До-бемоль

      Ян       К бару нужно подъехать к двенадцати, а я зачем-то открываю глаза в полвосьмого. Ещё и без будильника. Стоит вновь осознать, что меня всё же приняли, как в груди начинает то ли жечь, то ли покалывать. Пускай так, я всё равно счастлив, что не попрусь в политех примерно… никогда. По крайней мере, я надеюсь.       Экран телефона вспыхивает от пришедшего уведомления, и я, шаря рукой по тумбочке, таки нащупываю уголки силиконового чехла. Похоже, чат «До-бемоля» не затыкался полночи. Я бегло просматриваю все триста сообщений и не нахожу ничего полезного, кроме расписания репетиций, которое Емельян прислал, как только добавил меня, то есть… позавчера?       Не покидая постель, заглядываю в «Придурочного». Да, не самое красноречивое название для паблика, но как есть. Надо же, я совсем упустил момент, когда на «Сне» накапала уже тысяча прослушиваний! За полгода для любителя вроде меня результат неплохой. Так ведь?..       Какое-то кислое чувство вдруг рождается где-то в желудке. Лишь теперь я обнаруживаю, что ненавижу эту песню. Ненавижу, потому что она единственная, осточертевшая и опозорившая меня на прослушивании. И потому что на большее я не способен. Но как родить что-то новое — понятия не имею.       Я, чёрт возьми, не знаю, как кто-то может стабильно выпускать. Даже если сильно постараться через «не хочу» выдавить из себя хоть полстрочки, получится такая чепуха, что проще в универе восстановиться.       Отрываю тушу от кровати и лениво плетусь к тумбочке. На дне нижнего ящика выискиваю зелёную тетрадь времён мезозоя и пролистываю пару страниц. Кто-то скажет, что дневник — это ниша двенадцатилетних девочек, но я такой бред не поддерживаю. Вообще-то записывать свои мысли и впечатления для музыканта крайне полезно.       24 августа              Катя звонила, сказала, в Туле дождь. А я уехал. Просто сел в машину и уехал. Так уже тошно там быть со всеми. Одному не лучше, но тут хотя бы красиво. Я ехал вдоль Алексинского шоссе и, когда увидел указатель на Ленинский, сбавил скорость. Нет, это даже не указатель: просто башенка из кирпичей с голубыми буквами на них. Милый посёлок такой. Проехал ещё немного и остановился неподалёку от железной дороги. Вечерело; я застегнул куртку, хоть меня и бесит, как она смотрится на моём пузе, и перешёл рельсы по импровизированному мостику из фанеры. И, надо же, стоило мне оказаться на противоположной стороне, как вдруг заверещал переезд.       Я шагнул вперёд, чуть заходя за жёлтую линию на платформе. Крутил-вертел бошкой по сторонам, пытаясь понять, с какой стороны прибудет поезд. В конце концов, голова электрички показалась оттуда, откуда я приехал. Она пронзительно прогудела, и я неосознанно попятился назад.       Уже через мгновение, вагон за вагоном, поезд бодро шёл мимо меня. Я смотрел в окна сквозь полупустые вагоны. Видать, никто не хочет в Алексин. Как вдруг… Девчонка, маленькая совсем, в такой нелепой детской ветровке и с тугой косой, заметила мой взгляд. Это дико странно, наверное: стоит бугай какой-то и пялится. Но она взяла и помахала. Я инстинктивно поднял руку и неловко махнул в ответ. Электричка застыла на месте, когда мы с приветливой незнакомкой поравнялись. Она закопошилась в пушистом рюкзаке и, вынув из него что-то, прислонила прям к окну. Это оказалась игрушка, какой-то синий чертяка со стрёмной улыбкой. Но такая она была завораживающая, что я тоже заулыбался, наверно, как придурок, и уверенно показал девочке большой палец.       Она не убирала этого чёрта до тех пор, пока поезд не тронулся. А потом и здесь закапал дождь.       Конец       На часах без пяти двенадцать. Я уже пять минут кукую на пороге «До-бемоля», пытаясь разглядеть сквозь матовое зернистое стекло хотя бы малейший признак того, что можно зайти. И, хотя я честно занял именно это время для репетиции и никто не вставил и слова поперёк, всё равно мне неловко. Я всё же принят, конечно, и репетировать пришёл на тех же правах, что и Карина и другие новички, однако кого-то так или иначе здесь ждут больше.       Знаю, мне должно быть плевать: это ведь работа, а не кружок по интересам. В подобные «уютные и дружелюбные» компашки я никогда не вписывался и мог бы уже привыкнуть не тешить себя фантазиями, имеющими мало общего с реальностью.       Дёргаю за ручку, и она легко поддаётся мне. Внутри пахнет кофе, маслом и чистящими средствами. Емельян драит сцену, едва ли не танцуя со шваброй. Из его заднего кармана торчит телефон, из динамика которого тихонько мурлыкает что-то типа «Fall Out Boy».       — Приветик, — он оставляет швабру у стены и спускается ко мне, попутно стягивая резиновые перчатки.       — Привет, — удивительно, но я первый протягиваю руку для приветствия. Емельян незамедлительно пожимает её.       — Ты даже рано, — хихикает он, проверяя время на телефоне и попутно выключая песню. — У нас принято опаздывать. Чай будешь? Крупнолистовой.       — Ну, если можно…       — Можно, я же сам предложил, — он мягко улыбается и отправляется куда-то за барную стойку, а потом возвращается с тремя банками разного чая. — Смотри, есть просто зелёный, есть зелёный с жасмином, есть чёрный «Яблоко-корица».       — Последнее звучит соблазнительнее всего, — я усмехаюсь, но звучит это как-то по-дурацки.       — Согласен, я его обожаю, — Емельян неторопливо заваривает чай. Судя по двум кружкам, для нас обоих.       В ответ получается только идиотски улыбнуться. Понятия не имею, что говорить дальше. Сказать, какой чай обожаю я? Глупость какая.       — Мы с ребятами из твоего репертуара выучили пока две песни, — попутно рассказывает он. — «Старое кино» и «Как тебя покорить». Лукавить не буду, взяли первым делом эти, потому что они несложные. Так что их сегодня и прогоним.       Не так тяжело разучить все партии по отдельности, как сыграться всей группой. Повезло мне, наверное, что я вокалист и мне нужно знать только, когда вступить и где закончить. Не скрою: всё равно переживаю, что оплошаю. Мне, как запрыгнувшему в последний вагон, лучше лажать поменьше или не лажать вовсе.       — Угу, хорошо, — я протягиваю руку к кружке с наконец заварившимся чаем и бесшумно отхлёбываю немного. Мне сразу обжигает нёбо, но я моментально проглатываю чай.       — Я новеньким разрешаю подряд исполнять максимум две-три песни обычно, — Емельян словно пытается хоть как-то меня заинтересовать, перебирая едва ли не все темы подряд. Как-то не по себе. — Старички наши вообще стоики. Мы в том году устраивали тематический вечер тридцать первого декабря. Сам понимаешь, мало кто в тот день вышел на работу: были две девчонки, малый один, я да ударница с гитаристом. Как мы зажгли… — он подпирает голову ладонью и мечтательно закатывает глаза. — «Last Christmas» отыграли раз пять, «All I Want For Christmas Is You» не меньше. И пели только трое, прикинь, а?       — Ну… — что-то подталкивает меня к более-менее развёрнутому ответу, однако я запинаюсь. — Я бы, наверно, и в новогоднюю ночь не отказался поработать.       — Вот и я кайфанул! — Емельян делает глоток огненного чая, и я буквально вижу, как он спускается по его горлу. — Но! Принято у большинства сидеть перед телевизором с оливьехой. Я, в принципе, это принимаю, но не понимаю.       — Согласен… — я уже хочу кивнуть, как вдруг входная дверь распахивается.       В проёме два силуэта: светленький низкорослый тип и высокая блондинка, едва ли не седая, с широкими плечами. Я не раз видел их на местной сцене, но имён узнать ещё не довелось.       — О-о, это ты! — воодушевлённо выкрикивает коротышка и подъезжает ко мне на скользящей подошве. — Я за тебя ожесточённо болел, брат.       — Спасибо, наверное, — щёки и уши слегка щиплет.       — Ну что за скромность? — он улыбается, обнажая щербинку между зубами. — Давно мы новичков не разрабатывали, блина, я уже и забыл, как с вами, стесняшками, обращаться.       — Привет всем осознающим важность приветствия, — девушка упирает руку в бедро и небрежно отталкивает неугомонного парнишку локтём. Тот ойкает и демонстративно потирает ушибленный бок. — Извини, забыла твоё имя. Ян вроде?       — Да-да, а ты…       — Лиза, — она опережает мой очевидный вопрос. — А это Александр, он немного экстраординарный у нас.       — К чёрту Александра, — недовольно фыркает тот и чешет нос. — Умоляю, просто Саня. Никакого официоза.       — Рад знакомству, — приподнимаю уголки губ, мельком глядя на Емельяна. Он поразительно быстро опустошил чашку. У меня его примеру последовать не получается, поэтому я просто отодвигаю её подальше. — И это, я не понял… А что значит «давно новичков не разрабатывали»?       — А то и значит, дружище, — Саня ловко запрыгивает на высокий барный стул, и теперь уже он смотрит на меня сверху вниз. — Мы ещё ни с кем из новоприбывших не играли.       — Почему? Они же вроде как раньше меня здесь, ну… обосновались.       — А Санёчек на учёбе пропадал, — Емельян щурится и ехидно цокает. — Вот тебе и магистратура. Никому не советую эту дрянь.       — У тебя даже в шараге хвосты были, — парирует тот. — Так что помалкивай.       — Какой вы отвратительный пример подаёте приличному парню, — насмешливо цедит Лиза, скрещивая руки у груди. — Давайте репетировать, а то Александр до самой сессии не сдаст рефераты свои.       Саня и Лизе в ответ что-то рявкает, пока та тащит его к какой-то загадочной двери. Емельян выползает из-за стойки и кивает в ту же сторону. Кажется, оттуда они постоянно берут инструменты для выступлений. Я следую за ними и останавливаюсь в метре от входа.       Емельян снимает со стойки чёрный пятиструнный бас. Клянусь, если бы у инструментов был характер, это нечто бы рычало на каждого встречного. Однако же Емельян удивительно нежно крутит колки и поглаживает струны, настраивая подопечного. Незадолго после Саня тоже открывает тюнер. Его гитара, винтажный телекастер, выглядит отнюдь не так грозно.       — Пойдём пока? — предлагает Лиза, проворачивая барабанную палочку между пальцами. Я думал дождаться Емельяна, но раз уж она зовёт, то отказываться бессмысленно.       Мы проходим на сцену через этот малюсенький склад. Емельян и Саня жмутся друг к другу, пытаясь освободить немного места, чтоб никто, особенно я, не умудрился снести задницей добрую половину инструментов и аппаратуры. Ненавижу такие тесные комнаты.       Во время закрытия до-бемольская сцена дарит совсем другие ощущения, чем когда десятки глаз оценивающе рассматривают тебя. Во-первых, мне до сих пор тяжело верится, что тот третьеклассник в клетчатом жилете, обтягивающем живот, спустя десять лет выступает где-то, кроме концертного зала в музыкальной школе. Во-вторых… я надеюсь, что мне не почудилось, однако где-то между глоткой и грудью всё сильнее нарастает чувство, будто мне здесь и впрямь рады. Ну, не то чтобы прям безмерно счастливы, но я, по крайней мере, им не противен.       — С чего начнём? — спрашивает Саня, нарочито воодушевлённо потирая ладони. Не знаю, это вопрос ко мне или ко всем, поэтому выдерживаю паузу.       Емельян предлагает «Старое кино», Лиза согласно кивает. Я не возражаю, потому что обе песни люблю и каждую тщательно отрепетировал дома.       Пока ребята разогреваются и проверяют звук, я поднимаю стойку и театрально стучу по выключенному микрофону. Что ж, бог любит троицу, а значит, сегодня я должен хорошо себя проявить.       — Короче, не переживай, считай, что это минус, всё то же самое, — Емельян похлопывает меня по плечу. Интересно, он всех так подбадривает, или по мне слишком заметно, что я нервничаю?       — Понял.       Всё начинается с Лизиного барабанного интро, затем одновременно вступают гитара и бас. У меня остаётся немного времени, чтоб впервые понаблюдать за ними не из-за столика в зале.       Санин медиатор нежно соскальзывает с одной сторону на другую, пока сам Саня аккуратно двигает бёдрами в такт песне. Огрубевшие пальцы левой руки уверенно зажимают лад за ладом. Он даже не смотрит на гриф, просто пританцовывает и ритмично кивает, отчего светлые волосы на его загривке колышутся.       Большой палец Емельяна уверенно упирается о звукосниматель, пока он, что поразительно, одновременно плавно и энергично цепляет толстую струну. Емельян держится спокойнее Сани, однако это не мешает покачиваться его торчащим из-под шапки патлам.       Я беру дыхание и натягиваю улыбку, чтоб звучать чище. Начинается куплет. Неправда, всё не так, как под минус: если лажануть сейчас, то мало будет просто нажать кнопку и перемотать в начало. Здесь придётся дёрнуть сразу всех и заставить их проигрывать одни и те же фразы, пока у меня, вокалиста, не получится хорошо выполнить свою часть работы.       Пока мой голос звучит ровно и я хорошо дышу, нет смысла переживать, однако уголки рта подрагивают оттого, насколько вымученно я выдавливаю глупый оскал. Не по себе от мысли, что Емельян или Саня заметят эту рожу. Не стоит думать об этом. Нужно что-то приятное, как… слова песни. Я ведь и впрямь давно не бывал в кино. Катя отказывается смотреть «псевдоинтеллектуальную шелуху», на которой я постоянно настаиваю, а сидеть в кинозале одному — по-моему, высшая степень одиночества. Однажды Катюхе удастся меня сломить, и мы отправимся на какую-нибудь абсолютно уникальную подростковую мелодраму, ни в коем разе не повторяющую сюжет всех остальных подростковых мелодрам. Возможно, это произойдёт совсем скоро.       Мне требуется значительно больше воздуха, когда дело доходит до бриджа, и вместе с тем я в самом деле вхожу в кураж. И пусть я никогда не водил в кино никого, кроме сестры, вибрации баса, барабанные сбивки и нежное гитарное пение заставляет меня верить, что я по-настоящему влюблён.       Неприятности приключались со мной ненамного чаще, чем с кем бы то ни было ещё, и нередко подвох приходил, откуда не ждали… Именно поэтому я не очень-то и удивляюсь, когда перед самым припевом вместо текста песни в мыслях остаётся лишь каша из отдельных слов и букв. Язык каменеет, и я не могу выдать ничего, кроме какого-то несуразного мычания, а затем сконфуженно кашляю и отворачиваюсь от микрофона к Емельяну. Тот медленно отводит руку от струн и жестом просит ребят тоже остановиться.       — Что случилось? — беспокоится Саня.       — Извините, — шумно вдыхаю и бормочу под нос обрывочно всплывающий в памяти текст. Когда я убеждаюсь, что не упустил ни одной строчки, позволяю себе выдохнуть и расслабиться. — Можем с начала, пожалуйста?       Емельян кротко кивает, и всё повторяется: барабанное интро, незамысловатая басовая партия и милый гитарный риф. Дважды проживать один и тот же момент не так волнительно, поэтому вступление даётся мне легко. Какая всё же добрая эта песня… Почему-то не думал об этом так основательно, пока не спел на сцене. Может, именно это озарение и помогает мне завершить номер так же хорошо, как я его начал.       Саня ставит точку, хотя, скорее, многоточие умиротворяющим диминуэндо и, выдержав недолгую паузу, громко выдаёт: «Фух!» Тогда Емельян закидывает руки за голову и выгибается так, что у него хрустит шея.       — Отлично сыграно, — подмечает Лиза, покручивая палочку между пальцев.       — Концовка прям хороша. Но знаете, как будто не хватает чего-то, — Емельян в неподдельной задумчивости чешет подбородок.       — Может, бэков? — предполагает Саня. — Оформишь, Емельяш? Ян, ты как: за, против?       — Я никогда не против, просто… — пытаюсь сглотнуть, но во рту суше некуда. — Это… можно попить?       Мы практикуемся петь в два голоса, и, хотя в своё время я убил уйму времени на хоре, голос всё равно норовит уйти то выше, то ниже, вслед за Емельяном. Может, я всегда оказывался здесь не в тот момент, однако впервые слышу, как он поёт. Приятная неожиданность.       Совсем скоро мой репетиционный час заканчивается, и мы договариваемся встретиться снова послезавтра утром, чтобы послезавтра вечером я стоял на сцене уже перед полным залом. Не думал, что так быстро окажусь готов к этому, но раз уж так считают Емельян и ребята…       Снаружи пасмурно и ветрено. Волосы лезут в глаза, и я жмурюсь. Лишь в машине мне удаётся написать Катюхе с предложением отправиться вечером в кино.