До-бемоль

      Ян       Утро начинается не с кофе, а с отвеса. Минус девятьсот грамм за неделю — неплохо для начала, так ведь? До финальной цели ещё как до Китая раком, однако этого достаточно, чтобы я отправился готовить завтрак без удушающего чувства вины.       Порой я недоумевающе пялюсь на Катю, когда вместо йогурта, печенья или бутербродов она перекусывает творогом. Просто творогом: без сахара, мёда, орехов и фруктов — она ест его ложками за ноутом или телефоном. Но сейчас, когда мне откровенно лень стоять перед плитой, я мысленно благодарю Катю за весь этот годовой запас творога в холодильнике.       Без подсластителей мне совсем уж невкусно жевать, так что я добавляю ложку мёда и банан. Кажется, будто этого ничтожно мало, чтоб наесться, однако я верю: скоро мой желудок сократится, а остальной организм привыкнет к такому образу жизни. Тогда-то я и забуду, каково это — обжираться жареными пельменями, из которых надо выжимать масло.       В «До-бемоле» Емельян вновь — когда это успело стать традицией? — угощает меня чаем. Сегодня, в отличие от десятков других разов, это чаепитие не слишком-то умиротворённое и успокаивающее. А всё потому, что из Емельяна так и хлещет энтузиазм: глаза полыхают пламенем нетерпения, руки в прямом смысле чешутся, а колено трясётся так, что я практически подскакиваю на стуле.       — Всё настолько… настолько? — чуть нервно усмехаюсь я, стараясь побыстрее допить.       — Слушай, вообще-то это его самая любимая песня, — Саня резко тычет указательным пальцем в потолок. — Мы её с ним впервые вместе сыграли на сцене. Вернее, я сыграл на гитаре, а он — на басу. И спел.       — Надо же, вот это я выбрал, — пожимаю плечами и медленно встаю, чтоб отнести кружки к посудомойке. — Я под неё в десять лет смотрел видосы про мишек-роботов и вот это всё.       — Да-да, было! — предовольно скалится Лиза.       На минуту я отлучаюсь, а когда возвращаюсь — Емельян и остальные ждут меня на сцене в полной боевой готовности. Что ж, остаётся только одёрнуть толстовку и присоединиться к ним.       Лиза четырежды бьёт палочкой о палочку, и Саня играет незамысловатый мотив: одновременно родной и далёкий. «Wolf in Sheep’s Clothing» так сильно напоминает детство, и не только из-за фанатских роликов по инди-страшилкам. Я включал эту песню в наушниках по дороге в школу и представлял: сейчас в класс войду не я, а моя крутая версия: стройная, даже подкачанная, в тёмных очках, кожанке и такой дурацкой кепке с прямым козырьком. Войдёт — и обязательно грозно шикнет на любого обидчика. А ещё лучше — проигнорирует, задрав подбородок. Но каждый раз дверь класса открывал именно я, в серой школьной жилетке, чуть мешковатых брюках и с рюкзаком с машинками. Слишком нелепый для того, чтоб морально задавить хоть кого-нибудь. И чтоб пропевать эти преисполненные злобой строки.       Что ж, теперь я — артист в образе. Перед концертом Катя, очевидно, придумает мне какой-нибудь костюм чудища, и тогда мне нужно будет не умереть от стыда, щеголяя в этом перед публикой. Какая у меня песня и насколько она мне подходит — всё это уйдёт на второй план.       — Супер, — немногословно резюмирует Емельян, похлопывая себя по ляжкам. Мне тоже нравится, как вышло, но то, как он откашливается и мычит, будто хочет добавить что-то ещё, заставляет напрячься. — Попробуй порычать, поэмоционировать побольше. Не стесняйся. И вот ещё что…       Он оторопело оглядывается и вдруг, опирая бас о комбик, скрывается в репетиционной комнате. Мы с Лизой и Саней тоже в лёгкой растерянности смотрим друг на друга. Их глаза округляются, когда Емельян возвращается с микрофоном в руках.       — Тебе же это не нужно? — он кивает на стойку.       Я качаю головой и не успеваю уследить за тем, как Емельян уже закрепляет на ней свой микрофон.       — Ошалеть, — произносит Саня и наблюдает за ним, скривив губы в форме буквы «О».       — Тише, — Лиза обхватывает пальцами Санин подбородок и заботливым движением закрывает его рот.       — Извини, я просто не могу удержаться, — жмурится Емельян, виновато шаркая ногой по полу. — Споём её вместе. Сначала ты — куплет, я — припев, потом наоборот. Бридж разделим по строчке, последний припев — вдвоём.       Естественно, я и не думаю ему отказывать! Просто… за все полгода, что я прихожу сюда поглазеть на концерты, он не пропел и словечка. Да, во время уборки Емельян часто что-то мурлычет под нос, но это не считается! И, похоже, не одного меня удивляет это спонтанное решение.       — Да. Да, давай.       Он надевает бас, и мы играем вновь. Теперь это ощущается ещё необычнее. У меня не выходит рычать, как велел Емельян: весь куплет я представляю, как сейчас зазвучит его голос. И вот…       Бархатистый, томный голос, почти такой, каким он разговаривает, но какой-то таинственный и самую малость хитрый. Нахальная улыбка хорошо помогает Емельяну попасть в характер песни. Он не то подёргивает, не то поглаживает струны, порой глуша их нежным ударом. Во время моих партий он энергично крутится-вертится, даже слегка подпрыгивает на месте. Может, так Емельян и выглядел тогда, очень-очень давно, пока выступал с Саней?       Его энтузиазм заразителен. Я осознаю это ближе к концу песни, когда мы уже вдвоём едва ли не носимся по сцене, злобно выплёвывая гневные строки песни. Если бы только он спел со мной на концерте: именно тогда песня заиграла бы теми красками, какими должна, какими её рисовал подросток я. Если бы…       — Это… это великолепно, — Саня утирает воображаемую — или нет? — слезу.       — Да, очень хорошо! Чертовски круты, ребят, — поддерживает Лиза и хрустит пальцами.       — Ну что, плюс дуэт на Хэллоуин, получается? — кажется, будто Саня сам себе не верит, да и я боюсь «спугнуть» Емельяна, однако его одобрительный взгляд обнадёживает.       — Попробуем, — отвечает он, и его грудь вздымается от частых вдохов.       Я остаюсь почти до открытия бара, репетируя с Валей и её подругой, и в полпятого встречаю Катю под окнами школы китайского. По пути домой, то и дело всплёскивая руками, она жалуется на эти свои курсы: и скучно, и сложно, и язык — вообще не для неё. В отличие от местных задротов, у неё совсем нет желания корпеть над письменностью и пытаться отличить одно «ба» от другого, звучащего если не абсолютно так же, то очень и очень похоже. Поток Катиного негодования завершается вздохом и пшыканьем бутылки газированной воды.       — Вот поэтому я и оставил это дело, — усмехаюсь я, постукивая пальцами по рулю.       — Хорошо тебе, — фыркает она, отворачиваясь к окну. — Я, может, тоже хочу работать в «До-бемоле».       — И кем же? — с недоверием спрашиваю я.       — Да хотя бы… да хотя бы клавишницей. Но ты уже занял моё место!       Не могу понять, на самом ли деле Катя обижена или пытается пошутить. Так или иначе, её слова настораживают. После того, как она начала ходить на концерты в бар, в её глазах вспыхнула искорка, и теперь из-за синтезатора её не выгонишь. Ежедневно, часов в семь-восемь, я слышу из её комнаты сначала иностранный видеоурок, а уже потом — попытки повторить за пианистом с экрана. Сперва Катя мажет, спешит или, наоборот, отстаёт, однако с каждым разом звук становится всё чётче, всё характернее и увереннее. Всё это, конечно, мне невероятно льстит, но я не вмешиваюсь. И так уже достаточно наворотил, что аж удавил её еле живую мотивацию стать дипломатом. Должно быть, никудышний из меня брат.       — Катя, — строго говорю я, припарковывая машину у дома. — Это не твоё место. Ты в десятом классе, а музыканты там с утра до вечера сидят.       — Твоя правда… — она не спорит. Просто смиренно вздыхает, отстёгивая ремень и вылезая из салона. — Ну ничего! Вот закончу школу — тогда посмотрим, где я буду работать. Того гляди, свой «До-бемоль» открою.       — Давай ты всё-таки в институт поступишь, а? — обезнадёженно опускаю брови, следуя за ней. — Есть дофига всего повеселее «Международных отношений» и попрестижнее «До-бемоля». Ну, например, какая-нибудь реклама или дизайн…       — А ты тогда почему не там? — с лёгкой, как будто бы разоблачающей улыбкой интересуется Катя.       — Это секрет. Но я могу его тебе доверить, если ты пообещаешь не рассказывать маме с папой.       Есть что-то, полное азарта и энтузиазма, в том, как Катя обнажает передние зубы и вскидывает редкие уложенные брови.       — Я не скажу! — уверяет она. У меня нет оснований сомневаться.       — Я просто хочу съехать побыстрее, — негромко, но достаточно разборчиво, признаюсь я. — Накоплю на съёмное жильё, добьюсь от Емельяна оплаты за клавишные, и жизнь превратится в сказку. А ты будешь приезжать ко мне в гости.       — Ух ты, — изумлённо шепчет Катя. — А почему об этом не должны знать родители?       — Не знаю. Просто не хочу пока говорить, — я и сам невольно перехожу на шёпот. — Просто поставлю перед фактом, когда всё будет готово, чтоб без лишних волнений и тревог.       Она кивает, и тогда я опускаю руку ей на плечи, да так, что она едва не падает. Я смеюсь, когда Катя пытается «отомстить» мне и заставить споткнуться.       — У тебя не выйдет, я старше, выше и сильнее, — самодовольно отчеканиваю я. — Пошли домой, голодная небось.