До-бемоль

      Карина       Моё погружение в мир «Consequences» начинается, как только я оказываюсь дома. Швырнув кроссовки в угол, я врываюсь на кухню и подключаю к зарядке так невовремя севший телефон. Где-то в интернете обязательно должны существовать записи их концертов, клипы и всё, что полагается известным коллективам.       Поиски занимают всего ничего: первое видео по запросу — какое-то живое выступление в Парке Горького. Обложка слегка побитого качества, однако фигуры музыкантов на сцене различаются без проблем: вот басист, клавишница с головным микрофоном, барабанщик (или всё-таки -ца?), гитарист и Валя собственной персоной. Как много.       Я нажимаю на «плей» и наблюдаю, как за чужими затылками и протянутыми руками музыканты пританцовывают, а Валя подбегает к каждому и то приобнимает, то кладёт руку на плечо. Проигрыш длится долго, и за это время она успевает вдоволь напрыгаться по сцене. Едва узнаваемая в этих кожаных шортиках, с неоново-зелёными прядками, так по-детски вплетёнными в её каре.       — Громче, Москва! — может, многое в ней изменилось, но не этот уникальный поддразнивающий, заигрывающий тон.       «Кан-си-куин-сес», — скандирует публика под звуки инструментов и внезапное посвистывание.       Раз — и Валя уже разбавляет шум своим голосом. Я даже помню название песни. «Flame of Fame». Не самая его любимая, но, по-моему, самая запоминающаяся. Я бы даже назвала её классной, если бы зубы не скрипели всякий раз, когда я слышала это пилюкающее заводное интро и контрастно тяжёлый гитарный риф.       Я безотрывно смотрю полминуты видео, затем — наспех проматываю и, не обнаружив здесь больше ничего интересного, открываю залайканную ветку комментариев.       @user821311       Надо же как хороша 16-летняя вокалистка. Бодро на сцене держится. Жаль, что заменили, без этой девушки вообще не то.       @lightrain       а вы не знаете, почему заменили? не могу найти информацию       @user821311       Они официально объявляли, что вокалистка сама покинула группу, но слабо мне в это верится. Должно быть, умолчали какой-то скандал. Того гляди домогались. Девушка юная совсем, рот ей закрыли и отправили восвояси. Это я так считаю.       @natalia1998       Да хватит вам! Ушла и ушла. Научитесь верить заявлениям группы, а не искать подвох в любом чихе! А вдруг девушка это прочтёт? Каково будет вам, если в вашей жизни будут рыться посторонние люди? Группа и сейчас хорошая, вокал сильный. Не нравится — не слушайте.       Осознание, что больше я здесь ничего не отыщу, отзывается где-то между горлом и желудком тягой покурить. Я выхожу на балкон в папиных клетчатых тапочках и зажигаю сигарету. Порывистый ветер проносит пепел мимо недавно покрашенного бордюра, детской площадки с облезающей краской на лавочках и полулысых деревьев. Меня подташнивает, и в голове что-то отбивает чечётку. Ненавижу, когда так. Почему нельзя просто заплакать? Обязательно надо, чтоб эта дрянь под названием тревога сдавливала всё тело и особенно — желудок.       Ключ проворачивается в замке, дверь с глухим шумом распахивается, папино тяжёлое шаркание теперь слышно не только на лестничной клетке, но и в прихожей.       — Карин, тапки! — сходу кричит он с напускным возмущением. Я всегда отнимаю его обувь.       — А ты мои принеси сюда, я твои отдам.       Так он и делает. Взгляд у папы становится кислым и почти физически тяжёлым, когда он смотрит мне в глаза.       — Ты чего такая? — спрашивает он, и мы меняемся тапками.       — Ерунда, — отмахиваюсь я.       — Школа, работа? — папа не сдаётся.       — Да не, правда ерунда, — затыкаю рот почти докуренной сигаретой и, пока затягиваюсь, выдумываю дурацкую отмазку. — У нас скоро… ну как, пара недель ещё. Но это скоро. Короче, концерт в честь Хэллоуина, нужно прийти в костюме. А я не знаю, из чего его сделать.       — Ха-ха, это что вы, все чертями будете? — гыгыкает он. — Ну вон, пожалуйста, сварганим рожки из проволоки. Как тебе, а?       — Не хочу быть чертёнком, — отвечаю прямолинейно, но по-доброму. — У меня была другая идея.       — Ну-ка.       Я сама начинаю верить в то, что подготовка костюма по-настоящему меня беспокоит. «Consequences», Валя, он — уходят на второй план.       — Я вот выбрала песню, а клип у неё такой… там всё происходит в парке развлечений, хочу заметить, достаточно жутком. Ну и… может, что-то типа клоуна или мима.       — Хо-хо! Ну-у-у, клоуна я тебе не обещаю. У тебя нос не красный.       «Разбухший краснющий шнобель твоего отца сюда больше не сунется», — как наяву слышу визгливый голос матери. Мне снова слегка дурно, и я надеюсь, что на лице сейчас не отражается отвращение или что похуже.       — А мима? — стараюсь не медлить с этим вопросом.       — А мима можно. Он же чёрно-белый такой, полосатый? Возьми тельняшку мою. Великовата будет, но это же модно у вас.       Папина находчивость заставляет приободриться. У меня как раз где-то в закромах лежат нераспакованные чёрно-белые чулки, низ без проблем найдётся, а уж рожу белым закрасить я смогу.       — Это гениально, — безлестно выдаю я, нетерпеливо заныривая обратно в квартиру.       Уже скоро, пока папа жарит вареники с картошкой на двоих, я кручусь у зеркала в старой как мир школьной юбке, растянутой тельняшке и тех самых чулках. Этому образу явно не хватает берета, но на него я, так и быть, раскошелюсь.       И вот, когда до концерта остаётся немногим меньше суток, я снова по частям достаю из шкафа свой костюм. Сперва стираю, затем — старательно отглаживаю и отправляю висеть на стул для одежды.       Всё следующее утро я провожу в нервирующем ожидании. Важные дела заканчиваются слишком быстро: даже мучения с макияжем, который я дважды переделывала, и завивкой волос еле живой плойкой, занимают от силы пару часов. Что ж, чем это не повод прогуляться до бара на своих двоих?       Снаружи прохладно, но сухо и ясно. Ветер раздувает кудри в разные стороны и опасно колышет юбку, отчего я немного жалею, что не вызвала такси. Ещё и чехол от баса за спиной время от времени задирает её полы. А, и да, люди. Столько взглядов на мне ещё никогда не задерживалось. Впрочем, это значит, что образ получился цепляющим, а рожа — достаточно белой.       Я подхожу к «До-бемолю» спустя час и, пользуясь тем, что всё равно добралась заранее, рассматриваю тыковки у входа. Настоящие, белые и оранжевые, уложенные в уменьшенное подобие копны сена. Его Емельян привёз из родного посёлка. И тыквы, кстати, тоже оттуда, из Ленинского. В одной из них Лиза вырезала подлую кошачью мордашку. Накануне она присылала фото своего британца Тома, ошарашенно смотрящего на эту тыковку, так что я ждала момента, когда увижу её вживую.       Наделав душевных мыльных фоток, я всё-таки дёргаю за ручку в надежде, что не помешаю каким-то суперсекретным приготовлениям. Вместо этого, однако, на меня выскакивает официант Богдан в карнавальной маске, еле прикрывающей и половину лица.       — Уа-а-а! — вопит он, а затем, срываясь на гогот, поднимает маску на лоб. — Ну что? Испугалась?       — Есть немного, есть немного… — я потираю затылок, осматриваясь.       Кажется, шутки про то, что работники здесь иногда ночуют, уже не шутки. Иначе когда здесь появились все эти пластиковые скелетики на верёвочках, гирлянды в виде тыковок и картонные летучие мыши? Ещё вчера никаких украшений не было.       — Сегодня предлагаем вам попробовать наш особый тыквенный суп с беконом, — отчеканивает Богдан без единой запинки. — А если ничего не закажете, то мы лишим вас жизни! Потому что… кошелёк или жизнь, все дела…       — Это репетиция встречи гостей? — я выгибаю бровь. Я частенько остаюсь почти до открытия бара, поэтому запомнила Богдана и эти его вечные неловкие попытки в юмор.       — Ну типа, — он отводит взляд.       — Не, ты лучше так не пугай, а то разбегутся все!       Возле сцены суетятся Лиза и Саня с Емельяном. Кажется, обклеивают сцену картонными призраками, да так усердно, что не замечают, когда я подхожу ближе. На Лизе длинное белое платье, в волосах — диадема, как у принцесс в мультиках, а самое удивительное — самодельные крылья феи за спиной. Я уже успела понять, что с рукоделием она на «ты», но это даже для Лизы слишком красиво. Емельян — в старом джинсовом комбинезоне с заплатками, клетчатой рубашке и с соломенной шляпой на голове. Буквально пугало. А Саня… то ли лис, то ли рыжий кот, то ли ещё какая-то зверушка. Мне немного неловко, что я не могу догадаться, кем он нарядился.       — Эй-эй, — я приподнимаю руку в приветственном жесте. — Вы очень симпатичные. Саня, а ты…       — Я оборотень! Неужели так неочевидно? — раздосадованно вздыхает он и присаживается на край сцены.       — Вообще не похоже, оборотни не рыжие, — пытается язвить Емельян, однако у него слишком миролюбивый взгляд для подкалываний.       — Рыжие тоже бывают!       — У тебя классный костюм, — улыбается мне Лиза, выпячивая большой палец.       — Спасибо, было нелегко с ним. Больше никто пока не пришёл?       — Вообще-то, есть ещё Валя и…       Договорить Лиза не успевает. Дверь репетиционной распахивается, и оттуда сначала появляется Валя в костюме вампира, а за ней…       Я отшатываюсь, спотыкаюсь на ровном месте и едва не приземляюсь на пол. Эти рыжие волосы, стройная фигура, огромные круглые очки. И… чёрный «Les Paul». Чёрный «Les Paul» в руках моей сестры, которая, заметив меня, растягивает на лице улыбку до ушей и вскидывает широкие брови.       — Какого чёрта? — ошарашенно фыркаю я, и губы дёргаются в нервном оскале.       — Привет! — вручив гитару Вале, Лиля несётся ко мне с объятиями. Полы её ведьминской шляпы тыкаются мне в лоб.       — Ты что тут делаешь? — я тороплюсь высвободиться из её хватки. Ответ на этот вопрос может быть только один, но мне не хочется признавать это.       — Сюрприз! Меня Валя пригласила спеть с ней, — Лиля сцепляет руки в замок и теребит бляшку ремня на платье. — Здорово, правда? Наконец-то выступим на одной сцене!       — Наконец-то? — переспрашиваю я с нескрываемым пренебрежением. — Я вообще не подозревала, что ты поёшь и тем более играешь.       — Занялась этим два года назад, в частной школе, там с Валей и познакомились. Мне очень хотелось играть на гитаре, прям как ты!       — Ага. Круто, бесспорно. Только я играю на басу.       Лилины и без того здоровые зелёные глаза округляются так, будто её застали врасплох.       — Как?.. А это что, разное?..       Я еле держусь, чтоб не пробить себе лицо ладонью.       — Забей.       — Она давно хотела нас с тобой познакомить, но в день, когда вы сюда приходили, у меня не получилось приехать на выступление, — Валя вмешивается в разговор. На неё я тоже спокойно смотреть не могу: сразу в голове зелёные пряди, каре и пафосные песни «Consequences». — Так что мы решили, что ты обрадуешься, увидев Лилю на концерте не как слушателя.       — Да, круто. Ладно, развлекайтесь, все дела, а мне разыграться надо.       Опустив взгляд в пол, я залетаю в репетиционную и плюхаюсь на стул. Мне не верится. Даже здесь она до меня добралась. Так сильно хочет быть крутой во всём подряд? Она и так на хорошем счету у матери, куда ещё больше? И эта Валя, оказывается, всё это время была ещё ближе, чем я могла вообразить. Какого ляда им обеим так нужно крутиться возле меня?       Сердце стучит в горле так, будто я вот-вот его выплюну. Впиваюсь в бегунок на молнии чехла и вытаскиваю инструмент. И разогреюсь, и мысли в порядок приведу.       Я не рассчитываю провести в уединении больше пятнадцати минут, но всё равно бешусь, когда комнатку вскоре наводняет толпа ещё не переодевшихся в чудищ девчонок. Сегодня явно не мой день. Откладываю инструмент и выхожу проветриться.       Скурив две сигареты и вдоволь нанюхавшись прелого октябрьского воздуха, возвращаюсь обратно в бар. Отвлечённая мыслями о Лиле, ненарочно — честное слово! — сталкиваюсь с кем-то небольшого роста. Поднимаю глаза и…       — И вам здравствуйте, — Ирина Любимова смотрит мне в лицо своими томными, с тяжёлыми веками, подведёнными перламутровым карандашом глазами. Её розовые губы трогает расслабленная улыбка.       — З-здрасьте! Простите, я немного замечталась… — стыдливо опускаю голову.       — О, да забудь. Никто не пострадал. А вот видеть инициативных новичков, которые, кроме сцены, ничего не видят, довольно приятно, — неожиданно она кладёт жилистую ладонь на моё плечо и крепко его сжимает. — Вперёд.       Ирина подталкивает меня вглубь бара, и я невольно обнажаю зубы в ухмылке. Она ошибается. По-настоящему приятно слышать, что в тебя верят, даже несмотря на осипший голос на первом же концерте. Сегодня я выложусь на полную.       Я беру стакан минеральной воды и, почти не отпивая из него, жду начала концерта. Народ постепенно наводняет «До-бемоль», заказывает недешёвую пасту, салаты и алкоголь. Меньше всех суетится Валя, сидя в тени под сценой на складном стуле и покачивая ногой, объятой новенькими «Dr. Martens». Больше всех суетятся две особы: Лиля, которая то и дело подбегает ко мне с расспросами о том, как мне их песня, её гитара, её образ… и Катя Александрова. Она сидит рядом со мной, нервно пялится в телефон и оглядывается на входную дверь. Чтоб не смотреть на Валю с Лилей, я разворачиваюсь к Кате. Она сегодня в образе русалки или чего-то такого: переливающийся бирюзовый топ, как будто чешуйчатый, струящаяся юбка в пол, голубой макияж на усеянном веснушками лице. Должно быть, подрисовала: уж очень они яркие. Катя с Яном ужасно похожи, только она милее, и попа у неё меньше.       — Ты кого-то ждёшь? — решаю спросить я, когда от её поворотов туда-сюда начинает кружиться голова.       — А? А, да… я пригласила кое-кого.       — Свидание? — не знаю, зачем я в это лезу, но чёрт, как же любопытно.       — Да брось! — она хихикает, закрывая лицо волосами. — Нет, правда нет. Я просто…       Катя жестом просит меня наклониться. Я так и делаю.       — Я позвала родителей, потому что в прошлый раз Ян расстроился, что к тебе пришёл папа, а к нему — никто. Ну, кроме меня.       Сдавленный едкий смешок вырывается сквозь сжатые зубы. Я правда не хотела смеяться, но, какая ирония, Ян даже здесь мне позавидовал.       — И что, он не должен об этом знать? — быстро нахожусь я. В присутствии Кати не хочется плеваться ядом.       — Если бы он заранее знал, что они будут, то разнервничался бы, а тут он как раз первый выступает, и родители очень кстати задерживаются.       — А-а, понятно, — я медленно киваю, и в этот момент свет на сцене гаснет.       Слышно, как галдят ребята на танцполе, как тихонько болтают дядьки за столиком неподалёку от нас, и на фоне всего этого шума — свист распахивающейся двери. Мы с Катей синхронно устремляем на неё взгляд.       — Независимо от того, отмечали ли вы Хэллоуин раньше или нет, сегодняшний вечер станет для вас лучшим тридцать первым октября, — динамик разносит Валин голос по всем уголкам бара. Сегодня она — ведущая.       Каблук звонко бьётся о плитку — цок. Цок, цок, цок. Валя продолжает распинаться, пока из тени вальяжно выходит женщина. Очень красивая. Высокая, с широкими бёдрами и пышной укладкой. Её блонд слегка желтит, однако ничуть не портит образ. На ней чёрный пиджак, накинутый на плечи, и золотистое платье, чуть старомодное, но невероятно точно подчёркивающее её… Важность? Деловитость?       — Мама, — поясняет Катя и спрыгивает с барного стула. — Я скоро. Не скучай без меня.       Но на её место почти мгновенно плюхается незнакомый паренёк, и я теряю надежду поболтать с кем-то до своего выхода.       — Поприветствуем наш первый дуэт: Александров Ян и Любимов Емельян!       Зал захлёбывается в аплодисментах, свисте и ликовании. У меня едва не закладывает уши. Все так реагируют на имя Емельяна? Впрочем, не буду лукавить: я и сама обалдела, когда узнала, что он собирается выступить.       И как же свежо звучит «Wolf in Sheep’s Clothing» в исполнении этих двоих: сначала поёт Ян, звонко и пронзительно, а затем Емельян подхватывает своим раскатистым баритоном и озорно подёргивает струны баса. Саня увлечённо колбасится рядом, да с таким азартом и жаром, что пот на лбу выступает.       На бридже мелодия сбавляет обороты и становится даже лиричной. Емельян с Яном отворачиваются друг от друга, обводя взглядами слушателей. Что-то меняется. Это почти незаметно, но я вижу, как глаза Яна наливаются растерянностью, когда он высматривает кого-то среди зрителей. Кажется, нашёл почётную гостью.       Как только песня заканчивается, Ян спрыгивает со сцены и, продираясь сквозь распалённую толпу, торопливо подбегает к Кате с мамой. Та небрежно поправляет воротник на его рубашке и дёргает за разболтавшиеся бинты на предплечье. Они о чём-то говорят, Ян размахивает руками, пока Катя, съёжившись, закусывает ноготь на большом пальце. Похоже, сюрприз не удался? Так или иначе, от созерцания столь интригующей сцены меня отвлекает внезапно возникшая за спиной Лиля.       — Можешь нас снять, пожалуйста? — выпятив нижнюю губу (у неё это всегда получалось как-то особенно), она протягивает мне телефон. — Мы следующие. Что-то я волнуюсь!       — Без проблем, — коротко отвечаю я и верчу в руках это мятного цвета чудо с откусанным яблочком на корпусе. Вот бы не уронить ещё.       Теперь мне предстоит протиснуться ближе к сцене, и, хотя я не хочу слишком стараться над видео, что-то внутри советует мне не быть гадиной. Парочка неловких «простите, разрешите» — и я оказываюсь в первых рядах. Немного погодя, ко мне присоединяется Катя, да с таким жалобным лицом, что беспокойство вырывается у меня почти невольно.       — Что-то стряслось?       — Да просто…       Я не дослушиваю, да и она не договаривает. Лиля с Валей вырастают надо мной, как скалы, сверкают медиаторами, стальными струнами гитар и улыбками. Лиля произносит первые слова со сцены: «Кондратюк Валя…»       — И Куприянова Лилия, — продолжает та. — «Reincarnation Apple».       Читала это название в файле с сегодняшним репертуаром. Проверила: какая-то аниме-песенка. Выбирала явно Лиля: в девяти из десяти случаев её интересовало то, на что мне глубоко плевать. Десятый случай — музыка.       Валя пропевает первые четыре строки в басово-барабанном сопровождении. А когда наступает черёд Лили… руки ходят ходуном. Оператор из меня непутёвый. У неё вкрадчиво-подлый нежный голос; непонятные азиатские словечки отлетают от зубов так, словно она всю жизнь болтала на этом языке. Сколько её помню, Лиля почти во всём была способнее меня.       Где-то на фоне Емельян отрывается на сложной басовой партии, а Лиза невозмутимо барабанит точно в ритм. Валя подыгрывает Лиле, пока она, поглаживая пальцами микрофон на стойке, нашёптывает текст в динамик, затем — происходит наоборот. Не могу, не могу смотреть на них без тревожного трепетания в груди. Отворачиваюсь куда-то вправо: Ирина задумчиво прикусывает губу, съедая куски оплешивевшей помады. Слева — Катя с мириадами звёзд в глазах. Её колено сгибается в такт музыке, губы еле заметно шевелятся, вторя словам песни. Значит, есть те, кого эти звуки не сводят с ума, не дурманят и не отдаются в мозг лопающим перепонки скрежетом. Конечно… Я одна из всех присутствющих хочу, чтоб Лиля не стояла на этой сцене.       На припеве их голоса сливаются воедино, как кофе с молоком, как кола и виски, как ритм-гитара и… бас. Точно. Как я могла забыть, что обещала подыграть Вике, той блондинке с прослушивания! По крайней мере, теперь у меня есть веская причина не обсуждать с Лилей её выступление.       Дожидаюсь отзвука последнего аккорда и вручаю телефон Кате. Она сконфуженно пялится на меня, уголки её губ отчего-то подрагивают, а карие глаза всё искрятся.       — Отдай Вале или рыжей девочке, пожалуйста.       — Д-да!       Я пулей убегаю в репетиционную, чтоб не проспать свой выход. Странный день. Не только потому, что Лиля поёт в «До-бемоле», но и потому, что уже дважды сталкиваюсь с кем-то. И на этот раз этот некто выше и крупнее Ирины.       — Ауч, больно же! Совсем сдурела или глаза в зад засунула? — шипит Ян, потирая ушибленный бок. Кажется, я ткнула туда локтём.       — Просто не надо так много места занимать, тут и без тебя тесно, — так же по-хамски отвечаю я, и мне ни капельки не стыдно. Пусть меня оставят в покое.       — На себя посмотри! — обиженно взвизгивает он. — Тощая, как… как глист, ещё и вякаешь что-то!       — О господи, — шепчу я на раздражённом выдохе. Со дна сознания стучится болезненная мысль о том, что зря я это ляпнула, но язык чешется оттого, как сильно я жажду облить его дерьмом с ног до головы. — Комплексы? Ладно, обсудим это потом, могу даже контакты психолога дать. А сейчас помолчи и дай собраться нормально!       — Да, я смотрю, вы все сегодня обалдели… — презрительно цедит он, покрепче затягивая бинты.       Только сейчас где-то между сердцем и глоткой срабатывает стоп-кран, и я проглатываю очередную колкость. В ушах шумит. Я трясу головой и осознаю, что это — овации. Завершился номер перед нами. Время сделать пару-тройку глубоких вдохов, перекреститься и выйти к публике.       И я уже делаю шаг, как вдруг…       — Безмозглая ты обезьяна!       Я махом разворачиваюсь на сто восемьдесят, едва не шлёпнув головкой баса по узкому дверному проёму, ведущему из репетиционной на сцену. Брови сами по себе ползут наверх, когда я разглядываю его раскрасневшееся лицо и губы, искривлённые в издевательской лыбе. Всё, что до этого сдерживало меня, вмиг рушится.       — Да что ты? — фыркаю я и пячусь из-за «кулис», а Ян, пыхтя, должно быть, от злости, движется следом.       Тогда-то у меня и рождается гениальная идея. По крайней мере, в эту напряжённую минуту она кажется таковой на сто процентов. Я останавливаюсь возле гитарного кабинета — там, где мне необходимо стоять, — и, прежде чем Ян добирается до синтезатора в противоположном углу, ювелирно выставляю вперёд носок кроссовка. Чёрт бы с ним, и без того потрёпанный.       Спустя мгновение Ян, такой напыщенный, такой гордый, спотыкается. Спотыкается, выругивается матом на весь «До-бемоль» и почти сбивает с ног ни в чём не повинную Вику. Не знаю, что спасает его смазливую рожицу от свидания с линолеумом, но, когда зал охает, я осознаю: это к лучшему.       Кончики ушей краснеют — это стыд. Горло сушит, и стучит в висках — а это уже совесть. Я ошарашенно смотрю на зрителей: на всех сразу и в то же время на каждого лично. Скорее всего, многие даже не видели, что именно произошло, но в глазах Ирины вполне отчётливо читается: «Тебе конец».       Медленно, со скрипом в шее, я поворачиваюсь к Яну. Сперва он извиняется перед Викой, после — суетливо поправляет одежду, стряхивает с неё невидимую пыль. Мы встречаемся взглядами, и, бьюсь об заклад, он еле держится, чтоб не поставить мне десять подножек.       Мы совершенно заунывно отыгрываем песню, которой следовало бы звучать весело. Я бреду прочь со сцены под эхо жидких аплодисментов, и, конечно, Ян спешит за мной. Вот только прежде чем мы успеваем вновь вцепиться друг другу в глотки, Ирина первая хватает нас обоих за рукава и оттаскивает в угол, куда-то между барной стойкой и дверью с табличкой «Служебное помещение».       — Ну и что вы тут устроили? — она сводит брови к переносице, и за ними собираются три глубоких морщины.       — Простите, это…       — Это не шутки. У нас сцена и так чуть ли не метр на метр, так вы ещё решили друг другу подножки ставить. А если бы пострадала аппаратура? А если бы вы пострадали?       — Да это всё… — пытается оправдаться Ян, но я затыкаю его лёгким щипком. Только спорить с Ириной сейчас не хватало!       — Простите! Этого больше не повторится! — я поджимаю губы.       — Разумеется, этого больше не повторится. Такого откровенного детсада я здесь больше не потерплю, сразу вылетите.       Мы вешаем носы, как прижученные дети. О этот момент, когда тебя больше не отчитывают, но ты продолжаешь стоять и разглядывать плитку и шнурки на обуви. Стоишь как истукан и ждёшь, пока на тебя махнут рукой и отпустят восвояси или…       — Видит бог, я не хотела, но вы меня вынудили, — она мрачно откашливается, а у меня поджилки трясутся. Плакали мои сбережения на учёбу?.. — Всю следующую неделю остаётесь без репетиций. Воспользуетесь своими навыками игры на инструментах и на выходных представите номера под собственный аккомпанемент. Если плохо подготовитесь — пеняйте на себя. Уяснили? Свободны.       Ирина снова вздыхает, расправляет плечи и, пошарив в кармане, шагает на улицу. Никогда ещё трели музыкальных инструментов и гам раскачавшейся толпы не звучали так тихо. Сейчас всю полифонию перебивает одна оглушительно громкая и въедливая мысль о том, как искусно я сама себя подставила.