До-бемоль

      Карина         Подслащённый ягодно-ментоловым ароматизатором табачный дым обволакивает горло и спускается к лёгким. Курить никогда не было так приятно. Если я пройду, то будет необходимо каждый день выкладываться на все сто, а значит, мне следует забыть о сигаретах. С тоской тушу окурок о край урны и усаживаюсь на длинную скамейку у реки. Я бы осталась послушать других ребят, но не хочется гадать и прикидывать, чей уровень выше моего.         Я обязана пройти. Это едва ли не последний достойный вариант. После школы можно разве что листовки раздавать да собак выгуливать, но получу я копейки: на проезд и обед в столовой. Обед...         И всё-таки я голодна. Лениво потягиваюсь, одёргиваю жакет и шагаю к бару.         Мне быстро вручают сок и сэндвич, которые я заказала, так что я предовольно сажусь рядом с Яном. После моего выступления он совсем никнет. Могу представить, почему он расстроен: мне тоже безумно важно превзойти как минимум двадцать пять человек.         — Будешь? — я протягиваю ему половину сэндвича, но он качает головой.         Я ем в одиночестве. Та половина так и остаётся нетронутой. Я бы и рада покончить с ней, вот только все выступили и настал самый волнительный момент сегодняшнего вечера.         Бросаю взгляд в сторону жюри: все четверо сидят в кучке, Емельян задумчиво грызёт ручку, Ирина что-то рьяно доказывает, судя по жестам, а двое музыкантов — Александр и Лиза, кажется, — периодически переглядываются и вздыхают. Мне совершенно это не нравится.         — Минуточку внимания, — внезапно голос Ирины выдёргивает меня из раздумий. Я упустила тот момент, когда их споры закончились. — Очень признательны вам за ожидание. Сложно было прийти к единому решению, но сейчас мы готовы.         Ян откашливается — это единственный звук, выделяющийся на фоне повисшей тишины. Жутко. Это мгновение кажется судьбоносным, хоть это и не так.       — На этот раз наши ряды пополнят пятеро исполнителей...         Пять фамилий. Пять имён. Пятое — моё.         Я улыбаюсь так, что аж челюсть сводит! Впервые за несколько дней я чувствую это сладостное облегчение. Это как лечь в родную ванну после долгой поездки.         — Отобранные исполнители, пожалуйста, подойдите к Емельяну, он даст вам дальнейшие указания.         Я буквально подскакиваю, и чёрт меня дёргает обернуться на Яна. Он сверлит меня преисполненным обиды взглядом.         — Ох, блин, мне жаль...         — Не нужно, — отрезает он, делая шаг. Расстояние между нами сокращается. — Тебе следовало подумать об этом перед тем, как выходить на сцену с моей чёртовой песней.               — Ты правда думаешь, что дело в песне?         — А в чём?         Когда мне становится больно оттого, что мои собственные ногти впиваются в ладонь, я осознаю, что разозлена. Нет, я в ярости. Эти обвинения несправедливы и ничтожны.         — А, например, в том, что у тебя рожа была такая, как будто ты не на сцене, а на похоронах.         — Значит, дело в роже?         — В харизме. В дыхании. И в эмоциях, которые нужно вкладывать в пение.         — Да! В пение! А не в крики, в которые ты превратила мою песню!         — Да что ты заладил: мою да мою! Ничего бы не изменилось, если бы я спела что-то ещё! Оценивается исполнение!         — И красивая рожа, не забывай, да?         — Да при чём тут...         — Достаточно, ребят, — Емельян кладёт руку на плечо Яна так же мягко, как недавно положил на моё. — Давайте не здесь и не сейчас.         Ян закусывает губу и, похоже, еле сдерживается, чтоб не ляпнуть ещё чего-нибудь. Его лицо такое красное, что кажется, будто он вот-вот взорвётся, причём по-настоящему.         — Карина, да? — Емельян смотрит на меня, и я киваю. — Пойдём.         Я бездумно следую за ним и прикладываю усилия, чтобы вновь не посмотреть на Яна. Меньше всего мне сейчас хочется думать о том, что я заняла чужое место. Это неправда. Просто кто-то не может смириться со своей ошибкой.         — Что это было? — с нервной усмешкой интересуется Емельян, когда мы отходим достаточно далеко.         — Он обиделся, что моё исполнение звучало... выигрышнее.         — Тогда ясненько, — гулко отзывается он. — По секрету... я настаивал, чтоб его взяли, но мама была непреклонной. Ей же эпатаж нужен. И всё же у Яна очень милый тембр, жалко-то как.         — Да, неплохо было... Но он, похоже, очень тяжёлый человек.         Разочарованный выдох невольно вырывается из груди, и я опускаю голову. Наивно было надеяться, что мне удастся так, с порога, отыскать здесь единомышленников и, о боже, друзей.         — Трудно бывает со всеми, — утешающим тоном отвечает Емельян. — Нам удаётся тут друг с другом уживаться, так что не дрейфь.         — Спасибо, что ли, — я усмехаюсь, глядя в пол. Слышать подобное крайне приятно, но непривычно.         — Что ж, — он поднимается, хрустит пальцами и выгибает спину. — Я могу позвонить тебе позже, когда решится, что там с остальными, и всё подробно обсудить?         — Да, конечно да, — инстинктивно встаю вслед за ним, хотя еле держусь на ногах.         — Хорошо. Тогда добро пожаловать!