Алый мёд

Белладонна распята на деревянном стуле, пока остальные чаровницы вжимаются в мягкие, обитые бархатом кресла под собою. Ее темные грязные пряди толстыми змеями липнут к лицу, а глаза становятся еще больше похожими на большие хрустальные шары, отражающие все вокруг, точно зеркала. Над ее телом возвышается Анга. В белом, как свежевыпавший снег, платье, расшитом серебром, с размазанной, чересчур торжественной улыбкой, будто наступил какой-то праздник. Она произносит что-то, — очень тихо и спокойно, — и вопль Белладонны выливается из ее губ. Она скребет короткими ногтями стул и пытается пошевелиться, но веревка не дает ей возможности. Воздух вибрирует от ее хриплого, изможденного голоса, но Анге этого недостаточно — она кидает что-то за спину, где стоят Каллис и кто-то из стражи, и возвращается взглядом к своим цветкам, обводя их им тщательно и остервенело. Никто и не думает дергаться, хотя порой плечи и пробивает дрожь всего на секунду, по привычке. Люпин сидит молча и отрешенно смотрит на сухие руки надсмотрщицы. Те оголяют кожу Белладонны, показывая всем посиневшее опухшее плечо с лопнувшими сосудами — рубиновыми созвездиями вокруг глубоких следов от клыков. Бесчисленных следов. Ткань, грубо соскальзывая, вырывает из глотки чаровницы еще один зверский крик. Люпин, плотно стиснув зубы, ловит на себе испытующий взгляд Каллиса. Она старается думать о чем-то другом — например, о том, почему же Белладонна оказалась здесь, на этом стуле для наказаний, а не в недрах Кратеров. Неделю тому назад она сбежала. Это произошло случайно: во время обхода Сада, тонувшего в сонной мгле, кто-то из стражи попал к ней в ложе, вышел и только в самом конце понял, что потерял ключи. Цветочек удрал быстро, в наивной вере оказаться подальше и спастись, но — не вышло. Спустя семь дней ее привели искусанную и выстрадавшую столько драгоценной крови, что смотреть на нее было вовсе жалко. К удивлению, Анга решила, что не выдастся случая получше, чтобы показать, к чему приводит своеволие. И потому наказание она выбрала изощренное. Кто-то над ухом не удерживается от плача — повернув голову, Люпин замечает Астру. По ее щекам стекают густые ручьи слез, глаза красными бельмами выражаются на пожелтевшем лице. Хочется ее даже обнять, но Люпин вовремя останавливается, осекая саму себя. И тут Анга, не обращая на девчонку никакого внимания, вонзается в Белладонну под ключицу. Кровь полными густыми каплями брызжет ей в лицо под аккомпанемент всхлипов и криков. Люпин осторожно хватает за влажную ладонь Астру, пряча это прикосновение от чужих глаз. Она тихо, едва разомкнув губы произносит: — Ей не станет легче, если ты продолжишь. Молчи — или окажешься там сама. Взгляд Астры яснеет. Она едва дышит, но утирает слезы трясущимися руками, расправляет плечи и продолжает смотреть — с ненавистью и отчаянием. Когда Анга заканчивает пить, Белладонна обмякает окончательно. Ее глаза выпучены, губы белы, а открытое плечо почти черное, как ночь, пожравшая дневной солнечный свет. Руки стражи слагаются в молитве — ровной и мягкой, как пух, искренней, внушительной — и слова патокой текут из их уст на всеуслышание. Все слова для цветков звучат, как белый шум — никто их специально не учил молитве, да ведь и возможно такое, чтобы род Сиэль мог благодарить свою богиню? Она отчуждена и слепа уже много лет. — Это будет вам хорошим примером, как поступать не стоит, — выдержав паузу, произносит Анга. — А теперь ступайте. Из дыры, будто почувствовав, выходит Хильда. Рыжие волосы ее кудрявыми локонами обрамляют вытянутое бледное лицо, аристократичное, тихое, но яркое, как свечное пламя. Красные губы выгибаются в притворной улыбке, а ядовито-зеленые глаза радостно сужаются. Астра при виде нее не сдерживается — порывается вперед так резко, что кресло издает визг, и пытается убежать, но стража тут же ловит ее за локти и сажает на место. Она тут же выблевывает остатки обеда прямо себе под ноги на скошенную траву, куда бесцветными камешками падают и росинки ее слез. — Как раз к ужину, моя прелесть, — без жалости говорит Хильда. Она подходит ближе, нежно гладит цветок по худой спинке, на которой сквозь тонкую ткань пыльно-розового платья выступают позвонки. — Не будь такой невежливой, выпрямись. Ты же не хочешь снова на диету, из-за которой волосы тускнеют и выпадают? Это так некрасиво, душа моя! Ведь если у тебя проблемы со здоровьем, нашим гостям это очень-очень не понравится! «А как понравится им то, что я запихну твой кулак тебе в глотку до хруста хребта?» — пролетает в мыслях Люпин, сидящей рядом. Внешне она продолжает оставаться спокойной — плечи опущены, на губах нежная и сострадающая улыбка, но взгляд светлых глаз прозрачен и холоден, точно в нем — глыба сизого льда. Под нежно-яростно натирающей кожу ладонью Хильды Астра выпрямляется, пускай и через силу. Следы от рвоты застывают в кончиках ее губ, и Хильда с отвращением достает из кармана салфетку, вытирает их, оставляя нетронутыми засохшие ручьи теплых слез. Еда особенно красива, когда она не боится, но мучительно страдает. Цветки поднимаются с кресел, быстро забывая про Белладонну. Ужин нельзя откладывать ни на минуту, ведь совсем недавно они все сидели на хлебе и воде. Сегодня им дадут мясо, овощи и крупу и может быть даже позволят испить вина — сладкого и дорогого, как мед. Как текущая в них, бурлящая и все сносящая кровь. Напоследок, перед тем как выпорхнуть из сада, Люпин бросает взгляд на Белладонну. *** — Ну и о чем она думала? — спрашивает первым делом Кориандр, когда стража закрывает тяжелые двери, погружая обеденный зал в тишину. Ножик в ее руках вонзается в хрустящую золотую кожицу убитого оленя, розовая кровь которого аккуратно брызжет в месте пореза на сияющую белую посуду. — Призрачи нашли бы ее быстрее, если бы захотели — ей ведь всего четырнадцать, она незрелая, и кровь у нее кислая, поэтому найти ее проще простого. — Я слышала, что по приезде руки у нее были вывихнуты и торчали плечами в ребра, — тихо шепчет Аконит. Скользкие от масла руки хватаются за хрустальный бокал и жадно глотают холодное вино. — Это даже звучит мерзко. — А мне ее жаль, — неуверенно выдает Астра и вся бледнеет, когда презрительные взгляды устремляются на нее. — Она всего лишь ребенок. Ей страшно. Из Кориандры вырывается смешок. Она хочет сказать что-то, но замечает молчавшую до этого Люпин — ее тарелка пуста, зато бокал с вином осушается быстро. Улыбнувшись и чуть подавшись вперед, цветок спрашивает: — А ты, Люпин, как думаешь: разве Белладонна поступила не глупо? Она резко поднимает взгляд, будто очнувшись. Ее пальцы мягко прикасаются к серебру ножей и вилок разного толка, проводят по ним невесомо и едва заметно. Взяв маленький ножик, она разрезает себе кусок оленины в ягодном соусе, огромный настолько, что места в тарелке не остается. Нож втыкается в жареное мясо, разливая вокруг лужу крови. Поднеся к губам кусок, Люпин вырывает его с кончика зубами, позволяя соку стекать по ее подбородку вниз, на нежное атласное платье. И все это она проделывает, не отрывая от Кориандр глаз — не злых, не возмущенных. Холодных. — Жаль, что ты достаточно умна, чтобы не поступить так же и не оказаться там, в саду, рядом с ней. Кориандр замолкает. Ее рот кривится, а ужин продолжается в полном безмолвии. Наконец и он подходит к завершению. Хильда возвращается в зал и прерывает трапезу звучным хлопком. Этот жест заставляет всех встать из-за стола: Хильда не любит повторять дважды. Она восклицает: — Каллис оставил наряды в ваших спальнях. Будьте хорошими девочками и сделайте все хорошо, как вас учили. И ты, Астра, моя милая, — обнимая ту за хрупкую плечи, смягчается женщина. — Не испорть сегодняшнее платье как то, что было на тебе вечером. Она кротко кивает, стараясь не расплакаться снова. Крепче схватив Люпин за руку, выходит из зала, почти спотыкаясь о собственные ноги. Люпин тоже передвигается странно, но привычнее. Иногда Астра удивляется: и как только та умудряется, столько выпив, оставаться в сознании? — Когда все вокруг шатается и кажется сном, — отвечает та с грустной ухмылкой, — это заканчивается быстро. Они погружаются в темноту ночного сада; Белладонны, кресел и жуткого стула уже нет. Кровь стерта с асфальтированной тропинки, — ее и так будет этой ночью предостаточно, — растения душисты и благоухают нежными ароматами. Зажжены маленькие мутно-белые фонарики, Красные комнаты, окружающие сад арой, выливают из-за тонких замшелых колонн алый ровный свет, падающий на лицо и горящий на коже кармином. Посетителей еще нет, но полупрозрачные шелка уже будто что-то за собою прячут. Не смотря туда, Люпин слушает голос — спокойный голос Каллиса в черном бархатном костюме. Он провожает по обыкновению каждую чаровницу в свою спальню — будто угрюмой зловещей стражи за ними мало. Люпин замечает, как он вдруг страстно улыбается Астре, когда та отпускает ее руку и прощается с ними на эту долгую, бесконечную ночь. Сбрасывает на то, что выпила слишком много. Двери в ее спальню закрываются. На кровати лежит платье из алого бархата, мерцающее в ласке лунного свечения. Белья им не дают, зато украшениями задаривают знатно. Серебрянные мечи — почти ножики для разделки оленины, с ехидством замечает она — украшают маленькими серьгами мочки ее ушей, кольца с драгоценными рубинами и янтарем в форме резных листьев блистают, а ожерелье в виде железных терний делает Люпин еще большей заложницей. Масло жасмина прикасается к ее нежной коже и остается на ней тихими, но сладкими до одури нотками. Люпин сведет с ума — это стало привычным. Сегодня ей точно не придется быть наказанной. В память врезались воспоминания о Белладонне, гниющей заживо прямо на глазах. Внезапно Люпин задумывается — куда подевали тело? Не могла же она вылечить все увечья, встать и уйти. Точно умерла. Но где труп? Она думает об этом и далее, когда минует все спальни, выходит в сад и встречает Хильду в роскошном пурпурном платье. Слишком много красного вокруг ее не смущает — ей нравится ничему не соответствовать. Даже ее деланные драматичность и доброта не подходят ее должности и выполняемым обязанностям. — Третья, — говорит она в самое ухо. Запах крови в такой близости она чувствует особенно остро, но сдерживает себя. Это лакомство — не для нее. — Будь умницей. Люпин медленно плывет по саду. Цветы пестрят вокруг нее и душными объятиями манят к себе. Она почти спотыкается у шелковой занавеси, но та услужливо приподнимается. Сразу видит перед собой ложе, красный мягкий диван — почти как те кресла, на которых они сидели, пока их Белладонну терзали. Он красив — бывает такое, что приходят и вовсе уродцы, но сегодня ей чуть более, чем везет. Убирает пятерней темные волосы назад, усмехаясь тонким, но чувственным ртом. Люпин смотрит на его руки с безразличием. Тонкие красивые пальцы плавно расстегивают белоснежную рубашку, темные пуговицы одну за другой, останавливаясь на уровне выступающих ребер. Он встает с места и подходит к ней медленно, будто хочет сожрать — Люпин тут же невольно смеется вслух, ведь это-то он и сделает. И сразу понимает, что зря. Он с чего-то решает, что это оскорбление. Поэтому поцелуй его получается мерзким, полным злобы, даже ненависти, образовавшейся так быстро, за считанные секунды. Остервенело развязывает тонкие красные ленты за ее спиной, обжигая кожу шершавыми грубыми пальцами, и утягивает ее за собой глубже в комнату. Толкает на кровать бесцеремонно, разрывая платье в клочья, не в силах больше любезничать с неподвластной ему тканью. Бархат рвется плохо, но плечи ее уже оголены — остальное не так уж и важно. Кусает фарфоровую кожу до кровоподтеков, ищет руками под платьем внутреннюю сторону бедра и сжимают ее так, что глаза Люпин щиплют иглами слезы. Он входит резко и без предупреждений, вколачивая хрупкое тело в диван. Украшения звенят, точно маленькие колокольчики. Люпин жмурится и старается забыть каждое прикосновение, не чувствовать ничего, даже отвращение, которое разрывает ей глотку. В голове мелькают образы. Они находят ее на пороге дыры, всю в укусах и синяках. Бросают в Кратеры. Сначала она хрипло выдыхает, затем просит высвободить ее — яростно. Но в ответ ей лишь тихая капель и дальний гулкий смех. Они приходят позже, когда ее лицо распухло от слез и глаза почти неузнаваемы из-за отеков. Любезно выбирают смертоносную кару — выбор сперва падает на щипцы для раков. Цепи с лязгом трутся о каменный ледяной пол и ее лодыжки… Его руки нащупывают клитор и надавливают на него. Платье сползает окончательно. Стоны — его удовольствия и ее боли — смешиваются в густую кашу. Она царапает его плечи короткими ногтями, оставляет белые длинные полосы, впивается в нижнюю губу, когда он все же решается укусить по-настоящему — прямо в ключичную ямку. Почти протыкает ее насквозь, пьет жадно, инстинктивно, жарко. Она на мгновение перестает дышать и двигаться, но его это ничуть не смущает. … Ногтевые пластины ей вырывают без сожалений. Кровь вперемешку с гноем огибает ее ступни, зубы сжимают черный кожаный ремень, сжимающий ее пасть, как будто она жалкое животное. Она не может кричать, но изо всех сил извивается всем телом, до самого хруста в ребрах и пояснице. Когда кончают с ногами, синеющими и горящими, разбираются с каждым укусом в отдельности — кусают поверх, заставляя корки на ранках хрустеть, а крови потоками выплескиваться наружу, стекать по тощему торсу и ляжкам… Наевшись, отпускает ее. Поднимает за плечи, заставляя сесть, и пальцами поднимает ее голову так, чтобы она смотрела прямо ему в глаза. Опаляет дыханием ее щеку, затем возвращается к опухшим кровавым губам. Кровь он любит — поэтому ему это даже доставляет еще большее удовольствие. Своим языком очерчивает ее гладкое верхнее небо, схватывается с ее нерасторопным языком, тянет за светлые волосы на макушке вниз, упрощая себе путь к ее гортани. Люпин задыхается, бьет его по груди, но он не думает останавливаться. Она уже не способна даже на слезы, но на этом ее наказание не заканчивается. Острый мысок обуви глухо бьет ее в живот, заставляя выплевывать кровь и желчь. Ее тело обливают кипятком. Кожа мгновенно вскипает и слезает, она снова корчится, точно убогий червь, но без толку — цепи друт ее кости вместе с мясом. Следом за кипятком — кислота, разъедающая ее левый глаз до тоненьких пульсирующих вен. Она теперь слепа, как и ее богиня. Сжаливается. Выходит из нее и кончает на пол, где его семя на фоне стекшей с Люпин крови. Падает на спинку дивана, тяжело дыша. И с чего она решила, что он красив? Отвратительный. Мерзкий. Как и все. Спустя какое-то время он вяло поднимается, помогает ей встать и даже хочет одеть — но она отказывается. Люпин противны все эти касания. Животные и жестокие. Чужие, нелюбимые, насильственные. Она берет в руки платье, шелестит его полами и проходит сквозь шелк, пока темные — или какие-либо еще — глаза провожают ее. Камни впиваются в липкие ноги, луна высвечивает каждую шелковую простыню и сладкие цветки, чья красота горит в одурманенных голодных когтях. Ветер почти отбрасывает ее в сторону. Она обнимает себя за голые плечи, пока цветы щекочут колени, и думает о том, что этот круг никогда не замкнется. Он — адская и нескончаемая пытка, которая избрала их для своей забавы. Будь она хотя бы наполовину так же смела или безрассудна, как Белладонна, то сбежала бы тогда сама, еще много лет назад. Однако об этом она никогда не решится сказать.