерёнки. Интуиция подсказывала ей, что реакция Короны на инцидент на Играх будет жёсткой, этого следовало ожидать. Но чтобы настолько?       — Значит, они действительно решили сорвать с аристократов их вековую броню и спустить на них Инквизиториум…       В какой-то извращённой, мстительной степени этот факт даже грел Лине душу. Те самые надменные снобы в шелках, которые годами вытирали о таких, как она, копыта, теперь сидят в своих роскошных особняках и потеют от ужаса при каждом стуке в дверь. Хорошо. Пусть почувствуют, каково это — жить в постоянном страхе.       Но радость была недолгой. Ум Лины мыслил на шаг вперёд: как скоро эти хищники утолят свой голод за счёт элиты? И как скоро их внимание будет сосредоточено не только на Старых Домах, а вообще на всех, кто не сможет доказать свою фанатичную лояльность? Рано или поздно эта машина доберётся и до социальных низов. И до неё самой.       — А были уже… прецеденты? — осторожно поинтересовалась пурпурная единорожка, присаживаясь на край кровать. — Случаи реальных проверок?       Эйвори подошла ближе, её глаза нервно блеснули в полумраке комнаты.       — Я подслушала один разговор в коридоре среди профессоров… — совсем тихо прошептала она. — Родителей Вельвет Вайпер. Их срочно отозвали из важной дипломатической миссии где-то в Неизведанных землях грифонов. Официально — для проверки лояльности их рода после того, что натворила их дочь.       Лина прищурилась, понимая, к чему идёт рассказ.       — И?       — И больше о них никто не слышал, — Эйвори поёжилась, надкусывая свое яблоко. — Куда их увезли и что с ними сейчас… одной Принцессе Селестии известно.       Лина медленно откусила кусочек яблока, но вкус почти не чувствовала.       Эйвори, заметив, как подруга внезапно замолчала, немного улыбнулась и попыталась её подбодрить:       — Но нам нечего бояться, Лина. Мы же обе верные. Мы всегда ходим на храм, читаем молитвы, не сомневаемся в Селестии… В случае чего мы всё расскажем, всё объясним. Инквизиториум разберётся, что мы не имеем никакого отношения к таким, как Вельвет.       Она говорила это с такой искренней, почти детской уверенностью, что Лине стало одновременно и тепло, и невыносимо тяжело.       Пурпурная единорожка заставила себя улыбнуться — мягко, успокаивающе, как будто действительно верила в каждое слово.       — Да, ты права, — ответила она, глядя подруге в глаза. — Так и есть. Мы верноподданные короны. Нам действительно нечего бояться.       Внутри же у Лины всё сжималось от глубокого, ледяного шока.       — Нам нечего бояться… — горько подумала она. — Ты правда в это веришь, Эйвори? Ты думаешь, что если будешь достаточно послушной и правильной, то это тебя не затронет?       Она уже видела, как работает эта система. Как легко верные становятся подозрительными, стоит только вырваться слову, одному взгляду, одной неосторожной фразе. И она, Лина Фантом — сирота из низов, с запретными интересами о прошлом, знаниями из скрипториума и далеко не столь лояльным отношением к власти — была идеальной мишенью для следующей волны.       Но Эйвори не нужно было этого знать.       Поэтому Лина просто улыбнулась шире и откусила ещё один кусочек яблока, делая вид, что разговор её больше не тревожит.