Без сожалений

Бип... Бип... Бип... Единственное, что нарушает идеальную тишину, это противный писк, который словно тонкий, но острый бур ввинчивается в мозг, усиливая и без того истязающую тело боль и мешая сосредоточиться на мыслях. Пахнет лекарствами и антисептиками, а еще чем-то противным, словно рядом кого-то стошнило. Голова раскалывается, во рту сухо, как в пустыне, сердце бьется рывками, дышать то ли трудно, то ли лень, а руки и ноги сводит судорогой. В памяти проносятся обрывки фраз, которые почти непонятны, словно произнесены на незнакомом языке, но кое-что все же удается разобрать. «Отравление»... «алкоголь»... «критическое состояние»... «шансов нет»... Спутанное сознание никак не может обработать даже этот минимум информации. О ком говорили те люди, у кого нет шансов? Спина затекла, но даже пошевелиться нет сил, не то что перевернуться. Глаза не хотят открываться, будто веки зашили суровыми нитками. С огромным трудом удается их чуть-чуть разлепить и посмотреть в узкую щелочку сквозь ресницы. Так и знал — это больница, а противный писк издает небольшой прибор, по экрану которого ползут кривые светящиеся линии. Прямо у изножья кровати стоит какой-то мужчина в черном костюме, но ни рассмотреть, ни тем более узнать его не удается. Сознание по-прежнему «плывет», а внутренности стягивает в тугой узел так сильно, что кажется, еще минута — и они закаменеют. — Кто вы? — короткие два слова дерут горло, словно говорил без устали целый день, голос похож на шелест сухих листьев — такой же глухой и ломкий. — Я медсестра! Вы очнулись? — раздается откуда-то сбоку. — А доктор говорил, что нам этого не дождаться, — жизнерадостно заявляет женщина, тут же подскочившая к кровати. — Хотите пить? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сунула мне в рот соломинку, опущенную в стакан. Жадно тяну воду, но после первого же глотка захлебываюсь, несмотря на то, что мне досталось всего несколько капель живительной влаги. — Тише-тише, — приговаривает медсестра и поворачивает мою голову набок. Мне кажется, что мир превратился в сумасшедшую карусель. Все кружится вокруг меня, вызывая тошноту, но мой взгляд снова притягивает мужчина в черном, стоящий у изножья кровати — он единственный, как якорь, неподвижен в этом хаосе движения, и я, давясь словами, снова спрашиваю: — Кто вы и что вам надо? И только после этого до меня доходит, что я и свое имя не могу вот так сходу назвать. Поэтому даже не прислушиваюсь, когда в ответ раздается: — Я же сказала, я — медсестра. Итак, кто же я? Зажмуриваю глаза — все равно почти ничего не вижу — и напрягаю память, по крайней мере, мне кажется, что я это делаю. Воспоминания неохотно всплывают на поверхность из бездны, в которую превратилось мое сознание. Они, словно пузырьки воздуха в густом сиропе, не слишком торопятся покинуть вязкую среду, так плотно, но нежно охватившую их со всех сторон. Да и жуткая боль во всем теле отвлекает, не дает сосредоточиться; хочется вопить, но горло не слушается, точно оно умнее меня и понимает — криком не помочь. Наконец я что-то припоминаю. Не уверен, правда это или бред моего измученного мозга, но мне кажется, что это все же обо мне... Я — Джеймс Миллер, мне пятьдесят четыре, и я форменный неудачник по жизни. С самого детства, с ранних лет... Со мной не дружили в школе, у меня не было товарищей дома, я всегда оставался в стороне, меня просто не замечали, словно я и не существовал. Если я пытался протестовать и старался показать себя, то только нарывался на насмешки и тычки. Кое-как закончив колледж, так и не смог продолжить учебу, потому что не хватило ни знаний, ни желания, ни упрямства, чтобы добиться своего. Работа служащим в почтовой фирме вполне меня устраивала, в отличие от моей жены, на которой мне пришлось жениться по пьяному «залету». Просто однажды она пришла и заявила, что ждет от меня ребенка. Я смутно помнил, что вроде мы с ней пересекались несколько раз в дешевом ночном клубе и, возможно, даже уединялись в номерах. Спорить не стал, решив, что иначе и вовсе останусь без семьи, — мягко говоря, моя внешность совсем обычная, так что нормальные девушки абсолютно не обращали на меня внимания. Поэтому предпочел поверить вульгарно раскрашенной настырной девице, и мы сыграли скромную свадьбу. Хотя позже я сильно засомневался, действительно ли являюсь отцом ее ребенка — девочка абсолютно не была похожа ни на жену, ни на меня. И тем не менее я вырастил дочь, которая, как и ее мать, ни в грош не ставила меня, словно я и впрямь был лишь источником денег на еду и более-менее модные тряпки. Как только дочь вышла замуж, жена меня бросила, обозвав эмоциональным импотентом, уродливым придурком, ни на что не годной тряпкой и ленивым сукиным сыном, неспособным должным образом позаботиться о семье. Все это, в общем-то, по большей части было правдой, на которую не стоило обижаться, и я стремительно начал опускаться на самое дно. Вскоре я потерял свою должность и оказался на обочине жизни, как впрочем, похоже, всегда и было. Все, что удавалось заработать, таская ящики с продуктами то в одной, то в другой забегаловке, спускал на выпивку. Уже через пару лет окружающие практически перестали видеть меня трезвым — изо дня в день, из месяца в месяц я пил утром, в обед и вечером. Сначала понемногу для настроения, так сказать. Затем дозу постепенно увеличил и к ночи просто засыпал там, где меня настигал пьяный сон. Утром «лечился» пивом и шел на подработку, чтобы достать денег на выпивку. Меня вполне устраивала такая жизнь — ни обязанностей, ни долга перед кем бы то ни было, никто не пилил, как раньше, не устраивал мне скандалов и не закатывал истерик. Так продолжалось до... до этого момента. Бип... Бип... Бип-бип... Противный писк, немного сменивший ритм, снова заставил вернуться в реальность, и стало тошно от самой мысли, что моя жизнь прошла именно так бесцельно, как мне вспомнилось. Ничего не добился, никем не был по-настоящему любим — даже родители уделяли внимание старшему брату, а я был лишь чем-то вроде обязанности для них. Из глубины души начала подниматься злость на себя, на жизнь, на окружающих, на, похоже, столь бесславный конец. Спившийся никому не нужный алкоголик... Зародившийся в угасающем сознании протест причинял не меньшую боль, чем та, что мучила сейчас мое дряхлое тело. Я не хотел умирать. Я жаждал оставить после себя хоть какой-то след в этом мире. Я же не призрак, не пустое место! Снова с трудом разлепляю глаза и пытаюсь сосредоточиться на окружающей меня действительности, чтобы убедиться — я еще жив, еще все возможно изменить. Мой взгляд просто магнитом притягивает мужчина в черном, который все так же стоит у кровати и продолжает на меня пялиться, но молчит. Ничего не говорит. Его лицо никак не удается разглядеть. Все попытки присмотреться привели лишь к тому, что неимоверно усилилась головная боль, сердце заколотилось как бешеное, будто от испуга, а в мыслях снова все спуталось, и я провалился то ли в необычный обморок, то ли в странный сон, в котором обрывками продолжали всплывать какие-то картины. Это просто предсмертный бред или такое и впрямь было в моей жизни — не разобрать.

***

Вспышка ослепительного белого света разрывает непроглядную темноту... — Мама, я не пойду больше в студию! — маленький мальчик лет семи со злостью швыряет школьный рюкзак на стул. — Что еще за новости, Джеймс? Я же тебе объясняла... — Мне все равно, что ты объясняла! Не хочу, чтобы меня дразнили! Знаешь, что они говорят? Что только такой идиот, как я, может ходить дрыгать ногами в компании сопливых девчонок. Они сказали, что мне лучше тогда сменить пол и быть этим... ну тем, что в девчачьи платья одеваются и красят лицо. Я не хочу! Больше не пойду на танцы! Наползает темнота... Звуки смешиваются, превращаясь в непонятную какофонию, еще одна вспышка — и перед внутренним взором другая картина... — Великанша! Дочь титана! — щуплый мальчишка дергает рослую ровесницу за косу и отскакивает в сторону. Та, смаргивая выступившие от боли слезы, в ответ грозит кулаком, не забывая мстительно нахмуриться, после чего ее обидчик заходится смехом и убегает прятаться за углом школьного здания. Если бы его увидел взрослый, то сразу бы догадался, что девятилетний паренек по уши влюблен в девочку, которую только что дразнил — он счастливо улыбается и даже руку приложил к груди, словно старался успокоить колотящееся сердце. Детская симпатия... Детская влюбленность... Зачастую проходит так же внезапно, как и появляется, но от этого не становится неважной, потому что всегда влияет на дальнейшую жизнь. — Вот ты где, маленький засранец! — девочка явно решила не оставлять обиду без мести. Она догнала мальчишку, причинившего ей боль, и, цепко схватив за руку, вытащила из-за угла, где тот прятался, на школьный двор, а затем на виду у всех швырнула на землю да еще и поддала ногой. Такого унижения мальчишка стерпеть не мог. На его лице увяла мечтательная улыбка, сменившись злобным оскалом, и он, подхватившись на ноги, кинулся с кулаками на ту, которую планировал лишь подразнить, чтобы привлечь к себе ее внимание. — Слониха! Бегемотиха! — теперь его крики звучали злобно и оскорбительно. Что еще он успел наговорить девочке, неизвестно, потому что все расплывается, словно поглощается густым туманом. Затем мгновение мрака — и снова яркий свет... — Я не поступил, — парень недовольно кривится и швыряет письмо в сторону, вымещая на нем свое раздражение. — Мои знания недостаточны, видите ли, для их университета. — Попробуешь на следующий год, — голос собеседника — мужчины лет сорока пяти — почти бесцветен. Похоже, его не слишком волнует неудача парня. — Не буду. Отец, тебе же наплевать, поступлю я или нет хоть в следующем году, хоть через пять лет. Пойду работать, — только внимательный человек заметил бы нотки обиды в злобно брошенных словах. — Как знаешь. Это твоя жизнь. Снова мгновение кромешной темноты разрывает белый свет... — Опять напился с дружками! Сколько можно? Где зарплата? — визгливый женский голос вспарывает тишину, заставляя сощуриться прислонившегося к косяку двери нетвердо стоявшего на ногах мужчину. — Не ори, дура! У тебя только деньги на уме. А я встречаюсь с друзьями только раз в месяц, потерпишь... Лучше бы рубашки мне погладила и дыру в штанах зашила, а то хожу как нищий из подворотни, — несмотря на заплетающийся язык, фраза вышла довольно внятно. — Какая дыра? Сам смотри за своей одеждой! И откуда у тебя друзья? Или ты так алкоголиков, любящих выпить за чужой счет, называешь? — С такой стервой, как ты, настоящих друзей не завести, — буркнул мужчина, растеряв весь свой гонор, и принялся расстегивать куртку. Напоминание о том, что он, по сути, абсолютно одинок в жизни, всегда бросало его в уныние. Однако вместо того, чтобы сделать вывод и что-нибудь изменить, он просто замыкался в себе до следующей выпивки, когда на очень короткий срок просыпались его дерзость и жажда жизни. Картинка смазалась, потемнела, а после очередной яркой вспышки все поменялось... Грязная подворотня, под ногами обрывки упаковок от чипсов и других снеков, использованные шприцы и презервативы, воняет мочой и экскрементами, опираясь спиной на кирпичную стену сидит мужчина, а по его щекам бегут пьяные слезы. — Меня все обходят стороной, боятся заговорить со мной или прикоснуться ко мне, словно я заразный. Я, как кусок дерьма, вызываю у всех только брезгливость и кислую мину. Моя жизнь и есть дерьмо... — мужчина всхлипнул и вытер грязным рукавом нос и лицо. — Родителям не было до меня дела. Жена прыгала по чужим постелям, забывая заглянуть в семейную спальню. Дочь, похоже, мне не родная... — еще одно всхлипывание, которое сменяется почти невнятным пьяным бормотанием. Однако чуть позже снова отчетливо звучит: — А я — тряпка. Всегда был тряпкой и лениво плыл по течению. Еще и характер пытался показать, только не там, где надо было. Не дерзил бы родителям, не заявлял бы о своей самостоятельности, может, и нашли бы мне работу получше. Брат вон славно устроился. Тоже нос воротит от меня... Ну да... Это же я отказался с ним видеться, назвал... Как же я его назвал? Нет... Не помню... Ну и ладно... Почему же так противно теперь? От себя самого противно. Что это за чувство такое не дает покоя? — мужчина сгреб рубашку на груди и сжал пальцы в кулак. — Больно... Печет... Сожалею... Как же я сожалею, что... Что жизнь просрал... Неужели больше ничего не исправить? Темнота... На этот раз глубокая и надолго.

***

Снова в уши врывается противное «бип-бип», издаваемое медицинским прибором. Сожаление... Меня захлестывает сожаление, возможно, пришедшее из последней неприятной картины, которая пронеслась передо мной то ли вечность, то ли мгновение назад. Сожаление настолько сильное, что оно походит на жестокую пытку, я страдаю от него не меньше, чем от боли в теле — я превратился в средоточие мучений. И вдруг осознаю, что глаза-то, оказывается, открыты, и я продолжаю присматриваться к неизвестному мужчине в черном костюме. Правда, возле него теперь еще кто-то стоит, не так траурно одетый — в джинсах и тускло-голубой толстовке. Он панибратски приобнимает мужчину в черном за плечи, словно родственник или близкий друг. Но и его я не узнаю. Зато на этот раз становлюсь свидетелем их короткого разговора. — Нельзя оставить? — спрашивает тот, что в толстовке. — Нет. Ему пора. Но... — Поворотные моменты? Я видел. Уже решил, что предпримешь? — в голосе пришлого звучит неимоверная теплота, когда он обращается к своему строго одетому товарищу. — Конечно. Как ни странно, мне кажется, что отвечающий улыбается, хотя я по-прежнему не вижу его лица, а затем я словно лечу в бесконечную пропасть и чувствую, как мое сознание деформируется, но это не больно, а напротив, даже приятно. Моя память насыщается образами, воспоминаниями, точно я становлюсь кем-то другим, пока... не просыпаюсь в мягкой и удобной постели, уверенный, что меня зовут Райт Холл и мне семь лет. А еще мне помнится жуткий сон, приснившийся ночью, будто бы я — совсем иной человек.