До-бемоль

      Карина       Запихиваю наушники в карман и, опираясь о стойку, смотрю на часы. Емельян велел мне подъехать к двум, чтобы потихоньку начать репетировать, и я думала, что опоздаю, но вот уже восемь минут третьего, а его здесь будто и не было.       Так странно, что я припёрлась сюда до открытия. До сих пор не верю, что мелкая любительница залипать на мультфильмы про фей превращается в работоспособную гражданку. Папа будет шокирован, когда я поделюсь с ним всеми свежими новостями!       Дверь открывается, наконец показывается фирменная емельяновская шапка. От него слегка потягивает сигаретным дымом.       — Карин! — как-то жалобно выдаёт он, хватая меня за оба плеча. — Боюсь тебя сейчас разочаровать… Как ни парадоксально, новость хорошая, конечно… но не для всех.       — Не томи тогда, — я скептично поглядываю на его лицо: блеск в карих глазах, обветренные губы, трёхдневная щетина. Взрослый и ребёнок одновременно.       — Пришёл Ян, — Емельян выдыхает. Я жду продолжения. Пришёл, чтоб подать на меня в суд за авторские права, или… — На повторное прослушивание. Просто маме было удобно только сегодня и только в два. Пойми, я очень хочу, чтоб он у нас выступал, так что… Пропусти его, пожалуйста!       — Ты чего так выпрашиваешь? Ты вроде мой начальник, не? — растерянно хихикаю я.       — Да знаю я, знаю, — он отмахивается и театрально задирает подбородок. — Просто вы вчера чуть глотки друг другу не разорвали. Да и некрасиво заставлять тебя ждать, в конце концов.       — Пусть Ян учится разделять профессиональные отношения и личные, ко мне по этой части вопросов не возникнет, я тебя уверяю.       Я совру, если скажу, что мне совершенно плевать на эту новость. Этот обиженка так упорно пытался возложить на меня вину за его провал, что и представить тяжело, каков он как коллега.       — Одна просьба, — после всех этих любезностей я начинаю чувствовать себя чересчур значимой. — Можно посмотреть его выступление?       — Можно.       К моему удивлению, отвечает не Емельян. Я оборачиваюсь и вижу знакомые скрещённые на груди руки, лишь затем мой взгляд доползает до хмурого одутловатого лица. А Ян, похоже, и рад повыпендриваться передо мной.       — Ну что ж, — Емельян складывает ладони в замочек и кивает в сторону какой-то двери у сцены. — Тогда идём во-о-он в ту комнатушку, а то я сцену только отдраил пятнадцать минут назад.       Щёлкает выключатель. Я представляла эту подсобку как… подсобку, однако теперь меня не покидает ощущение, что я на складе музыкального магазина: повсюду стойки с микрофонами и без, усилки, два синтезатора, электробарабаны, разных гитар просто полно. И шкафы, много шкафов. В них ещё парочка таких подсобок влезла бы.       Я стараюсь не мешать этим двоим и усаживаюсь на пластиковый стул напротив импровизированной сцены, наблюдая за тем, как Емельян возится с синтезатором.       — Сейчас мама подойдёт, пока могу помочь распеться, если нужно, — Емельян вопросительно наклоняет голову.       Ян же озирается по сторонам так, будто он сам не понял, как тут оказался. Откашлявшись, он всё же кивает и позволяет себе подойти чуть ближе к синтезатору. Емельян резво прожимает до-ми-соль, и начинается череда однообразных упражнений.       Скука уходит, когда рядом со мной садится Ирина. Ян тащит микрофон, путаясь в проводах и взволнованно извиняясь то ли перед Емельяном, то ли перед нами, зрителями-критиканами. Мне кажется, что сейчас он получает по заслугам. А ещё мне кажется, что я чересчур злопамятна.       — Давай, — громко шепчет Емельян, включая минус, и поднимает оба больших пальца.       Я не сразу узнаю «Creep». Доходит до меня лишь тогда, когда вцепившийся в микрофон Ян разжимает губы и небрежно пропевает первые строки. Это такая зазубренная неаккуратность, когда не хочешь показаться скованным, но всё же боишься внезапно оступиться.       Мы все сидим так тихо, даже одежда ни у кого не шуршит. Ирина, похоже, сама того не осознавая, покусывает колпачок от ручки. Может, я бы тоже самозабвенно наблюдала за выступлением, если бы принципиально не хотела демонстрировать своё удовольствие. Ян и в прошлый раз спел неплохо, но сейчас его голос звучал иначе: акцент здесь, акцент там — и вот песня превращается не в сплошной текст, а в целое послание. Есть ли тут нечто личное…       Я вдруг теряюсь, когда после нежного фальцета Ян резко снимает микрофон со стойки и, зажмуриваясь, превращает песню в надрывистый плач. Не знаю, даётся ли это ему с трудом, однако когда достойная кульминация сменяется меланхоличным финалом, Ян выглядит так, словно все соки из него уже выжаты.       — Браво, — без замедлений выдаёт Ирина. Её голос звучит сдержанно, но одобрительно.       Скромный зрительский зал тут же аплодирует, я дежурно делаю пару ленивых хлопков. Грудь Яна тяжело вздымается, пока он осматривает всех сидящих. Мы встречаемся взглядами. Не знаю, получается ли у меня смотреть на него с равнодушием, ведь это было великолепно, чёрт возьми! Просто я совсем не хочу, чтоб он подумал, будто я признаю его превосходство.       — Ну супер же, ну, — Емельян с надеждой, по-ребячески глядит на Ирину.       Та недолго молчит, но вскоре вспыхивает от эмоций: «Поразительно! Не зря второй шанс дала, видит бог, не зря».       — Так он принят? — всё столь же нетерпеливо ёрзает на стуле Емельян.       Ирина специально ничего не говорит, встаёт с места и приближается к Яну. Он тут же опускает на неё опасливый взгляд. Они забавно смотрятся рядом: она — крошечная, но уважаемая, и он — здоровый, но словно прижученный первоклашка.       — Я надеюсь, в работе вы покажете себя так же отменно, молодой человек.       Впервые вижу, чтобы Ян так улыбался. Должно быть, его самого это шокирует и смущает, поэтому он мгновенно закусывает губу.       — Р-разумеется! — он часто-часто кивает, медленно поворачиваясь в сторону поспешно уходящей Ирины.       — Наконец-то, — Емельян вскакивает с места и осчастливленно трясёт руку Яна. — Правильно сделал, что пришёл!       Тот что-то смущённо ему отвечает; они продолжают общаться, но мне уже не то чтобы интересно. Устала. Этот чертяка отнял у меня целых полчаса жизни. В конце концов, Емельян учтиво провожает его до двери, мило машет ему на прощанье и смотрит на меня.       — Всё. Здорово, что ты такая терпеливая, — хихикает он, уверенно занимая место у синтезатора. — Переходим к тебе.       Даже когда я выхожу из «До-бемоля», улыбка не сползает с моих губ. Не знала, что наши с Емельяном музыкальные предпочтения так неприлично похожи. Он особенно обрадовался, увидев «Linkin Park» в списке того, что бы я хотела исполнять. Он аккомпанировал мне, когда я пробовала превратить парочку треков в нечто акустическое. Поразительно, но мне понравилось, как я звучу без речитативов и расщепа. Иногда можно попеть и так, однако Емельян предупреждён, что это немного… не в моём стиле. Или, вернее сказать, не в моих силах.       Я набираю папу, как только выхожу из подземки. Гудок, второй, третий… Наконец он снимает трубку и выдаёт своё фирменное «прет-прет, дочь».       — Прет-прет, пап, — с ноткой поддразнивания отвечаю я и тут же максимально доброжелательно смеюсь, чтоб он не обиделся. — Ну как оно?       — Скукотища и тоска, — лениво протягивает он, зевая в трубку. — Студенты ходят толпами туда-сюда, я сидел пропускал, только сейчас покурить вышел.       — Повод бросить, — пожимаю плечами и кисло усмехаюсь. — Бери пример с меня. Я не курю уже полтора дня.       — Вот ты-то подавно должна бросить, — строго бурчит он. — И по какому такому поводу?       Почему-то мне неловко делиться новостями, поэтому рассказываю я не сразу.       — Я устроилась на работу, — снова ненадолго замолкаю. — В кафе. Буду петь после школы. Берегу связки.       Папа подозрительно выдерживает паузу.       — Так, значит… Самостоятельной стала, значит. А к ЕГЭ готовиться как? Через год сдавать уже.       — Так и так не сдам эту матешу вонючую… — бурчу я, пиная пустую упаковку из-под сока. — Нет, ну, сдам, может. Баллов на сорок. Так что нужно быть реалисткой и копить на платное.       — Потратила бы силы на учёбу, а там мы бы с мамой помогли, в случае чего…       Папа произносит это с такой интонацией, будто сам своим словам не верит.       — Я не буду просить денег у матери.       — Тогда я попрошу, — моментально возражает он.       — Не надо. Ты что, там же Лилька тоже поступает, — мой голос звучит издевательски. — Па, работа — это лучшее, что сейчас со мной может произойти. Не было бы её, я нашла бы другой повод не притрагиваться к подготовке.       — Такая ты упрямая, Карин! — вроде и с укором, а вроде и по-доброму восклицает он. — Ну смотри у меня… Точно после школы? Прогуливать не будешь?       — Не буду.       Я очень часто прогуливала, когда училась в музыкалке. Странно, как вся эта скучная теория могла интересовать меня больше интрижек в классе, но, видимо, именно поэтому сейчас я полный ноль в математике. И в большинстве предметов в целом.       — Что там за люди хоть? Не мужики взрослые?       — Пап, спокойно! Нормальные там все. Ребята моего возраста, ну или постарше чуток, ничего они мне не сделают.       — Ладно… ладно. Поработай, бестолковщина, того гляди, и учиться понравится.       — Сам бестолковщина, — я хихикаю и чувствую, как телефон вибрирует в руке. Недолго продержались эти пять процентов.       Путь домой длится вечность. Идти по шумному проспекту с разряженным телефоном и без наушников — та ещё «тоска и скутотища».       В квартире ничем не пахнет. Моя кровать не застелена, папина — заправлена на скорую руку. Прожжённая шторка на балконе совсем тихонько колышется, когда я приоткрываю дверь и смотрю на банку из-под шпрот. Я так и не выбросила окурки отцовских сигарет с привкусом какого-то старья и смолы.       Несу импровизированную пепельницу к мусорке на кухне и, вывалив бычки, оставляю её на столе: лень возвращать на место. Разогреваю пару сосисок и щедро выдавливаю горчицу из тюбика. Что может быть лучше скромного ужина в не менее скромной квартире?       Ничего. Всё более чем прекрасно. И не нужны мне никакие подачки, тем более от матери.