До-бемоль

      Карина              — Что, уже выдохся?       Емельян хихикает, одёргивая задравшуюся толстовку, и поправляет закрутившийся ремешок от баса.       — Кто? Я? — Саня корчит возмущённую гримасу и, крепко сжав медиатор между пальцев, замахивается рукой над струнами. — Да я готов ещё раз пять отыграть! Давай, Карин, как там… Мэ-мо-рис консьюм лайк… Ля-ля-ля…       Я не прячу улыбки, когда слышу его неподражаемый вокал, становящийся ещё более волшебным благодаря великолепному произношению. Нет, на пять раз меня бы не хватило.       — Ты не бушуй, угомонись, — Лиза легонько касается Саниной макушки барабанной палочкой. — Нам открываться через час, как раз руки отдохнут.       — Вы с какого часу тут? — интересуюсь я, пакуя в рюкзак опустошённую на две трети литровую бутылку.       — В девять начали, — отвечает Емельян.       — Жесть, — невольно вырывается у меня. — Это вы пять часов без продыху играли?       — Не-не-не, не переживай. Одни под минус пели, другие — со своими инструментами. А меня так-то вообще не слышно, поэтому я могу и не играть.       Когда он порывисто гыгыкает, я тоже посмеиваюсь в кулак. Эти глупые шутки про бас уже стали классикой.       — Жалко, конечно, что вам басистка на замену не требуется, — закидываю рюкзак на плечи и отвожу их назад, чтоб лямки удобнее сели.       — А ты не говорила, что играешь, — Емельян усмехается и проводит правой рукой по грифу своего инструмента. — Так и быть, я тоже заслуживаю отдых. Как-нибудь договоримся.       — Ага!       Мы прощаемся, и на улицу я выхожу довольная. Наконец-то где-то пригодится моя басуха. Помню, как полтора года назад, на моё шестнадцатилетие, папа отвёз меня в музыкальный магазин. Уже по пути туда я была уверена в том, что именно мне нужно. Впервые я взяла в руки бас — он был акустический, синенький такой, — когда в музыкалке меня попросили подменить кого-то в ансамбле. Сказали, ничего сложного, считай, та же гитара, на которой я училась, — практически так оно и было. И, пожалуй, держать ритм мне нравилось значительно больше, чем солировать. Домой после магазина мы возвращались уже с басухой, пускай китайской, пускай недорогой, зато своей и тоже синей, кстати.       Я занимаю половину свободного места в «девятке», потом следую по наводнённой студентами улице Болдина, поворачиваю на Смидович и бреду к своему двору. Папа сегодня освободился пораньше, поэтому я решила оказаться дома пораньше и не тратить лишний час на пешую прогулку.       Чем ближе я к нашей лестничной клетке, тем отчётливее ноздри щекочет запах жареного лука. Я надеюсь, это картошка. Давно мы её не делали. Ключ нетерпеливо путается в замочной скважине, но спустя мгновение я всё-таки попадаю в квартиру. Да, картошка.       — Дом потихоньку превращается в мишленовский ресторан, — усмехаюсь я, заходя на кухню в пальто и с рюкзаком на одном плече.       — А как же, — а папа на одной волне со мной. Он внезапно начинает крутить задом, когда из телевизора звучит какая-то глупая рекламная песенка. — Ну что, как первый рабочий день?       Я скидываю пальто на замызганный угловой диван, мои ляжки растекаются по табуретке.       — Вообще-то сегодня была репетиция первого рабочего дня, а выступать я завтра буду.       — И во сколько?       — В пять. Я же говорила, что школу прогуливать не буду, — мне бы очень хотелось прогулять пару уроков.       — Я бы пришёл и проконтролировал, если бы не смена, — папа кладёт на стол доску и ставит перед моим носом сковородку с пышущей жаром картошкой. — Сначала мытьё рук, потом выдача вилки.       С тяжким оханьем поднимаюсь с места, намыливаю руки средством для мытья посуды и смываю его холодной водой. Вилку беру сама.       — Какие планы на сегодня? — он говорит с набитым ртом, заедая ломтём чёрного хлеба залитую майонезом картошку.              — Хотела поиграть немного, — я накалываю пару картофелин и отправляю их в рот. — Мне в баре сказали, что я могу не только петь, но и подыгрывать. Так что нужно немного потренироваться.              — Ну работяга!       Не спрашиваю папу о его планах. Наверняка он предпочтёт посидеть перед телевизором и погрызть семечек или ещё чего-то. И это будет правильно.       Мы заканчиваем ужинать, и я, оставляя посуду невымытой, прохожу в зал. Бас, как и всегда, подпирает собой шкаф. Я не играла уже почти неделю: спасибо череде пробных вариантов по биологии. В срок я сдать их, конечно же, не успела, зато хотя бы решила.       Молния на чехле заедает, но в конце концов поддаётся, и я вынимаю инструмент. Немного времени уходит на то, чтоб подключиться и настроиться; я делаю это в унисон с шумом крана на кухне. О папа. Ему следовало отдохнуть, а не вычищать всё за нами двумя.       Голова пустая. Не знаю даже, что сыграть такого приличного, поэтому бездумно бегаю пальцами туда-сюда по грифу. В какой-то момент куча звуков типа «дудум-дудум» превращаются во что-то сносное, и я не сразу понимаю, как именно я сыграла, что мне аж понравилось. Приходится мысленно отмотать время назад и вновь пройтись по этому музыкальному маршруту. Нет, не то… так… вот же! Или… Нет, всё верно! Я нашла!       Чем больше я повторяю новорождённый мотив, тем шире расползается улыбка. Ощущение, когда внезапно создаёшь что-то интересное, наверное, ни с чем не сравнится.       — Па-а-ап! Сюда!       Мой голос сам на себя не похож, обычно я так не пищу! Но чёрт, мелодия и правда хороша, с чем папа тоже соглашается. Может, потому что я его единственная любимая дочка, а может, потому что я его единственная любимая дочка-композитор.       Остаток вечера я провожу, дополняя мелодию новыми и новыми слоями. Мне не сидится на месте, когда часовая стрелка доползает до одиннадцати и папа засыпает. Я никуда не тороплюсь, но кажется, будто у меня нет времени, будто если я не закончу сейчас — песня никогда не увидит свет. Окажется в стопке сотни незаконченных проектов и черновиков, потому что есть кое-что, что каждый раз останавливает меня.       Ведь песня — это не просто звуки, которые красиво сменяют друг друга. Она обязательно о чём-то рассказывает, а я даже понять не могу, о чём этот отрывок, одновременно весёлый и разъярённый, а может, и вовсе печальный. Улыбчивая грусть, да… хотелось бы мне написать о ней.       Вот только стихов я всё ещё не сочиняю.