До-бемоль

      Карина         Милая беседа с Катей немножко поднимает настроение, и до пункта назначения я дохожу с подобием улыбки. Но стоит мне увидеть металлический забор с лепниной, кирпичные стены (одну из которых я когда-то чуть-чуть расковыряла, а потом свалила вину на Лилю) и терраску с кучей кашпо, как во рту становится кисло. Чуть-чуть попинав пылинки на крыльце, я заношу руку над звонком и рывком зажимаю кнопку. Слышу, как из дома кто-то выходит, шуршит на крыльце и шагает к калитке. Лиля. В безразмерной пижаме, с тугим хвостом и угольной маской на лице.         — Ничего себе ты рано, — она с улыбкой пускает меня во двор. Потом я плетусь за ней.         — Не привыкла опаздывать, старалась задержаться, но всё равно получилось, как получилось, — пожимаю плечами.         — Не страшно, я всегда в полной боевой готовности, — Лиля демонстрирует свои бицепсы: вроде и в шутку, а вроде у неё и впрямь подкачанные.         Она заходит внутрь, а я стою на коврике в прихожей, как будто впервые здесь оказалась. Доля правды тут, конечно, есть: они поклеили новые бежевые обои, заменили старый гардероб на шкаф-купе и виднеющуюся отсюда дверь в ванную тоже поменяли. Она теперь, как в гостиницах, — с матовым стеклом. За которым маячит стройная тень матери.         Я ставлю обувь в дальний угол, пальто снимаю и перекидываю через предплечье. Надеюсь повесить его на спинку стула в нашей — вернее, уже только Лилькиной — комнате; как бы замести следы своего пребывания, хотя и Илья, и мать наверняка знают. Однако как назло она именно сейчас выходит с полотенцем на голове и в любимом шёлковом халатике. Вот он остался прежним.         — Приветик, — здоровается она нарочито доброжелательно.         — Привет.         — Как там погодка? Быстро добралась? У нас есть самодельная пицца и морс, будешь что-нибудь?         — Да нет, спасибо. Я ненадолго.         — Ну смотри, если захочешь, то, Лиль, принесёшь всё, только разогрей, — мать исчезает где-то в кухне, и лишь тогда я поднимаю глаза на Лилю. Она красивая даже с чёрной мазнёй на лице.         — Погнали? — она кивает в сторону комнаты, и я, всё-таки повесив пальто на крючок, следую за ней.         Кое-что в комнате меня поражает: всё осталось на своих местах. Всё, что я не забрала к папе, от потрёпанной пушистой подушки до плаката с Майком Шинодой. Я помню, по дурости присобачила его к обоям на скотч, и мать запретила его снимать. Мол, пол-обоев вслед за ним тоже оторвётся к чертям. Но и тут теперь другие обои, а плакат висит как ни в чём не бывало.         — Это ты повесила? — спрашиваю и иду к письменному столу.         — Без него что-то не то было, — как-то пристыжённо усмехается Лиля.       Стуком выдвигающегося ящика я заглушаю пульсирующий под кожей стыд. Теперь я нахожу фигурные ножницы из начальной школы, закончившуюся ручку в форме, что неожиданно, поезда, стопку детских рисунков, цветной скотч, замазку, исписанную линейку. Никто ничего не трогал.       И тогда мне становится безумно интересно, что ещё здесь осталось из «прошлой жизни». Помнится, я не всю одежду увозила: что-то стало сидеть уж слишком свободно, как распашонка, а что-то потеряло актуальность ещё в две тысячи семнадцатом.       Меня уже не так сильно удивляет, что безразмерные школьные сарафаны, брюки, нелепые блузки со стразиками и чёрные лосины, толстовки, клетчатые рубахи и рваные джинсы — всё ещё ютятся в шкафу. Да, не на вешалках, готовые к тому, что их вот-вот наденут, но бережно сложенные в стопочку на верхней полке.       — Забавно, — вслух комментирую я, расправляя первые попавшиеся штаны.       Хочется рассмотреть их, словно прожить заново те мгновения «юности», когда я щеголяла по району в этих драных джинсиках, а рядом, как конвой, шествовали любители и любительницы дешёвого химозного пойла, сигарет и кальянного рэпа. И, пожалуй, я ощущаю бурную подростковую жизнь слишком сильно, когда осознаю, что из кармана что-то выпало. Наушники. Белые, покоцанные, где-то у микрофона отходят провода. Я их поднимаю и запихиваю обратно так быстро, будто мне физически больно касаться их пальцами. Да, это же Артёма.         — Ну что, — я откашливаюсь и отряхиваю ладони друг о друга. — Можно гитару?       — Конечно!         Лиля вручает мне футляр, а сама подключает небольшой комбик к розетке. Я вынимаю её «Les Paul» и, сидя на кровати, настраиваю его, затем — провожу медиатором вдоль струн. Звук ламповый и тёплый, что аж жалко под такую нежнятину репетировать недобрую песню.         — Я не буду тебя смущать, если останусь здесь? — Лиля подпирает щёки ладонями, сидя на полу у стенки.         Будет.         — Да ладно, — однако я отмахиваюсь и, убавляя звук на гитаре, начинаю с куплета.         Я пропеваю слово за словом, а в голове тем временем пусто, как было бы пусто в моём ящике, если бы Лиля всё оттуда выгребла. Смотрю на её узкое овальное лицо, на вздёрнутый нос, на ухоженные брови, на большие губы, в круглые глаза. Идеальная и пугающая в своей безукоризненной красоте. И даже когда её лоб отчего-то хмурится, а губы недоумённо разжимаются, она остаётся привлекательной.         — Что-то не так? — прерываюсь я.         — Я сожгу твои кроссовки, чтоб ты снова не пришла, — задумчиво повторяет Лиля строчку из припева.         С секунду мы молчим.         — Ты извини, остановлю тебя чуть-чуть, — Лиля сверлит ковёр взглядом. — Карин, по-моему, в тот день в «До-бемоле» ты была мне не рада.         — Тебе показалось, — ложь рождается машинально.         — Я же не глупышка, — она поднимает голову и улыбается так, что бегут мурашки. — Может, раньше я и была для тебя бестолковой сестричкой, но... я другая сейчас. Не знаю, хорошо это или плохо. Просто я поменялась. Поэтому ты можешь разговаривать со мной откровенно, и я смогу отреагировать более... развёрнуто. Не «ясно» и «понятно», как раньше.         Похоже, я и впрямь её недооценила. Теперь мне, кроме «ясно» и «понятно», ответить нечего.         — Слушай, — Лиля встаёт, расправляя штаны. — У нас ведь даже интересы общие есть. Почему же мы не можем нормально общаться?         — Потому что из всех миллиардов увлечений тебе всегда нужно было заниматься тем же, чем и я.         Я поджимаю губы, мысленно ругая себя за сказанное. Ну почему я не умею держать язык за зубами?         — Но что в этом плохого? — в голосе Лили проскакивает обида.         — Что в этом плохого? — пока не стало поздно, я откладываю гитару и поднимаюсь с кровати. — Зачем ты пришла в «До-бемоль»? Точно ли, чтобы спеть и сыграть с Валей? Или для того, чтоб напомнить своей никчёмной сестре, на фоне которой кто угодно, а особенно ты, выглядит лучше, что она всё такая же никчёмная, как в десять лет?         — Да что ты говоришь такое? Я не считаю тебя никчёмной, наоборот...         — Ты всю жизнь так делала. На танцах, на английском, во дворе, в школе. Ты везде... никогда не упускала возможность показать всем, какая ты крутая!         — По-твоему, я виновата в том, что хотела разделять твои интересы?.. — полушепчет Лиля с блестящими глазами.         — Ты виновата в том, что все те пять лет мать меня унижала и ставила в пример тебя, а ты и в ус не дула, чтобы хоть что-нибудь с этим сделать! Я уверена, тебе это было под силу.         Горло сдавливает тоскливый спазм, и тогда я как ошпаренная вылетаю из комнаты. Так быстро, как только могу, одеваюсь и обуваюсь, пока мир перед глазами расплывается. Как пейзаж за запотевшим окном. И металлический забор с лепниной, и светофор, и серые зареченские панельки.         Я все силы пускаю на то, чтобы не зарыдать на улице. Кусаю руки так, будто смогу разгрызть рычажок, пускающий слёзы. Но они всё равно бегут, плавят щёки, текут ко рту и падают на ворот пальто. Я глотаю их и глотаю вырывающиеся наружу всхлипывающие звуки. Жалкое, должно быть, зрелище.         Что-то подобное на выходных увидят посетители «До-бемоля». Без репетиций я спою бездарно. А уж если явится Лиля, я не смогу выдавить из себя ни звучка.