Волчье сердце

Уже к вечеру следующего дня Гермиона могла, не прилагая особых усилий, стоять на ногах: предательская дрожь — последствия отравления — была не так заметна. Мадам Помфри уже устала с ней бороться, ведь Грейнджер все время норовила вскочить с кровати. Она постоянно что-то высматривала в окне, но медиковедьма, подходя, не замечала ничего необычного: ученики, гуляющие у озера, Дракучая ива, хижина лесника Хагрида… — Выпей, — мадам Помфри поставила на прикроватную тумбу «семичасовые» зелья. — Если завтра состояние улучшится, то следующую ночь ты проведешь уже в гостиной своего факультета. Гермиона кивнула, вдруг ссутулившись и словно замкнувшись. Она отложила «Историю Хогвартса» и потянулась за первым флаконом со стимулирующим зельем. Его надо было пить перед восстанавливающим. Поппи ожидала от пациентки ровно противоположную реакцию, но ей удалось скрыть удивление и внезапно пробудившееся любопытство. Она проследила за тем, чтобы пациентка приняла весь комплекс зелий и скрылась в кабинете, оставив Гермиону наедине с собственной неуверенностью. Грейнджер тут же вернула «Историю Хогвартса» к себе на колени, поглаживая кончиками пальцев обложку — это успокаивало. Последние несколько часов она, делая вид, что читает, восстанавливала в памяти в мельчайших подробностях последний вечер, проведенный с родителями. Кажется, папа тогда рассказывал про какой-то смешной инцидент, произошедший на работе… Гермиона закусила губу и вытерла рукавом больничной рубахи выступившие слезы. Снова погрузиться в воспоминания ей не дали громкие перешептывания за ширмой. — Да заходи ты уже, Ремус… — А может, не стоит? — Стоит, стоит! Ширма отъехала в сторону, пропуская… Мародеров?! А в том, что это они, Гермиона нисколько не сомневалась, хотя их было трое. Один из гриффиндорцев тут же плюхнулся к ней на кровать и непременно отдавил бы Гермионе ноги, если бы она не успела подтянуть колени к груди и отложить «Историю Хогвартса». Его Грейнджер узнала сразу и едва сдержала себя: хотелось задушить этого улыбающегося, молодого Блека в объятиях. Все-таки за то время, что она провела летом перед пятым курсом на площади Гриммо, Гермиона успела привязаться к Бродяге. Гриффиндорец, сидевший перед ней, — маленький мальчишка, несмотря на свои семнадцать лет. Сириус был красив той юношеской, цветущей красотой, которая сводит с ума даже более зрелых женщин. На его лице не было печати Азкабана, в густой шевелюре ни одного седого волоса, а ирреальные синие глаза лучились задором и любопытством. На второго юношу Гермиона даже смотреть боялась. Всем, даже тем, как он озабочено почесывал затылок, Джеймс Поттер напоминал девушке Гарри. Он махнул ей рукой, широко улыбнувшись и поправив очки, сползшие на кончик носа. Третий… Гермиона сначала не узнала его, но, кажется, даже слегка покраснела под внимательным взглядом янтарных, светящихся странным потусторонним светом глаз. Ремус Люпин, в отличие от друзей, не стал подходить к ее больничной койке и уж тем более нагло на нее садиться, а остался стоять поодаль. Он смущенно улыбался, стараясь не встречаться с Гермионой взглядом, и сжимал деревянную опору ширмы до побелевших костяшек. Девушка жмурилась, рассматривая его, потому что ее слепили солнечные блики, играющие в пшеничных растрепанных волосах. Впрочем, видимо, последняя черта была присуща всем Мародерам. Интересно, они хотя бы знают, что такое расческа? Последняя мысль вызвала у Гермионы улыбку, которая не укрылась от гриффиндорцев. — Ну, привет, — Бродяга прервал затянувшееся молчание, широко улыбаясь и протягивая девушке руку. — Я — Сириус Блек. А это — мои друзья, Джеймс Поттер и Ремус Люпин. — Очень приятно, — Гермиона пожала его руку, обругав про себя собственную глупость: «Пялилась на них, как какая-то малолетняя девчонка! Так… надо успокоиться». — А тебя как зовут? — Джеймс присел на соседнюю кровать. — Я… Я — Гермиона. Гермиона Грейнджер. — А как ты оказалась в Запретном лесу? — решил сразу перейти к мучавшему его вопросу Бродяга. — Сириус! — Поттер несильно ударил его в плечо. — Что?! Мне просто интересно, — он перевел на Гермиону изучающий взгляд, от чего она сразу почувствовала себя безмолвной рыбой, попавшей в руки к ихтиологу. — Я… я ничего не помню, — после ухода Дамблдора она несколько раз про себя повторила выдуманную историю про амнезию, но сейчас мысли разбегались от нее, словно потревоженные тараканы. — Как это?! — Блек выглядел одновременно и расстроенным, и торжествующим. Он кинул непонятный Гермионе взгляд в сторону притихшего Ремуса. — Вот так. Я… я помню оборотня, — она специально смотрела перед собой, чтобы не поддаться соблазну и не перевести взгляд на Люпина. — А затем… не знаю… все словно в тумане… Ремус, слушавший их вполуха, вздрогнул и отвернулся к окну. Он, находясь так близко, чувствуя манящий запах яблок, ее запах, боролся с неконтролируемым желанием дотронуться до девушки. Ему вдруг стало невыносимо интересно, какова ее кожа на ощупь. Нежная, мягкая, прохладная… Ремуса страшно отвлекали голые плечи Гермионы и маленькие пяточки, не прикрытые одеялом. Вся она была какой-то нереальной: слишком маленькая, слишком хрупкая, слишком подходящая для него. Его пара. Он попытался загнать поглубже урчавшего, словно налакавшийся сливок кот, волка, но тот рвался к девушке, сметая все барьеры. Мое, мое, мое… Из внутренней борьбы с собой Ремуса вырвал недовольный оклик мадам Помфри: — Больной нужен покой, а вы тут расшумелись! Идите! Идите отсюда! Лучше завтра придете пораньше. Уже уходя, Ремус остановился в дверях, оглянувшись. Она смотрела на него, едва заметно улыбаясь. Сердце оборотня подскочило в район горла и забилось чаще. И все-таки попросить друзей не трогать Снейпа было хорошей идеей.