Алый мёд

      Я плохо помню, что было до того, как я попала в Сад. Анга говорит, что это нормально — первое время все воспоминания затуманиваются, становятся прозрачными и эфемерными. Позже они настигают тебя и беспощадно разрывают сознание.       Помню, что был месяц маа. Падал снег. Он таял в волосах, на коже и одежде, в которой меня привели — порванном льняном платье, висевшем на исхудавшем теле. Мне говорили, что я не кричала и даже не сопротивлялась, но почему-то я точно знаю — я вопила. Каждую ночь будто слышу этот ледяной, пронзительный вой, переходящий в тихий писк, как у собаки, избитой до изнеможения.       Я помню Каллиса, с золотыми глазами, смотрящего укорительно, внимательно, жутко. Он взял меня за руку — всего раз, но я до сих пор чувствую это прикосновение. Нежное и осторожное, будто Каллис боялся напугать меня еще больше. Первое мое воспоминание о нем — его страх сделать больно.       Почти сразу же я попала под присмотр Луизы. Она — мой личный капкан — вела меня по коридорам, в которых царствовал полумрак. Кажется, стены в них были темные, матовые, поглощающие свет, как богиня Нис. По обе стороны от меня шли две чаровницы.       Первые три дня была чистка. Меня раздели и бросили в тесную комнату. Скользкая холодная плитка была покрыта разводами и блестела от капель. Почти сразу же рядом с Луизой появилась Анга. Высокая, вся в белом. Она взяла в руки шланг и направила его на меня. Ледяные струи воды жгли кожу, дотрагивались до царапин и всех синяков на теле — мне рассказывали, что их было на мне много. Я помню ту боль — свирепую боль. Я царапала стены, пыталась вырваться, но Луиза угрожала позвать кого-нибудь, кто убьет меня раньше.       Лучше бы оно было так.       После того, как меня обтерли травами и порошком из ягод, Анга велела дать мне лекарство. Луиза говорила:       — Не рыпайся и просто глотай. Иначе я затолкаю в тебя это силой.       И я послушно проглотила все, что дали. Это были таблетки. Горькие. Меня вырвало под ноги, после чего Анга тут же подхватила меня и ударила в живот, положив на язык еще какую-то дрянь. На вкус она была не лучше, но от нее хотя бы не стошнило.       Затем меня отвели в Кратеры — так зовут место, где держат провинившихся или новоприбывших. В полном одиночестве, в густой мгле я провела долго, очень долго. Иногда из соседних комнат звучали крики — в такие моменты я затыкала уши и считала до пяти, снова и снова, будто не знала других цифр и чисел. Меня морили голодом, как и других новеньких, чтобы «очистить кровь от всего людского».       Когда моё заточение закончилось, железная тяжелая дверь открылась, и на порога появилась Хильда. Она была чуть полнее, чем другие надсмотрщицы — видимо, кормили её получше. Высокая и такая рыжая, будто волосы её сгорели на солнце, Хильда вытащила меня из тьмы моей тюрьмы и приветливо улыбнулась. Я почти поверила, что все страдания на этом закончились. Что я вернусь домой — должен же у меня быть дом, даже если я его не помню.       Но как же это было далеко от правды. Хильда оказалась во сто крат хуже, чем Анга и Луиза, чем все, кого я встречала в этом месте.       Хотя об этом, пожалуй, позже.       Одна из девушек, сопровождавшая меня, оставила мне одежду и спальное место. Меня привели туда сразу после очередных ванных процедур (однако, стоит признать, они были менее насильственными). Наверное, я почти сразу погрязла во сне. Это был первый раз, когда я смогла сомкнуть глаза ночью.       На следующий день Хильда обучала меня и других девочек. Тогда они ещё не осмеливались со мной заговорить, поэтому я держалась в стороне. Уроки Хильды вызывали омерзение — она без зазрения совести или жалости сказала нам, кто мы и почему оказались здесь. И тут каждую из нас посетило ужасное откровение.       Мы — люди.       А люди не могут жить свободно. У людей нет прошлого или будущего. Нет дома, нет пристани, нет семьи. Если ты мужчина — тебя обучают на благо государству. Если женщина — о, Сёстры, какой кошмар — тебя обучают на благо роду.       — Вы — пища, — произнесла Хильда ещё раз, намного твёрже. — Вы здесь, чтобы дарить наслаждение — любое наслаждение. Посетители Красных комнат надеются, что мы сможем из вас воспитать хороших чаровниц. И мы сделаем всё, что возможно, чтобы так оно и было.       А потом я провалилась. Воспоминания обрываются, будто ткань, снизу подпаленная и почерневшая. Музыка стихает, пропадает свечение стройного пламени, засыпают все голоса.       Мне говорят, что отныне я — Люпин.