Алый мёд

      Люпин встает с пола, стряхивает с воздушного платья частицы пыли и бросает взгляд в задыхающуюся Аконит — она крепко держится за горящее горло и кашляет. Перед тем, как покинуть залу, Люпин подбирает отложенную книгу и ныряет в лабиринт библиотеки, пока мысли в ее голове неспешно склеиваются друг с другом, перемешиваются в одну вязкую мутную кашу из сбитого дыхания и перемолотых костей.       Стража открывает ей незамедлительно. Пропускает вперед, давая возможность представить, будто Люпин действительно идет в одиночестве, когда как ее глаза неотрывно наблюдают за длинными тенями сторожей на стенах. Книгу из библиотеки Люпин держит у груди, прячет под рукою название и только и ждет, пока коридоры Дыры приведут ее к спальне.       … и она успеет придумать, как сбежать самой.       Это не могло быть правдой. Если бы был шанс сбежать и не быть пойманной призрачами или, еще хуже, голодным вампиром не из Дыры, то ни Люпин, ни Астра, ни кто-либо еще не задерживался бы в Саду ни на минуту. Но непроходимые леса, которые были видны даже из Сада, слоняющиеся по ним голодные хищные звери и кто-то похуже, — все это было не просто выдумкой, и никто бы, даже выбравшись, не смог бы выжить в кишащем опасностью мире.       Люпин останавливается у своей комнаты, пока к щекам от последних мыслей приливает кровный жар. Убирает шелковую прядь за ухо и хочет открыть дверь, как вдруг ее останавливает голос — низкий настолько, что Люпин вздрагивает:       — Анга просит передать, что Астра больна и сегодня в купальне ее не будет, пока не спадет температура. Следующая после Кориандр — ты.       Не оборачиваясь, Люпин быстро кивает, затем плотно закрывает за спиной дверь и скатывается по ней вниз. В сердце щебечет страх, гулко раздающийся в ушах. Оно бьется так быстро, так горячо, что на мгновение Люпин хватается за него, сжимая ткань платья, и жадно глотает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Жмурит глаза практически до слез, но ее отвлекает резкий хлопок — книга вываливается из рук и открывается на какой-то странице. Неизвестно, сколько еще времени Люпин сидит вот так на полу, разрешая глупым морозным слезам скатится по щекам и задеть ресницы так, что те нежно склеиваются между собой.       Она вытирает их тыльной стороной ладони и делает последние глубокие вдох и выдох — по телу разливается приятная усталость, зудящая злоба после разговора и драки с Аконит покидает его окончательно, и только мягкие ростки покоя прорастают сквозь легкие и гортань. Люпин осторожно берет книгу и нерешительно поглаживает бархатный корешок.       Эта книга старая — цвет ее темный, изумрудный, как листья ядовитых фруктов, переходящий в металлический; буквы выведены золотом и переливаются, как закатное пламя, позволяя еще лучше вглядеться в название. Вместо него, как вскоре оказывается, только имя автора — Ульф Кер. На первой странице запись черными чернилами: «Ф. на десятилетие…» — оставшиеся слова размыты и неразборчивы. Люпин перелистывает страницы, истончившиеся, просвечивающие друг друга, оставляющие на кончиках пальцев сизую пыль. Но оставляют ее не все — некоторые страницы чистые и помятые, будто кто-то их читал не так давно и намного чаще остальных.       Прочесть ничего нельзя — написано все до того древним языком, что Люпин не может вспомнить, видела ли когда-нибудь хотя бы что-то подобное. И почему Аконит выбрала эту книгу из всех тех, что были в библиотеке? Взяла ли ее случайно — или нарочно, намеренно позволив Люпин ее украсть прямо из-под носа? В чем был смысл?       Голова наливается свинцовой тяжестью, и уже хочется провалиться в сон, но Люпин вместо этого поднимается с пола и все то время, что может посидеть в тишине, лежит на кровати и перелистывает страницы, одну за другой, будто в поисках ответа на все плавающие в мыслях вопросы. И в тот момент, когда она, кажется, готова это занятие отложить, дверь ее спальни открываются, и Люпин еле успевает спрятать книгу под подушки.       На пороге стоит Анга. На ее белых одеждах иссыхает кровавое пятно.       — На ванные процедуры, — говорит она так, будто угрожает. — Быстро.       Люпин не старается противостоять: встает с кровати, плавя взглядам кричаще-красный след в области коленей, и даже удивляется, как с ума съехавшей Анге и другим вампирам не пришло в голову эту кровь выжать и испить. Она бы так славно переливалась в чистом, дотертом до истошного блеска бокале, в которых цветкам подают вино. Как же жаль — для них самих.       — Что произошло сегодня между тобой и Аконит? — как бы между прочим спрашивает Анга, когда за ними волочится стража, пока они идут по коридору.       — Ничего, просто легкая ссора. Из-за вчерашней ночи, — придумывает Люпин на ходу, точно зная, что надсмотрщица не удовлетворится неоднозначным ответом. — Она хвасталась, а я разозлилась.       — Твоя вспыльчивость действует на нервы. Больше не трогай никого, иначе за этим последует наказание. Ты меня услышала?       — Услышала, — выдавливает Люпин, благодаря Дыру за то, что в ее просторах чересчур темно и Ангу, что идет позади, потому что и то, и другое позволяет ей спрятать ехидство на лице.       — Разденься, — произносит Анга, запирая двери купальни.       Люпин снимает с себя платье, осторожно, боясь ненароком порвать — новые могут и не выдать назло. Босые ноги знакомо целует холодная сырая плитка с маленькими змейками разводов. Кожу неприятно щиплет от прямого настырного взгляда Анги и предвкушения студеной воды. Анга хватается за шланг и перекручивает ржавое колесо.       Вода рвется в сторону Люпин, обнявшей себя за плечи так, что линии ребер проступают из-под ситцевой кожи; капли стекают с плеч, светло-рыжих, точно окутанных карамельной бронзой, волос, замирают на юном белом лице с покрасневшими от недавнего плача глазами. Девочка.       Люпин всего лишь девочка. В детстве попавшая сюда, выращенная, как самое драгоценное сокровище, одетая в роскошные шелка, выданная на мучение и терзание тысячам блудным странникам, готовым вовсю полакомиться тем, что может предложить им человеческое, несчастное тело и то, что бурлит в нем и делает уязвимым пред ними. Девочка, которая никогда не видела ничего, кроме Сада с его изобилием цветов, Красных комнат, обитых тьмой, глубин Кратеров и самой Дыры, свившей вокруг нее свои прочные путы. Люпин всего лишь девочка.       Все они — всего лишь девочки. Жалкие, немощные людишки.       Сладкое лакомство.       Вода перестает течь и биться о плитку, и от тишины Люпин становится не по себе. Анга с безжизненным выражением лица отбрасывает шланг в сторону, берет из-под тонкой скамьи, на которой покоится ее колено в тонких колготках, застекленную шкатулку с порошком из ягодной мякоти внутри и мочалку. Протягивает их Люпин, присаживается на скамью и смотрит исподлобья. Ее глаза сияют, как закатное небо, переливаются сапфировым, мигают, как маленькие лампочки. Взгляд этот зловещий, жуткий, подавляющий. Голодный.       Люпин растирает по коже порошок и, пока кристаллики режут нежную кожу и размякают в мутную пену, перекатывает в голове мысли. В воздухе стоит приятный аромат совьей ягоды.       — После купания отправишься на прогулку, стража тебя проводит, — напоминает вдруг Анга тихо.       Точно. Прогулка в Саду — одно из ежедневных пунктов в негласном расписании, необходимое звено для восстановления после принятия долгожданных гостей. Во рту распростирается пустыня, сухой кашель царапает стенки горла крошечными и свирепыми ногтями.       Люпин вынуждена будет увидеть там и Кориандр, и Астру. И хуже всего — Аконит.       Нервно сглатывает, когда Анга все же смывает с нее пену. Направляется обратно в спальню, пока ее ведут вперед, точно заговоренную. На кровати снова оставили платье — чернильное, из паутины кружева с глубоким вырезом на спине, едва доходящее длиной до коленей. Из украшений — простое толстое серебряное кольцо и подвеска. Переодевшись, Люпин плетется вперед, опустив плечи и взгляд под ноги. Когда она наконец-то оказывается в Саду, то находит Аконит в кустах сумеречных цветов, благоухающих сиреней. На шее помимо укусов красуются пурпурные следы от пальцев Люпин.       — Твоя работа? — еле слышно встает Кориандр рядом. Люпин коротко кивает, на лице не отображая ни единой эмоции — хотя до ужаса стыдно, что гнев вновь вышел наружу. — Неплохо, но я ожидала от твоей вспыльчивости большего.       Тон Кориандр до того беззаботный, даже веселый, что кажется, будто ее происходящее до умопомрачения веселит. Ее белое, как спрятанное за плотными облаками над Садом небо, платье же сейчас ей совершенно не подходит — ей бы что-нибудь попраздничнее, что ли. И эта диадема из соцветия бриллиантов, эта диадема — нечто настолько неяркое по сравнению с радостью и восхищением, что в Кориандр плещутся с шумом.       — Я не верю ни единому слову. Ваши с Аконит интриги меня отныне не интересуют. И не старайся, — на секунду останавливается, замечая на себе внимательный взгляд Астры, поглаживающей в ладонях лепестки. — Меня впутать, — заканчивает фразу Люпин.       — Нет, ты веришь, — уверенно отвечает Кориандр, заметив. — Если бы не верила, то не стала бы так возиться на месте просто потому, что Астра тебя сверлит глазами. Раньше ведь тебя это не волновало.       — Зачем тебе это? — хмуро спрашивает Люпин, идя по тропинке. Цветы щекочут лодыжки, оставляя разноцветную пыльцу на них, которую приходится по привычке все время убирать. Некоторая из них — ядовита, если случайно попадет внутрь через укус, то распространится по крови мимолетно.       — Меня она раздражает, — улыбается Кориандр. — И ты, если честно, тоже, потому что игнорируешь очевидное. Только вот Астра переступит через тебя точно так же, как переступила через Белладонну.       — Ты бы тоже переступила.       — Конечно, — улыбка чуть гаснет. — Кто угодно поступил бы так. Ничего личного, но сбежать отсюда… если это возможно, я никого не пожалею.       Люпин подолгу смотрит на цветы; мягкие и пышные, блестящие в бусинках янтарной росы, они чудесны. Один лепесток подхватывает другой, целует каждую венку и прячется за веером из резных листков.       — Думаешь, Астра знает что-то, чего не знаем мы?       — О чем вы говорите? — раздается голос совсем рядом. Люпин оборачивается и видит перед собой Астру. Бледную, с кроткими глазами, обведенными синими безднами. Точно кукла, обязательно из фарфора, тронешь такую — и она обязательно растрескается с тем же звуком, с каким хрустит покинувшая ветви листва.       — О тебе, — парирует Кориандр беззаботно, выбирая из цветов слабый, еще не расцветший бутон — белоснежный и прекрасный, совсем беззащитный. Она пальцем придвигает ближе к себе его за усеянный шипами стебель, после чего подается вперед и слушает маслянистый аромат. — Анга говорила, что ты чувствуешь себя неважно. Выглядишь не лучше Белладонны.       — Не стоит о ней говорить в таком месте, — осторожно проговаривает Астра, стараясь скрыть в голосе дрожь и что-то еще, хотя взгляд ее тут же начинает бегать в разные стороны, перепрыгивать с одного предмета на другой, в спешке изучать любое попавшееся лицо.       — По-моему, самое подходящее место. Кстати, а ты не боишься им говорить, что больна? Ну, вдруг Каллис устанет тебя лечить, сочтет бесполезной и съест? Или что они там делают в таких случаях, — произносит Кориандр, срывая очаровавший ее бутон и сжимая его в ладони так, что тот превращается в мятый и невзрачный, разрушенный. Она хочет ее задеть — так, чтобы каждый сантиметр внутри расцарапался до самого мяса. У нее получается — кончики ушей Астры тут же заливаются краской.       Астра белеет. Ее губы иссыхают, глаза вдруг замирают прямо на лице Кориандр. На Люпин она не смотрит — будто ее и нет вовсе.       — Не говори так, — слабо мямлит Астра потухшим голосом.       — О, Сестры, я тебя обидела? Прошу, не расстраивайся, милая. Я ведь всего лишь шучу.       Кориандр подбирается ближе, обходя разделявшую их Люпин, встает прямо рядом с Астрой и наклоняется к ней. Чтобы никто не услышал. Или чтобы услышала Астра — внимая каждому произнесенному слову.       — Тебя никогда не съедят, потому что побрезгуют. Такую, как ты, бесполезную и ничтожную, они просто убьют.       И хоть Кориандр почти шепчет, Люпин слышит каждый вылетевший из ее губ слог. Все вокруг будто холодеет, пока она сама наполняется жаром. Она понимает, что Астра смотрит на нее.       — Почему ты позволяешь ей так говорить?       — Позволяю? — отрешенно задает вопрос Люпин.       Ей кажется, что погаснет солнце. Что сгустятся тучи — пыльные лавины, обданные этими мерцающими слезинками на юном лице, и проснутся древние птицы, и закроют собою притаившиеся вокруг Красные комнаты, этот Сад. Затем все погибнет, все перестанет быть: гнилостные комки человеческих и вампирских, божественных тел разотрет кислотный дождь, накалившийся ветер выдует все останки в сторону. Лавина высочится из Люпин, сожжет ее платье и украшения, кожу и кости, оставив только кипящий оголенный нерв. Один большой зверь уничтожит здесь все, и этот зверь — внутри нее, своим длинным хвостом дотрагивается до всего разумного в Люпин, ожидая, когда это рухнет и вызволит его из клетки.       Но Люпин научилась скрывать — так ей казалось. Научилась терпеть, внешне покрытая белой коркой льда. Ее не разобьешь, не ранишь, как фарфоровую Астру. Однако ею самой — разбить можно, что угодно.       Астра срывается с места, уходит куда-то быстрым-быстрым шагом. Кориандр заливисто смеется, а Люпин поднимает от этого жуткого смеха плечи. Аконит выходит из-за кустов и надвигается, поэтому Люпин идет вслед за Астрой по той же тропинке, так же быстро.       Они оказываются в самом отдаленном месте, почти у порога Красных комнат, которые в это время темны и пусты, из-за чего за струящимся вместо дверей шелком выглядят обезличенно, будто мертвые.       Астра падает на землю, обдирая коленки и пачкая платье. Еле дышит, захлебывается в своих соленых жгучих слезах, хватаясь за камешки на закончившейся тропинке. Люпин боится подойти — вдруг оттолкнет, вдруг скажет уйти? И все равно подходит, после чего замечает на одежде и бедрах Астры кровь. Бурые густые сгустки стекают вдоль по ним, и только теперь, когда платье примыкает к лежащему на земле телу, Люпин замечает, что живот у Астры сильно выдается вперед.       — Ты… ты ждешь ребенка? — почти беззвучно. Люпин опускается рядом, дотрагиваясь до ободранного колена и смотря прямо на обагрившиеся одежды.       Астра глядит на нее отчаянно, почти умоляюще. Слезы льются еще сильнее, когда она крепко прижимает к себе изумленную Люпин, что не может даже пошевелиться. Скоро учуют запах и их найдут здесь, а Аконит и Кориандр только помогут в этом, но даже паника не заставляет Люпин и тронуться.       В ее голове звучит только тихий голос, что кажется знакомым. Родным.       Только попробуй шевельнуться, и жизнь здесь покажется тебе гнездом смерти.