До-бемоль

      Ян       Когда я смотрю в зеркало, перво-наперво думаю, что надо бы смыть эти непонятные разводы в углу. И лишь потом, со скрежетом, взгляд ползёт к центру и впивается в отражение. Выдыхаю. За ночь меня не развезло.       Я щипками одёргиваю безразмерную футболку, прокручиваюсь пирожным на тортовнице и обтягиваю пузо тканью, как барабан кожей. До плоского живота ещё далеко, однако я как будто стал… компактнее. Брюки так и вовсе провисают на заднице: похоже, скоро придётся распрощаться с пятьдесят шестым размером.       Невольно улыбаюсь, и, пускай от довольной ухмылки до ушей раздуваются щёки, сейчас лицо почему-то не выглядит ужасно. В этом даже шарм какой-то есть.       Уверенности в сегодняшнем дне придаёт не только неплохой внешний вид. С Катькиной песней, родившейся так внезапно, как вспышка фейверверка в небе, я уж точно смогу если не удивить, то хотя бы не разочаровать Ирину и других. Мы с Катей вместе довели её творение до ума, сыграли, наверное, раз десять, и всю дорогу меня не покидало искреннее удивление, насколько сильно в Кате вспыхнуло желание создавать. Я, конечно, и раньше видел её тягу к творчеству: то она разучивает новый корейский танец, то пробует рецепт печенья, то фоткает соседских кошек в разных позах и ракурсах. Но песня… Душевная, уютная, спокойная песня. Казалось, моей непоседе-сестре нужно что-то под стать: динамичное, резкое, яркое, чтоб аж блёстки из глаз и ушей сыпались. Оказалось, что нет. И не пойму: это Катя меняется, или я все эти годы так в ней заблуждался.       То было во-первых. А во-вторых, без пианиста им грустно. Слова не мои — Валины. В середине недели она хотела отрепетировать песню под клавишные и написала мне. Тогда-то я её и разочаровал новостью, что пока сижу дома, как отстранённый от занятий американский школьник. Обидно, конечно, но всё же принять это наказание стало в тысячу раз легче, стоило только узнать, что я нужен в «До-бемоле».       Дождь беспорядочно стучит по лобовому стеклу. Теперь почти каждый день или моросит, или небо хмурится, дуется и чуть ли не падает. Первым снегом и не пахнет. Не люблю я осень, а что поделать. Зато Катя, вон, сидит довольная: надушенная, напудренная, нарядная. А как иначе? Это она и её добрая песня сегодня прокладывают мне дорогу.       Мы выходим из машины, и, пока я распахиваю зонт, Катя уже уносится вперёд. Хочу последовать за ней, но прежде, чем я закрываю обзор куполом зонта, замечаю Карину. Она сжимает между пальцев истлевшую сигарету, рукав её свитера — который велик ей на пару размеров минимум — прикрывает половину ладони. Обувь и брюки все в мутно-коричневую крапинку от луж. Зонта у неё нет. Волосы пушатся от сырости, но ей, кажется, всё равно.       — Привет, — я преграждаю ей дорогу. Она без энтузиазма останавливается. — Вот, думаю, когда будет лучше тебе подножку поставить: когда ты только выходить будешь, или в конце…       — Да, круто, — безучастно отвечает Карина, смахивая выбившиеся из мокрой чёлки пряди. — Можешь даже два раза поставить.       Роняя окурок себе под ноги, она огибает меня и упрямо чешет в сторону бара. А я вообще-то ожидал чего-то типа «себе поставь».       — Ну слушай! Я понимаю, что я тоже не сахар, но я думал, ты хотя бы извинишься, — я догоняю эту коротышку за три размашистых шага. Она смотрит перед собой с выражением скуки и усталости на бледном лице. На ней сегодня нет макияжа.       — Извини.       И всё. После этого Карина вновь обгоняет меня, хлопает входной дверью и скрывается за мутным матовым стеклом. Вместо её плохо расчёсанной головы теперь я вижу только выведенные на двери часы работы «До-бемоля». Не то чтобы до этого меня веселили разговоры с ней, но сейчас, когда из неё будто все соки выжаты, подстёбывать её как-то совсем уж… грустно.       Я захожу в бар. Сегодня как-то пустовато. То ли ещё рано, то ли так было всегда, а в памяти всего-навсего прочно отпечатался праздничный ажиотаж. Я застаю Катю за ближайшим к сцене столом и выискиваю взглядом Емельяна. Хочу извиниться, прежде чем выступлю.       Мне сперва казалось, будто меня отстранили очень несправедливо: я ведь не виноват, что Карине вдруг взбрело в голову ставить подножки. Готов был уже разбирать по полочкам, кто из нас больше неправ, кто вообще затеял этот сыр-бор. Думал, пока думал — понял, что «она первая начала» перестало быть аргументом где-то в старшей группе детского сада.       Зря я тогда ей нагрубил. Она тоже хороша, конечно, но, реши я не продолжать ту бестолковую ссору — проблем было бы меньше. И сейчас она не ходила бы с кислой миной, и я бы не чувствовал, как нечто такое же кислое обволакивает желудок. Совесть, что-то ты поздновато очнулась…       Емельян выходит из комнаты для репетиций с какой-то стойкой под мышкой. Когда он раздвигает её на сцене, становится ясно: это для синтезатора. Меня точно ждут.       — Емельян, — зову его я, прежде чем он потащил бы сюда мой инструмент. — Привет. Мне очень стыдно за ту историю с Кариной. Надеюсь, у тебя не было серьёзных проблем после этого…       — О, привет! Уже успел забыть, как ты выглядишь!       От его шутливой улыбки на душе становится в тысячу раз легче.       — Нет-нет, никаких проблем, — продолжает он. — Я не понял, что произошло.       — Мы слегка повздорили прямо перед самым выходом.       — Кажется, ты её сильно вывел. Она раньше просто глаза закатывала, а тут аж в атаку перешла, — он смеётся, но тут же себя одёргивает, глядя куда-то в сторону. — И она до сих пор грустная.       — Из-за меня?.. — мои брови сами собой опускаются.       — Не знаю. Не спрашивал, — Емельян пожимает плечами и громко хрустит пальцами. — Слушай. Если вы до сих пор ругаетесь из-за прослушивания, то бросьте это уже. Глупая затея.       Мне нечего ответить. Сам знаю, что глупая. Тащу эту обиду за собой так, словно если её не станет, то у меня пропадёт мотивация выкладываться на полную, или что-то в этом роде. Дети в песочнице и то быстрее друг друга прощают.       — Понял, — боюсь, это максимум, что я могу из себя выдавить.       — Никто вас обоих отсюда не выгонит. Если вы сегодня не налажаете, а я уверен, что не налажаете, то мама просто побурчит и успокоится. Как обычно.       Емельян подленько улыбается и похлопывает меня по плечу. Какая же у него тяжёлая рука!       — Вам с Кариной навыка хватает. Терпения бы побольше. Ну что, погребёшь за клавишами?       Кажется, всё хорошо. То есть, не так плохо, как я представлял. Утешенный и обнадёженный, я быстро возвращаю синтезатор на его законное место. Так-то лучше!       Демонстративно отряхнув ладони, я наконец присаживаюсь к Кате за стол. Бар всё-таки понемногу наводняют посетители. Крайне забавно наблюдать за теми, кто забрёл сюда впервые, кто, может, даже никогда не видел воочию электрогитар и барабанов. Такие ребята обычно либо очень восторженно оглядываются вокруг, либо наоборот — озираются рассеянно и смущённо. Как бы там ни было, их несложно вычислить в толпе бывалых любителей живой музыки. Вот они, свои в доску, могут вести себя как угодно: басить где-то в конце зала, как Валины поклонники-тусовщики; молчаливо, но совершенно спокойно сидеть за столиком, оценивающе глядя на сцену; никак не выделяться, обыденно подпевая и пританцовывая со всеми. Сегодня я впервые чувствую себя своим в доску.       Когда Валя, «медленно, пройдя меж пьяными», приветствует меня не как-то формально, в своей официозно-торжественной манере, а просто кивает и озорно подмигивает. Когда Емельян говорит со мной, практически как с приятелем, а не подчинённым. Когда Саня достаёт Лизу подножками, припоминая мне тот случай. По-доброму!       Катюха, кажется, тоже начинает вливаться. Однако всё равно вертит головой из стороны в сторону, будто выискивая кого-то. Я её понимаю: сам первое время осматривался, пытаясь — зачем-то — поймать на себе недоброжелательные взгляды. Должно быть, чтоб сразу столкнуться с врагом лицом к лицу, а не ждать подвоха отовсюду. Но вот я улавливаю траекторию Катиного взгляда и понимаю, что ищет она не подвох. А Карину.       Она растеряна. Даже напугана, наверное. Не знал бы её — спутал бы со случайно попавшей сюда бедолагой. Меня разрывает от любопытства: что такое вдруг заставило её, такую темпераментную, пробивную, вдруг стоять в сторонке, прожигая взглядом длиннющие рукава своего свитера? Это… в самом деле моя вина?       В конце концов, Катя отворачивается от Карины и скорбно вздыхает. Крутит в руках пустой стакан со следами молочного коктейля на стенках. А затем — загадочно смотрит на третий стул за нашим столом. Стул, куда мы сбросили сумки.       — Давай её возьмём? — просит она решительно. Жалобно надувает губы, опускает брови домиком и умоляюще прислоняет ладонь к ладони.       — Она что, щенок? — усмехаюсь я, пытаясь соскочить с этой темы. Я не горю желанием сидеть рядом с Кариной и неловко молчать, но…       — Похоже, ей одиноко… У тебя что, сердца нет?!       — Как драматично, — цокаю я и, прежде чем ответить, снова гляжу в сторону Карины. Стоит, немощная. — Давай, зови.       Только-только получив «команду», Катя зазывающе машет ей, а я мгновенно отворачиваюсь, чтоб не видеть выражения Карининого лица, каким бы оно ни было. Слышу лишь скрип отодвинутого стула, шорох одежды и почти неуловимый шлейф горьких духов.       — Ты чего такая расстроенная? — взволнованно спрашивает Катя, наглаживая двумя пальцами грани стакана.       — Да ничего, просто день такой, — как мне кажется, она недоговаривает. — А как твоя песня?       Ого, Карина знает? Они с Катей так близко общаются, или у неё просто язык без костей?       — Она готова! Может, не до конца ещё отшлифована, но достаточно для того, чтобы Ян сегодня её спел.       — Любопытно, — сегодня все ответы Карины выдержаны в одном лаконичном стиле.       Но Катя не сдаётся и, то ли пытаясь поднять ей настроение, то ли просто потому, что не может сидеть без разговоров, рассказывает про то, откуда черпала вдохновение. Потом болтает что-то про любимые песни, про танцы, про курсы китайского и продолжает ещё о-о-очень долго, соскакивая с темы на тему.       Концерт тем временем идёт полным ходом. Сейчас поёт Вика, едва не пострадавшая от лап зловещих монстров в тот злополучный вечер. Несмотря на то, что перед ней я извинился в первую же очередь, всё ещё не получается смотреть на неё без неловкости. На самом деле, если бы тогда я не побежал просить у неё прощения, то, скорее всего, продолжил бы крыть Карину, однако та таинственно исчезла во время того, как я объяснялся перед Викой. То ли стыдно стало, то ли страшно — не знаю. Оно и к лучшему.       В какой-то момент среди Катиных Чонов и Паков вдруг басистым голосом звучат имя-фамилия Карины. Я вскидываю голову к сцене и ловлю взгляд Емельяна, направленный прямо на наш столик. Он смотрит как-то прищурившись, подленько, но явно добродушно. Даже несмотря на то, что недавно мы так накосячили, остаётся таким же позитивным. Я невольно заражаюсь его улыбкой, и Карина тоже слегка приподнимает уголки губ, готовясь выйти на сцену.       — Слушай, я не знаю, что у тебя произошло… — Катя двумя пальцами обхватывает Каринино запястье. Та заметно удивляется. — Но сцена — это твоё. Оторвись на ней и не думай ни о чём. Вот!       — Я постараюсь, — со смущённой усмешкой отвечает Карина и поджимает тонкие губы.       И вот она уже стоит перед микрофоном, повесив на плечи гитару, и шумно набирает в грудь воздух. А затем, немного погодя, проворно перебирая пальцами, начинает играть знакомое вступление.       — Ого, это же…       — «Разъедаешь мне нутро», — заканчивает Катя, перебивая меня.       А у Карины неплохой вкус. Без аккомпанемента эта песня звучит сейчас не так ярко, как могла бы, но задание есть задание. Не блатными аккордами играет — и на том спасибо.       Пока Карина тихо и хрипловато поёт куплет, я нахожу взглядом Ирину. Она стоит возле барной стойки и потягивает какой-то коктейль. Но делает это с таким осуждающим видом, что я бы на месте Карины сжался в трубочку от нервов. Если верить Емельяну, то это всё временное или напускное, но вдруг он ошибается? Вдруг то происшествие и правда склоняет Ирину к тому, чтобы выставить нас? Нехорошо. В горле пересыхает от этих мыслей, и, клянусь, если бы запах табака не вызывал во мне такое омерзение, я бы закурил.       Наверное, Карина на Ирину вовсе не смотрит, потому что держится очень уверенно. И выглядит значительно свежее и бодрее, чем до этого. У Катюхи очень гордый и довольный вид. Оно и понятно: старалась поддержать, и, кажется, получилось.       И я бы стопроцентно не услышал среди шума, шепотков, звяканья посуды и звуков Карининой песни, как открывается дверь, однако в эту секунду музыка затихает. Рука Карины зависает в воздухе перед ударом по струнам и медленно, как плеть, опускается вдоль её тела. Губы так и остаются приоткрытыми, а растерянный взгляд устремляется в сторону выхода. Я оборачиваюсь.       В дверях стоит и складывает зонтик та рыжая девочка из дуэта с Валей. Делает это неловко, суетливо и осматривается будто в поисках кого-то. А затем они с Кариной встречаются взглядами, и что-то происходит. Неосязаемое, невидимое, но такое отчётливое, что у меня аж мурашки бегут.       Поворачиваюсь к Кате в надежде, что она мне что-нибудь объяснит. Но она только бегло смотрит на зашедшую, улыбается и резко подскакивает с места. Снова этот блеск в глазах, который я начал замечать совсем недавно…       — Я сожгу твои кроссовки, чтоб ты снова не пришла! — кричит она, пристально глядя на Карину.       Та разжимает губы так, будто челюсть уже не в силах держать их сомкнутыми, и её зрачки подрагивают. Левая рука до побеления крепко сжимает гриф гитары. Вижу, как беспомощно движется её гортань, как она сглатывает и словно хочет произнести наконец хоть какой-нибудь звук, но что-то ей не позволяет. Эта девушка, да?       Я вновь, как бестолочь, пытаюсь отыскать в Катином лице подсказку, что делать мне, но она не сводит глаз с Карины. И тогда я сдаюсь и тоже встаю.        — Я достану из кладовки дробь патронов для ружья!       Даже не думаю о том, насколько сильным вышел этот крик и как он скажется на моём грядущем выступлении. Порыв какого-то воодушевления и решимости заставляет сейчас быть заодно с сестрой и помочь Карине продолжить песню.       Получать поддержку от соперника, должно быть, странно. И может не вызывать доверия. Поэтому лицо Карины с растерянного и встревоженного меняется на расслабленное очень-очень неторопливо. Уголки её губ дрожат от того, как тяжело, кажется, сейчас вновь начать улыбаться, однако уже совсем скоро блеск Катиных глаз отражается и в Карининых. И она улыбается, так широко, что даже глупо для такой-то песни, и продолжает под смелое гитарное арпеджио.       — И пускай друзья мне скажут, что всё будет хорошо, осторожен, ведь ты взглядом разъедаешь мне нутро…       А после уже любой неосторожный звучок становится бессильным перед овациями. Слышу, как за моей спиной ещё несколько человек поднимаются с мест и рукоплещут. Ирина — и та, оставив бокал, мягко улыбается и потакает потоку аплодисментов. Сами того не предполагая, мы с Катей поучаствовали в этом выступлении. Довольно плодотворно поучаствовали.       — Отлично! Карина, ты молодец! — Катя обхватывает ладони Карины и начинает подпрыгивать на месте. Совсем не в духе её сегодняшнего образа леди, но всё же бесконечно мило.       — Да я… да вы… ребят!.. — с Карининого лица улыбка тоже не сходит, подыгрывая своим блеском красным щекам. — Это было очень неожиданно… Спасибо!       Я усмехаюсь, пожимаю плечами и отворачиваюсь. До сих пор мне неясно, что именно её так из колеи выбило, так что я ищу ту девушку. Кажется, вон она, стоит рядом с Валей у противоположного края сцены.       — Даже Ян в стороне не остался, — хихикает Катя, пихая меня локтем в бок. Я отвожу взгляд и делаю вид, что раздражён.       — Ну а что мне было делать?       — Ян. Спасибо. Не думала, что ты на такое способен, — Карина приподнимает брови, сверкая серебристой серьгой, и слабо улыбается. Почему-то этой улыбкой меня словно к полу пригвождает. Всё-таки это очень приятно — когда кто-то осознаёт твой вклад.       — Не за что, — сухо отвечаю я и делаю шаг в сторону комнаты для репетиций. — Считай, что это я так извинился.       Я спешно увиливаю от этих двоих и потираю щёку. Извинения — это слишком неловко, но без них никуда.       На сцену я выхожу с полной уверенностью в себе, однако в сторону Ирины поглядывать опасаюсь. Лучше сейчас уставиться на наш столик, в лицо Кате. Наверное, так у меня получится вернее попасть в атмосферу песни. Встав перед синтезатором, я вздыхаю, цепляюсь взглядом за Катюхины всё так же сияющие глаза и прожимаю первый аккорд.       — Это песня моей сестры. Она написала её на прошлой неделе и разрешила мне представить её публике.       Катя удивляется, вскидывая брови, и заметно краснеет. Что, не ожидала такого внимания к своей персоне? Думала, гострайтером моим будет? Это было бы крайне нечестно.       После вынужденного перерыва это выступление ощущается как-то особенно, однако, как бы мне ни хотелось остаться здесь подольше, песня подходит к концу. Я спускаюсь под столь желанные звуки аплодисментов и только подхожу к столику, как вдруг вместо Кати передо мной вдруг оказывается Ирина. Берёт нас с Кариной в охапку, как в тот злополучный день, и оттаскивает куда-то в угол. Я нервно оттягиваю ворот рубашки и сглатываю. Сейчас что-то решится.       — Что ж, давно я вас двоих тут не видела, — отмечает она, смотря то на меня, то на Карину. Она, очевидно, тоже нервничает. Вон как побледнела. — Что можете сказать о своём задании? Извлекли из него что-нибудь?       Мы оба молчим. Надо же, прямо как в школе… Ещё развернуть нас лицами в этот угол не хватает, как пятиклашек-хулиганов.       — Ну, мы, конечно, неплохо выступили, но работа в команде всё же сделала бы эти номера более… насыщенными, что ли. Так что нужно учиться уживаться в любой команде без склок и ссор, — похоже, Карина решила отдуваться за нас двоих. Спасибо ей.       — У вас получилась неплохая командная работа сегодня, — Ирина улыбнулась и вскинула брови. Она про наше с Катей поползновение? — Вот только, Карина… Условием задания было подготовить песню самостоятельно. А тут прям дуэт, нет, даже трио получилось. А значит, я не могу считать, что оно выполнено верно.       Что? Она не шутит? Я поджимаю губы и медленно поворачиваюсь к Карине. Она стоит бледнее прежнего.       — Да нет же! Мы же не готовились к этому, да и выступлением это считать сложно! — настаиваю я. Чёрт меня за язык дёрнул! Но… будет очень несправедливо, если Карине из-за нас достанется.       — Говорю же, хорошая командная работа. Дурю я вас, — усмехается Ирина и по-деловому складывает руки на груди. Ещё и издевается! Ну и мама у Емельяна! Неудивительно, что сын у неё такой покладистый… — Молодцы. Очень неплохо. Добились эмоций и одобрения от публики. Хорошая работа.       — Получается, нас не уволят? — Карина не то расслабляется, не то напрягается сильнее. Странная она сегодня. Никогда её такой не видел.       — Ну зачем мне вас увольнять? Вы исправились. Сегодня ни одной подножки я не увидела, — Ирина подносит ладонь к лицу и хихикает. Но чёрт, почему от этого смешка на затылке волосы дыбом встают?! — Поэтому, чтоб закрепить результат, вы выполните ещё одно задание.       Мы с Кариной переглядываемся, и пусть я не телепат, но могу предположить, о чём она думает.       Этот бар надо было назвать не «До-бемоль», а «Форт Боярд».