До-бемоль

      Катя       Так уж вышло, что сны я вижу редко, а, когда вижу, — почти моментально забываю. Однажды мне приснился целый фильм: красочный, интересный, с неожиданными поворотами и, кажется, даже логичной развязкой. А что именно там происходило — хоть убей, не помню! Чьи-то смазанные лица и эпизоды какой-то нелепой погони целый день являлись мне фантомами, но сколько бы я ни пыталась, восстановить цепь событий не получилось. Тогда я решила записывать сны в заметки на телефоне.         Уже совсем скоро мозг показал мне новую кинокартину. Прошлую она однозначно переиграла и уничтожила по одной простой причине: у меня появился ухажёр. Я не могла позволить себе забыть такую историю, поэтому, как только защебетал будильник, я полезла конспектировать всё настолько детально, насколько могла.         Через полдня, после школы, открыла свой опус. Как итог: «я звонб баскову на телефон николай мне нужна ваша поддержка». Вот тебе и ухажёр.       Но всё это меркнет на фоне того, что я нахожу в заметках сейчас. «я придумала мелодию и сыграла ее в до бемоле», — гласит послание от сонной меня. Я отвожу взгляд от экрана, смачно кусаю яблоко, затем — снова утыкаюсь в телефон. Как печально, что я не помню ни нотки из того, что создала там, в мире грёз.         Было бы здорово, наверное, если бы во сне ко мне пришла идея, а может, не просто идея — а целая гармония. Чтобы я проснулась, метнулась к синтезатору, по чьему-то магическому велению пробежалась пальцами по клавишам и записала всё в старую нотную тетрадь. Но так бывает только в сказках, а если и нет, то уж точно не с теми, кто так надолго забрасывал музыку.         Какое-то необъяснимое щекочущее ощущение всё равно трепещет где-то в грудной клетке, стоит мне попробовать додумать сон: вот я выхожу на сцену «До-бемоля», становлюсь за какой-нибудь «Roland» и играю что-то незамысловатое, но милое, что могло бы быть мне под силу. Валя и её рыженькая подруга — Лиля, кажется, — подыгрывают мне, струны гитар искрятся, звёзды проносятся над головами зрителей... Мечтать не вредно, правда?         Вот огрызок летит в мусорное ведро, и в ту же секунду мимо меня проносится Ян. Он резко открывает дверцу шкафчика, выуживает оттуда свой любимый фиолетовый стакан и почти до краёв наполняет его водой. Пьёт громко, как-то даже озлобленно, и с грохотом ставит пустой стакан у раковины.         — Ты на меня злишься? — я закусываю нижнюю губу, переживая, что да.         — Почему? — то ли Ян правда не понимает, в чём дело, то ли прикидывается.         — За то, что я пригласила маму...         — О, нет. Сначала злился. Теперь понимаю, что это не твоя вина, что она решила с ног до головы обосрать моё место работы, песню... внешний вид, в конце концов. Не беспокойся об этом.         — И всё же мне стоило с тобой посоветоваться, прежде чем что-то делать, — я вздыхаю и усаживаюсь обратно за стол. — Как там работа над номером?         — Мрак, — Ян как-то обречённо улыбается. — Всё не то, а если и то — то не так.         — Ничего себе ты стих выдал! Уже в обычной беседе стихами разговаривешь.         — А и правда, — хмыкает он и проводит большим пальцем правой руки по подушечкам остальных. — Я измучил гитару. Никак не могу выбрать песню. Если бы все эти стихи сочинялись сразу в комплекте с музыкой, было бы легче.         — Может, тебе передохнуть просто?         — Да куда там... Три дня осталось до выступления. Если я не переплюну Карину, конец моей карьере.         — А по-моему, задача в том, чтобы впечатлить Ирину, а не переплюнуть Карину, — я нервно хихикаю, отводя взгляд.         — Всё познаётся в сравнении. Буду сильно хуже Карины, не смогу впечатлить Ирину.         — Отложим этот разговор на потом? Мне надо на курсы, — увиливаю я.         — Подвезти?         — Не надо, я сама доеду. У тебя и так дел полно.         Наученная опытом, я больше не горю желанием влезать в их разборки. Они ещё на этапе прослушивания завернули куда-то не в то русло, и сейчас кажется, будто искать виноватого уже поздно: что он, что она — отличились.         Я бреду до остановки, перешагивая лужи и вымытые дождями рытвины, и то и дело врезаюсь в какие-то ветки: всё потому, что смотрю исключительно под ноги. Да уж, паршивей погоды, чем осенью, я не знаю. Хоть бы снег пошёл! Уже ноябрь, а на земле из белого только пакеты-маечки, бывает, валяются. Лучше зимы только лето, но до него как до Луны.         Я доезжаю до курсов на первом автобусе, отсиживаю час на неудобном пластиковом стуле, вычерчивая в тетради новые изученные знаки. Их так безудержно много, что, кажется, я никогда не заговорю на китайском. А значит, и смысла во всём этом меньше, чем думают мама с папой.         Ну как, как в таком настроении я смогу хоть что-то написать? Грудь всё ещё обжигает стремление повторить подвиг из сна, но с каждым шагом я чувствую, как оно остаётся где-то позади. Может, в стенах языковой школы; может, в первом автобусе; а может, ещё дома, лежит там, в мусорке, вместе с яблочным огрызком.         Когда я стою на остановке, дождь долбит по её металлической крыше так, что даже музыку в наушнике почти не слышно. С досадой вынимаю его из уха, провожая взглядом переполненную «девятку». Их ездит так много, но попасть в одну такую с полупустым салоном нужно постараться. И тут, наверное, в попытке скрасить мой не слишком весёлый день, пустая «девятка» всё же причаливает к остановке. Я запрыгиваю в неё вторая и не сразу осознаю, что сажусь напротив Карины. Надо же, какая встреча!         Она видит меня и, суетливо засовывая наушники в карман, как-то виновато улыбается. Карина сегодня какая-то... другая. Вроде всё те же скинни, блестящие заколки, облупленный чёрный лак и кроссовки-дутыши. А всё равно что-то не то.         — Приветик, — пользуясь тем, что в лайне пусто, я пересаживаюсь на сиденье рядом с ней.         — Я думала, ты на меня обижена, — Карина поднимает брови. — Ведь это из-за меня у твоего братца проблемы. Если бы не моя подножка, всё бы обошлось.         — Не надо передо мной оправдываться. В конце концов, ты тоже сухой из воды не вылезла. Может, это чему-то вас научит! Например, тому, что пора прекращать ссориться.         — По правде говоря, мне стыдно, что всё дошло до того, до чего дошло. Ян мне просто под горячую руку попал. Но даже так, если он ещё раз назовёт меня безмозглой обезьяной...         — Под горячую руку? — мне снова приходится перебивать, чтобы не потрошить эту тему и дальше. — Значит, мне не показалось, что что-то было не так.         — Это долгая история, — Карина отмахивается и протирает запотевшее стекло тыльной стороной ладони. — Куда ты едешь в такую погоду?         — Домой. Я бы и рада в такую погоду никуда не выходить, но курсы...         — О, ты в Заречье живёшь? У меня тут живёт мать и сестра, как раз к ним еду. Сестру мою ты видела.         — Видела? — я непонятливо моргаю.         — Та рыженькая, Лиля, что пела с Валей в воскресенье. Это она, и я как раз к ней еду.         — Ух ты! Я бы и не подумала, — не знаю, почему, но я улыбаюсь. Это очень мило, наверное, когда у сестёр столько общего. — Вы совсем друг на друга не похожи.         — А мы не родные и даже не двоюродные. Лиля просто дочка мужа моей мамы. Но мы с ней прожили пять лет в одной комнате, поэтому...         — Они классную песню пели. Я люблю такое... О, а кстати! Извини, если надавлю на больное, но интересно: как твои дела с подготовкой номера?         — Самостоятельная работа эта? Вот я на репетицию и еду. Своей гитары нет, а время поджимает.         — Что петь будешь?         — Выбираю пока, но вот эту точно буду.         Вместо ответа Карина достаёт наушник и протягивает его мне. Я пытаюсь аккуратно его надеть, и, когда у меня получается, она включает музыку.         — О, я её знаю, — выжидая, пока завершится гитарный проигрыш, я качаю головой в такт песне. — Я уже атакован, и меня не спасти... Что-то ты зачастила такие мрачные песни выбирать.       — Уж какие получаются, — Карина пожимает плечами и ухмыляется. — Кстати, у тебя классный голос.       Голос... Эта её внезапная похвала вновь разжигает пламя в сердце, и его всполохи выступают румянцем на щеках.              Неожиданно мы вместе выходим на Токарева. Слякотным вечером здесь, возле здорового супермаркета и палаток с шаурмой, как-то совсем неуютно. И именно здесь мы с Кариной расходимся. Она тянется ко мне, чтобы обнять на прощание, и в этот момент я беспомощно цепляюсь за её рукав.       — Ты же пишешь песни? Можешь дать совет? — предупреждая её удивлённый взгляд, я заваливаю её вопросами.              — Я пишу музыку, не песни, — смущённо отвечает Карина. — Но, может, и смогу чем-то помочь. Что такое?       — С чего... с чего нужно начинать? Я имею в виду, вот я, такая вся одухотворённая, села за синтезатор, чтоб что-то создать. А дальше-то что?       — Ну, — Карина закуривает, затягивается, причмокивая, и убирает чёлку со лба. — Для начала нужно определиться, что именно будешь писать. Ну, знаешь, жанр, атмосфера. Тема. Но это больше стихов касается.       — А как определиться? Прости, если задерживаю! Мне просто... очень сильно надо.         — Значит, даже не знаешь, чего хочешь?         — Нет... Это очень плохо, да?         — Катя. Без паники, — Карина стряхивает пепел и кладёт свободную руку мне на плечо. Не просто кладёт, а закидывает! — Ну смотри. Обычно я с самого начала придумываю какую-то мелодию, а когда мне надо нанизать на неё миллиард инструментов и эффектов, то я думаю о том, чего мне прямо сейчас не хватает. Что бы я хотела ощутить. Попробуй и ты так.         — Что бы хотела ощутить... — вторю я, потирая подбородок.         Ветер хоть и не сильный, но пробирает до костей. Брызги луж. Морось. Лысые деревья. Затянутое тучами небо. Этого слишком много, невыносимо много.         — Я тепла хочу!         — Тепла в смысле любви? — Карина смотрит с хитрым наставническим прищуром.         — Нет, буквально. Хочу, чтоб было тепло. Чтоб было лето.         — Поняла, — она втаптывает бычок в асфальт и убирает руку. — Я бы с радостью ещё поболтала, но, кажется, ты уже нашла свою тему. Не смею отвлекать.         Карина как-то кокетливо машет мне и ступает на зебру с первым писком зелёного. Её подпрыгивающие хвостики ещё несколько мгновений маячат перед глазами, пока она не заворачивает за какой-то дом. А я иду домой в абсолютной задумчивости.         Значит, песня про лето... «Лето-лето — вот и песня спета». Лишь такие стихи мне приходят в голову, не говоря уже о мелодии и гармонии. А что вообще придумывается сначала: текст или музыка?         Под щелчок дверной ручки я осознаю, что, должно быть, слишком рано берусь за всё это. И, невзирая на проведённые в музыкалке семь лет, сперва следует набраться знаний и умений. Какая глупость. Чему я тогда училась?         — Я дома, — сама прерываю поток никуда не ведущих мыслей, когда вхожу в кухню. Здесь после работы ужинают родители.         — Привет. Как курсы? — интересуется мама, отправляя в рот наколотый на вилку салат.         — Да всё как обычно, — я тщательно мою руки, чтоб минутой позже умыкнуть со стола бутерброд. — Как обычно хорошо, то есть.         — Опять всухомятку. Вас с Яном нормально поесть не заставишь.         — Правда, присела бы хоть, — поддакивает папа.         — Не могу! Завтра в школу, надо подготовиться быстренько. Ну там... учебники сложить и всё такое, — я откусываю от бутера и уже намыливаюсь в комнату, как вдруг мама меня останавливает.         — О, раз уж в шкаф полезешь, то прибери там, а то без слёз не взглянешь.         — Ладно-ладно!         В такой непогожий денёк, как этот, меня даже заставлять убираться не приходится. Зачастую — да, надо. А сейчас мне и самой в радость поразбирать старые вещички, поискать что-то давно потерянное в недрах пыльных полок и их тёмных закромов.         Вот, например, за сказками Пушкина валяется брелок с мышкой, который кто-то когда-то прислал мне в посылке. Я достаю его и ощупываю. Твёрдый, тяжёлый, шершавый. Немного погодя, нахожу не отправленное Деду Морозу письмо. Сколько ему, лет восемь? Судя по тому, что я хотела «домNк для кукал», явно не меньше.         Проходит полчаса копания в шкафу, прежде чем я натыкаюсь на фотоальбом. Он не погребён под тоннами незаконченных детских рисунков, книжек, раскрасок и листочков с наклейками, однако взгляд падает на него в последнюю очередь. Он компактненький такой, квадратный, с драматичным ч/б тюльпаном на обложке.         Я протираю его тканью шортов и открываю на первой странице. История этого альбома по классике начинается с помпезной свадьбы родителей. Затем — крестины Яна, его детские фотки на горшке, в ванне, на прогулке в парке. Чьи-то дни рождения, Новый год, ещё один, на следующей шелестящей странице — мелкая я. Первое сентября Яна и огромный букет из хризантем, заслоняющий его пухлое ребяческое лицо.         А дальше я будто не фотки смотрю, а перемещаюсь во времени. Это бред, наверное, но снимки у бабушки в деревне, где мы раньше проводили летние каникулы, пахнут. Пахнут тиной, сеном, ночными фиалками, домашними закрутками. И рогозом. Да, не камышом, это я надолго запомнила. Потому что однажды схавала его. Не знаю, зачем! Он просто показался пятилетней мне крайне аппетитным. Я долго тогда на него засматривалась, крутилась возле зарослей и, когда Ян отвернулся, не срывая заглотила соблазнительный початок.         — Ба, Катя камыш съела! Катя съела камыш! Бабуль! — кричал тогда Ян, боясь, что я задохнусь. Кашляла я тогда ужасно.         — Это рогоз, а не камыш, — бубнил соседский начитанный мальчик в очках с толстенными линзами.         Приятный зуд из ладоней добирается до сердца. Оно трепещет, и я несусь к синтезатору, по пути сгребая со стола листок и карандаш. Пальцы до пугающего выученно сами собой прожимают клавиши: ля мажор, фа-диез минор, соль-диез мажор, до-диез минор, ми мажор. Я повторяю это из раза в раз, пока не только пальцы, но и глаза, и уши, и душа запомнят, как это играть. Где  — надавить, где — ослабить, где — потише, где — погромче. Скоро рождается мелодия. Простенькая, но сюда сложнее и не надо. Достаточно замысловатой гармонии.         А потом получаются стихи. Да, вот так, совершенно буднично, тихо и спокойно, как мысль о том, что хочется есть или спать.         Шутка! Это целая феерия, когда зажатый между пальцев карандаш оказывается быстрее мысли. Строчка за строчкой, текст будто бы сам выводится на вырванной из тетради страничке. Он то крючком идёт вверх, то тонет под бледно-голубой линейкой.         На точке после первого куплета и припева вдохновение, похоже, ускользает в окно. Я практически вижу его мимолётное движение. Стоит мне отвлечься от сочинительства, я оглядываю комнату: до «уборки» явно было чище. Однако весь этот беспорядок кажется таким ничтожным, таким бестолковым, когда я вновь и вновь поглядываю на стихи. Уже не читаю — наизусть запомнила, — просто пялюсь на буквы, как на бессмысленные загогулинки, и всё представляю, как будет волшебно, когда кто-нибудь наконец это споёт.  

Посмотри, как дышат звёзды,

Разливая свет по крышам.

Жар мне не даёт сегодня спать.

Даже в полночь нам не поздно

Прошмыгнуть в окно неслышно

И рвануть на станцию гулять.

Долго нужно нам бежать,

Чтобы утро обогнать,

Чтоб на поезде вдвоём

Помчаться в лето вновь.

Давай

В сладкий, душный, нежный май

Мы с тобой нырнём, моя любовь.