Отказывая небу

Того, чем точно заканчивается этот вечер, Чжун Ли не помнит. Вернее, не помнит в подробностях. Кэйя, кажется, заливается соловьем о своей неожиданной встрече и внезапном открытии — вспоминает какую-то клинику, синие глаза и запах мокрых скальных пород; в его рассказе то и дело звучит имя какого-то Дайна, что-то про мужа и детей, про чувство умиротворения, накатившее на него из-за альфьего феромона, и ещё много чего — но Чжун Ли не слушает. Впервые за всё время, что он знает Кэйю, он его не слушает и не слышит почти ничего из того, что быстрой тараторкой он ему выдаёт. У Чжун Ли просто нет сил. Он смотрит на знакомое родное лицо, смотрит на расплывающиеся в улыбке губы и сияющие разные глаза — левый синий и правый белёсо-слепой, — и может только заторможено кивать, не находя в себе силы хоть что-то ещё сделать и сказать. Ему кажется, что каждое слово Кэйи режет его на куски. Разбивает в мелкую-мелкую алмазную крошку, так больно ему вдруг становится. Собственные чувства, только сегодня осознанные в полной мере, теперь кажутся такими лишними и незначительными, что Чжун Ли хочется кричать. А ещё хочется свернуться клубком прямо здесь, на холодном кафельном полу кухни, и долго-долго рыдать в голос, кусая губы до крови и разбивая кулаки об пол. Хочется задохнуться от подступающей истерики, расцарапать себе горло, которое уже мало-помалу начинают душить невольные слёзы, вырвать глотку собственными же пальцами и следом за ней истерически заполошно бьющееся сердце. Хочется просто умереть и дать Кэйе, наконец, заслуженную свободу. От себя и своих неправильных чувств. Потому что истинность, конечно, миф. Истинность — сказка для глупых, маленьких и наивных омежек, воспеваемая человечеством годами в кино и сопливых любовных романах, это знают многие. Не бывает ни мгновенного осознания, ни вспышки внезапных чувств, охватывающих вдруг, стоит только почуять запах своей предназначенной пары. И никакого хэппи энда, конечно же, тоже не бывает, потому что истинность не панацея и не ключ к неземному счастью и безбедной жизни в любви навеки. Истинные изменяют. Истинные могут уйти или разлюбить. Истинные могут отказаться друг от друга, это так. Но есть одна неоспоримая правда. Есть факт, с которым невозможно поспорить, потому что в отличие от наивных омежьих сказок и глупых мифов, лелеемых поколениями, этот факт доказан наукой и подтверждён не одним исследованием, и Чжун Ли когда-то об этом читал. Истинность не гарантирует мгновенной любви и верности до гробовой доски, но этого и не нужно, потому что истинность гарантирует совместимость. На уровне гормонов и банальной физиологии, истинность действительно в буквальном смысле означает, что этот человек создан судьбой и природой для того, чтобы стать твоим идеальным партнёром и подарить генетически сильных и здоровых детей. И один этот факт очень часто перевешивает. А если ещё и подкрепить его мифологической чепухой… Чжун Ли никогда не спрашивал у Кэйи, что он думает про истинных, но, кажется, теперь и спрашивать не нужно. И со своими внезапными чувствами тоже соваться никакого смысла нет. Потому что кто в здравом уме выберет тридцатипятилетнего омегу с проблемами доверия и какой-то нездоровой любовью, когда судьба преподносит альфу, созданного специально для тебя? Только дурак разве что. А Кэйя совсем не такой. И Кэйя хочет детей. Эта внезапная мысль, кажется, его добивает. Чжун Ли бледнеет, к горлу подкатывает тошнота. Нетронутый бокал, опасно накренившись пару раз, с горем пополам звякает ножкой о столешницу. Громко. Звонко. Отзываясь в начинающей кружится голове ослепительной болью. Чжун Ли чувствует, что начинает уплывать, он пытается встать из-за стола, но не успевает. Ноги подкашиваются. Рука, которой он опирается о стол, вздрогнув, соскальзывает, и он начинает заваливаться на бок. Перед глазами мелькает лицо Кэйи. Его испуганный взгляд. Взволнованный голос. Он, кажется, зовёт его, но Чжун Ли уже ничего не слышит через полуобморочную пелену. Он пытается сфокусировать взгляд на Кэйе и его глазах, влажно блестящих от слёз и накрывающей его паники, но всё расползается. Всё расплывается мутными яркими пятнами и вспышками, от которых только сильнее тошнит, и Чжун Ли закрывает глаза. Какое-то время — минуты это или часы, ему трудно сейчас сказать, — он ещё слышит, кажется, зовущий его голос и чувствует Кэйины тёплые ладони у себя на лице и руках, а потом и это всё исчезает. Растворяется в мутной липкой черноте. То ли в беспокойном сне без сновидений, то ли в горячечном бреду, заставляющем метаться в бесплодных попытках вырваться из этого удушающего плена, вздрагивать и шептать, шептать, шептать срывающимся голосом одно только имя, в котором всё равно уже нет никакого смысла. — Кэйя. Кэйя… Кэй…я… В себя Чжун Ли приходит ближе к утру. Открывает глаза нехотя и неимоверным трудом, как будто на каждом веке висит по пудовой гире — за неплотно зашторенным окном его собственной спальни занимается рассвет, на прикроватной тумбочке раздражающим красным светом помигивает будильник. Рядом, на притянутом из гостиной кресле, скрючившись в три погибели спит Кэйя — руки, сложенные на краю кровати, упавшая на предплечья голова, разметавшиеся в беспорядке волосы. Меж бровей залегла хмурая морщинка. Под глазами свидетельством бессонной ночи тёмные круги. Чжун Ли смотрит на него со смешанным чувством благодарности и ужаса. Сердце само, мимо воли, заходится быстрее, когда Чжун Ли осознаёт, что Кэйя его всё равно не бросил, что всю эту ночь он был рядом и — стоит ему чуть пошевелиться, как со лба на висок сползает высохший уже тканевый компресс, — заботился о нём так же, как и раньше, и рука сама неосознанно тянется к нему — коснуться спутанных волос, отвести растрепавшуюся чёлку от лица, жестом безграничной благодарности разгладить складку между бровей, но Чжун Ли вовремя себя одёргивает. Вчерашний разговор вспыхивает в памяти неоном, да так и застывает отпечатком света под веками. Кэйя нашёл свою истинную пару. Кэйя не ушёл сейчас, сегодня он не ушёл и был с ним, но это уже решительно ничего не значит. Не сегодня, так завтра. От этого опять становится больно, но уже как-то глуше, как-то… легче? Можно терпеть, наверное. Чжун Ли осторожно, самыми кончиками пальцев, будто боясь обжечься, трогает Кэйю за плечо. Внутри всё ноет потревоженной незаживающей раной, когда Кэйя, очнувшись резко, поднимает на него полный тревоги взгляд. — Ты как? — спрашивает хрипло. — Чёрт знает, что с тобой такое было вчера, но заставил ты меня поволноваться. И всё, что может выдавить из себя Чжун Ли в ответ, это тихое, полное, как он надеется, хорошо скрытой обречённости: — Прости. Просто переутомился слегка. Иди домой, Кай. Домой Кэйю удаётся отправить с трудом, только пригрозив, что если вдруг он тоже сляжет от усталости и волнения, то они оба бесславно и позорно умрут, не будучи в силах позаботиться друг о друге. Кэйю это видно что не убеждает до конца, но его самого пережитая бессонная ночь валит с ног и не даёт мыслить адекватно, а на работе его ждёт обычный плотный график, и Кэйе приходится подчиниться. Он стребывает с Чжун Ли клятвенное обещание никуда сегодня не ходить и ничего не делать, просто отдыхать, и только убедившись, что у того всё необходимое есть под рукой или в шаговой доступности от кровати, сдаётся и уходит. На прощание наклоняется, чтобы поцеловать привычно в висок, но Чжун Ли от поцелуя отворачивается, прячет взгляд, и Кэйя поникает заметно, но не настаивает и ничего не говорит. До самого вечера он едва не ежечасно звонит, беспокоясь, но Чжун Ли слишком обессилен случившимся, чтобы слушать его голос — он как по живому режет, не даёт ни на секунду забыть, — и после первого же разговора Чжун Ли ставит телефон на беззвучный. На сообщения тоже не отвечает и даже старается не читать. Кэйя пытается его веселить. Шлёт привычный свой ежедневный трёп — выисканные где-то мемчики, забавные картинки и случайно сделанные в течение дня фото, стикеры с сердечками и участливые вопросы о его самочувствии, — но теперь Чжун Ли такое внимание тяготит. Его не отпускает мысль, что скоро это всё прекратится. Что стоит Кэйе получше узнать своего истинного, и он забудет о Чжун Ли, и все эти звонки, стикеры и картинки он будет слать уже не ему. И заботиться будет не о нём. Любить не его. Так может стоит заранее отвыкать? Чтобы потом не было так больно. Кэйю, вернувшегося вечером с каким-то новым заморским сортом чая и паровыми шашлычками из ресторанчика здорового питания неподалёку, Чжун Ли встречает прохладно и отстранённо, почти не ест и почти ничего на его расспросы не говорит. С горем пополам позволяет измерить себе температуру — её конечно же нет, потому что всё, чем Чжун Ли сейчас болен, это банальное разбитое сердце, и он конечно же ни за что не скажет об этом Кэйе, — и отправляет на ночь домой. — Я справлюсь сам, Кай, я не маленький, — говорит он, в противовес собственным словам ощущая себя настоящим ребёнком, маленьким, капризным и глупым, потому что следующие его слова звучат жестоко, но он всё равно их говорит, чувствуя какую-то мстительную мелочную радость от того, что не ему одному от этого больно: — И не нужно приходить ко мне каждый день. Мне не нужна твоя помощь, Кэйя. Взгляд у Кэйи делается такой, словно Чжун Ли только что отвесил ему пощёчину — звонкую, до звёздочек в глазах, — будто что-то в глубине его глаз и где-то в душе гаснет разом, как затушенный огонёк свечи. Кэйя скользит этим потухшим взглядом по его лицу, пожимает плечами и молча уходит. На следующий день он и правда не возвращается. Не пишет и не звонит, любезно оставив Чжун Ли одного, вариться в последствиях собственного решения и жалости к самому себе, и Чжун Ли буквально физически ощущает, как это отсутствие ломает его. Первый истеричный порыв — несдержанное желание метаться по квартире, всё ещё хранящей в себе следы Кэйи и его запах буквально на каждом сантиметре всех поверхностей, сбрасывая вещи с полок и швыряя о стены, — быстро сменяется сначала непреодолимой тягой стащить всё, что осталось ещё у него от Кэйи, его цветастые рубашки из шкафа, разбросанные тут и там браслетки и серёжки, забытый на вешалке кашемировый шарф, пропитанный горьким запахом туманного цветка и морозным холодом, свалить это всё кучей на кровати и, зарывшись носом в пахнущую Кэйей ткань, плакать и задыхаться от того, что теперь это всё, на что он может рассчитывать, а потом накатывает апатия и какое-то пугающее ледяное безразличие ко всему. Чжун Ли отбрасывает к стене всё-таки схваченный в порыве шарф, падает лицом в подушку и просто лежит так, не думая и, кажется, не ощущая и не осознавая, что происходит вокруг него. То ли надеется, что так забудется быстрее, то ли ждёт, что бездействие просто убьёт его быстрее, чем это сделает боль. На третий день из беспробудного ничего его выдёргивает звонок секретаря, и Чжун Ли понемногу оживает. Каждое движение всё ещё приносит боль, а каждая мысль сводится до Кэйи, и Чжун Ли ощущает себя наркоманом, у которого отобрали его драгоценный наркотик, но всё равно заставляет себя — встать, привести себя в относительный порядок и спуститься в офис. Умница-секретарь успешно решал все вопросы, пока это не требовало прямого вмешательства Чжун Ли, и даже по его возвращении не спрашивает, где же пропадал президент Ли и что такого с ним случилось, и Чжун Ли немного ему благодарен. Ему нужно отвлечься. Нужно попытаться забыть. Нужно попробовать опять собрать себя по частям — теперь уже без Кэйи. Правда, получается плохо. Кэйя всё ещё в душе и в мыслях, и даже в офисе он будто бы неуловимо присутствует рядом. Чжун Ли не видит его — Кэйя не глупый, он явно всё понял и не собирается показываться на глаза, — но всё ещё чувствует его феромон, просачивающийся из соседнего помещения, такой же чистый и свежий, как всегда — без чужих примесей, даже без тени запаха альфы в нём, и это с новой силой сводит с ума, потому что Чжун Ли одновременно ждёт этого и боится, что окончательно сломается, когда это наконец произойдёт. Вместо того, чтобы успокоиться, Чжун Ли только становится более дерганным. На него косятся собственные работники, секретарь провожает долгим тяжёлым взглядом, но ничего не говорит. Как не говорит и Нин Гуан, заглянувшая в один из монотонно неразличимых теперь вечеров чтобы лично уточнить что-то по их недавнему совместному проекту. Только воздух носом втягивает, хищно раздувая ноздри, как будто прогорклый какой-то, тусклый феромон Чжун Ли может ей сказать что-то большее, чем то, что, кажется, видно и так. Чжун Ли давно не смотрелся в зеркало, но он и так знает, что там — осунувшееся бледное лицо с искусанными губами и потускневшими глазами. Ему не нужно смотреть, чтобы знать. Он хорошо насмотрелся на такое же лицо ещё давно, когда похожая апатия накрыла его после пережитого в выпускном классе изнасилования. — Не завали проект из-за своих личных проблем, каменная морда, — говорит ему Нин Гуан на прощание, и в этом вместо привычной издёвки зачем-то только жалость и участие, и Чжун Ли от себя самого становится тошно. От того, что внутри что-то сжимается благодарно и болезненно, когда тяжёлая ладонь Нин Гуан мажет его по плечу. — Не дождёшься, — давит он из себя через силу, а потом его долго выворачивает в офисном туалете, желчью и чашкой кофе — единственным, что он сегодня ел. «Кофе не еда, Чжуни», — вспоминает он ласковый смех Кэйи, и от собственной ничтожности становится смешно до слёз. Так его и находит Аякс — всего дрожащего и бледного, в слезах и болезненной испарине, из последних сил цепляющегося побелевшими руками за раковину. — Сяньшен! — окликает он его, едва только замечает, и тут же бросается, подхватывая под локти, и под локти же доводит из туалета к ближайшему диванчику, не переставая испуганно оглядываться, принюхиваться и причитать. — Что же это такое, Чжун Ли, сяньшен?! С тобой точно не всё в порядке, ты в курсе? Может, лучше в больницу или… Чжун Ли не отвечает. Не сразу, по крайней мере. Аякс, конечно, не тот, кого бы он желал рядом с собой сейчас, да и вообще — Аякс альфа, Аякс мальчишка, младше его самого лет на десять точно, Аякс его подчинённый, — но у него запах Кэйи. Или похожий. Не важно. Сейчас не важно. Как только Аякс приобнимает его, касаясь взмокшей спины совершенно недвусмысленным жестом поддержки, Чжун Ли с нотками подступающей паники понимает, что в него хочется вцепиться, вжаться всем собой, спрятать лицо в сгибе его шеи и дышать — наконец, спустя долгие мучительные дни без Кэйи, дышать полной грудью, не ловя обрывки феромона по закуткам офиса, а вот так, снюхивая прямо с кожи. И от понимания того, что ведь это на самом деле не Кэйя, и одновременного осознания, что Чжун Ли, доведённому до отчаяния, на такие условности почти уже плевать, ему хочется позорно скулить. От того, какой он неправильный. От того, что никак не может отпустить, и только запутывает себя ещё больше. — Всё хорошо, — едва выдавливает он из себя, дрожащими руками цепляясь в отвороты пиджака Аякса и всё-таки прижимаясь носом к его груди. — Всё хорошо. Мне просто нужно посидеть вот так немного. Самую малость только. Аякс, пожалуйста… И это, должно быть, так жалобно звучит, что Аякс не возражает. Только оглядывается в последний раз — хвала архонтам, уже поздний вечер и в курилке, да и на самом офисном этаже уже давно никого нет, — прежде чем осторожно опустить ладонь ему на лопатки, прижимая ближе. — Хорошо, сяньшэн, — шепчет он тихо, второй рукой аккуратно убирая с его лба налипшие мокрые пряди волос. — Хорошо, посиди так. Мой парень, конечно, придушит меня дома за твой запах на мне, но если тебе нужно. Если я могу хоть как-то помочь.