До-бемоль

      Ян       На сцене, как на лесной опушке, сидят классическое трио сессионщиков и Валя с ними. Болтают, смеются и даже не сразу замечают, как я вхожу, но, стоит мне только подойти ближе и помахать, как все четверо оборачиваются.       — О, привет, потерянный участник «BTS», — хихикает Саня и сощуривается, ожидая моей реакции на его остроумие.       — То, что я буду петь их песню и что у меня прадед кореец, ещё ничего не значит, — хмыкаю я, с благодарным кивком принимая от Вали бутылку воды.       — У тебя прадед кореец? Я думал, вы казахи... — Саня растерянно почёсывает затылок. — Как прикольно порой узнавать такие удивительные факты.       — Есть ещё удивительный факт. У меня татуировка на плече. Скорпион.       — О-о-о. У меня есть партак со школы. Почему скорпион? — интересуется Емельян. Он выглядит, как тот, кто должен быть с ног до головы забит, так что меня удивляет, что тату у него всего одно.       — Мне неловко говорить...       — А ну скажи! — подключается Валя. Боюсь, с её настойчивостью мне теперь никак не увильнуть от ответа.       — В общем, думал, что это мой знак зодиака. А потом оказалось, что они не целый месяц действуют, а как-то там относительно Солнца меняются, что ль... Короче, стрелец я.       Саня прыскает, затыкая рот кулаком. Но как бы он ни старался, чтоб я не чувствовал себя придурком, я всё равно краснею.       — Ну даёшь! — усмехается Валя и, подло выгибая бровь, закидывает ногу на ногу.       — Да-да, я идиот... А у тебя что? — пытаюсь перевести тему, вопросительно кивая Емельяну.       Он как-то мнётся и отворачивается, пока уголки его губ кривятся в какой-то странной, невесёлой улыбке. Что я такого спросил?..       — Ну ладно, давайте, чтоб не только Яну было неудобно, я тоже скажу, — вмешивается Лиза. Я узнаю этот тон, потому что сам секунду назад увёл разговор в другое русло. — Однажды я села на окрашенную лавочку, а краска была коричневой.       — Ой... — усмехаюсь я, представляя себя на Лизином месте. Я б со стыда умер.       — А представьте, каково было мне в тот момент! — уязвлённо восклицает Саня, прислонив ладонь к груди. — А особенно моей рубашке, которую пришлось повязать ей на пояс, чтоб она домой добралась.       Мы все дружно хихикаем, одна только Валя пыжится так, будто ей есть, что сказать о неловких ситуациях, но она не может решиться.       — А что насчёт тебя? — спрашиваю её я. Не терпится узнать, что такого постыдного может скрывать та, кто ни на секунду не выходит из своего пафосного образа.       — А я... создаю новую группу, — Валя вскидывает подбородок и громко выдыхает через нос.       В баре повисает тишина, и если бы это была сцена из бестолкового мультика, то монтажёр добавил бы стрекот сверчков.       — А что в этом неловкого?.. — с нервной усмешкой спрашивает Лиза. — Наконец-то ты решилась, здорово же.       Если раньше я думал, что смог влиться в «До-бемольскую» тусовку, то сейчас, замечая все эти недосказанности и странности, понимаю, что мне ещё многое неизвестно об этом месте.       — А то, что получается хрень, — фыркает Валя, пихая носком какой-то провод. — Целый час возились с песней и пришли к выводу, что в группе из двух человек хотя бы один должен уметь писать классные тексты. Жаль признавать это, но... у меня с этим туговато. А у Лили так подавно.       Лиля? Должно быть, сестрица Карины. Она, наверно, очень возгордится, когда узнает, что у сестры ничего не получается.       — Ну ничего. Мы с каверов начинали. С их помощью сыграетесь, а там и своё рожать начнёте, — несвойственным для него серьёзным голосом выдаёт Саня. — Тем более вас всего... двое?       — Пока да. Но есть у меня кое-кто на примете.       Замечаю, как Валя с ехидным оскалом косится на меня. Мне аж не по себе становится, и глупая ухмылка от мыслей о Карининой реакции вмиг сползает куда-то к подбородку. Она что, меня имеет в виду?..       Но больше ничего разузнать я не успеваю. Ни про то, хочет ли Валя пригласить меня, ни про то, почему она не могла решиться на «новую группу» раньше, ни про таинственный партак Емельяна. Потому что на нашу совместную репетицию наконец заявляется Карина. Вся запыханная, с прилипшей к вспотевшему лбу чёлкой и расстёгнутой курткой. В то же мгновение, как она подбирается ближе к сцене, Валя протягивает ей ту же бутылку с водой, что и мне.       — Простите!.. Опоздала... В школе задержали, — Карина опустошает бутылку с водой и, благодаря Валю, зачем-то отдаёт ей пустую тару. — Дайте мне пять минут, и я готова.       Однако Каринины проблемы с пунктуальностью и дальше продолжают напоминать о себе, так что репетировать мы начинаем только через пятнадцать минут. И ещё раза три-четыре проводим консилиум по тому, как лучше разбить партии. Всё оказывается совсем не так просто, как было тогда на улице под дождём: для пущего эффекта Емельян предлагает нам добавить побольше двухголосий. И вот мы, едва-едва разобравшись с тем, кто что поёт, теперь мучаемся, пытаясь не последовать голосом друг за другом. Тяжело. Но, при всей моей скептичности, получается довольно заводное выступление. Один Саня, скачущий по сцене с гитарой, как сайгак, чего стоит.       В конце концов, мы, измотанные и пропотевшие, грохаемся на пол и практически синхронно выдыхаем. Пожалуй, это — самая непростая репетиция из всех. Какого труда мне стоило спеться с Емельяном, Саней и Лизой, а тут теперь ещё и Карина... К её грубой манере пения я до сих пор привыкнуть не могу. На её фоне мой голос звучит слишком нежно и даже как-то пискляво, но задание есть задание.       — Слушайте, а мне нравится, как вы вместе звучите, — будто читая мои мысли, комментирует Валя и подмигивает. — Надеюсь, у нас с Катей тоже получится хорошо скооперироваться.       С Катей?! Вот что значил тот загадочный взгляд. Не я был под прицелом, а моя родная сестра! Но ведь она давно нигде не выступает. Она нужна Вале не как пианистка, а как автор текстов? Что ж, на эту роль и Катин старший брат подошёл бы!       — А Катя знает об этой кооперации? — немного нервно улыбаюсь я. Вряд ли родители одобрят ещё одного горе-музыканта в семье.       — Я уже написала ей, — Валя снова кокетливо подмигивает и, одним выверенным движением застегнув молнию на куртке, подходит к двери. — Всем чао.       — И смылась... — я как-то обречённо вздыхаю. Кажется, что я будто выпал из в мира, в котором толком ещё не обосновался.       — В чём дело? — включается Карина. Радует, что я не один вне местного инфополя. В конце концов, если бы Карина узнала про Катю раньше меня, я бы обиделся.       И тут я вспоминаю про то, что как раз хотел поделиться новостями о составе Валиной группы. Та самая ухмылка, похоже, возвращается на моё лицо.       — Валя решила собрать музыкальную группу. Там уже состоит Лиля, Катю пригласили, — затем я слегка понижаю голос. — Но не переживай, пока что у них ничего не получается.       — А-а-а... — Карина практически безжизненно усмехается и накидывает на плечи куртку. Не такой реакции я ждал.       — Что, даже не злорадствуешь? — я хлопаю глазами.       — Да нет. Мне-то что, — она дёргает плечами, и этот резкий жест даёт повод сомневаться в её искренности. — А вот ты, видать, завидуешь. Сольная карьера-то в гору особо не идёт.       Карина выгибает бровь и с вызовом глядит на меня, натягивая дурацкую шапку, не закрывающую ушей.       — Почему это? — хмурюсь и хмыкаю.       — Ну как это почему? Хоть бы песню новую выпустил. Последняя-то и, кстати, единственная аж в августе вышла.       Чёрт, прямо по больному. Ну нет у меня больше вдохновения! Не могу же я ей сказать, что последний раз я чувствовал хоть какую-то тягу к творчеству, когда она включала свою недоделку?       — А ты чё, следишь за пабликом моим? — вместо этого я решаю её не то подстебнуть, не то выведать побольше.       — Ну да. Если ты не помнишь, мне твоя песня понравилась, и я даже выступила с ней на прослушивании. А тебя это, между прочим, задело.       — Как будто тебя такое не задело бы, — выплёвываю я и пожимаю плечами.       — Не-а.       — А это мы ещё посмотрим, — неожиданно для себя выдаю я и тоже надеваю пальто.       — Чего-чего?       — Пока, говорю. Мне за Катюхой пора.       На прощание машу Сане, Лизе и Емельяну, продолжавшим возиться на сцене, и спешу на выход.       Да. Я стрелец. Это значит, что почти через две недели — мой день рождения. Катя как раз спрашивала, что бы я хотел получить в подарок, и, раз уж они с Кариной подружки, я попрошу достать для меня её песню.       И всё было бы слишком безоблачно, если бы на пути к «моему дню» двадцать четвёртого ноября не стояло десятое. И это завтра. День рождения нашей мамы, ознаменованный прибытием кучи дальних родственников в нашу квартиру, обязательным для всех членов семьи застольем и развлекательной программой для гостей в виде ответов на вопросы, есть ли у нас женихи и невесты и как мы учимся. Так у всех, наверное. Но кто-то даже любит эти редкие встречи с семьёй в полном её составе, а я вот — практически не выношу. Лучше пять лекций подряд в универе высижу, чем услышу от всех тётушек и бабушек вопрос, какого ляда я отчислился. Вот только ничего не поделать.       Я встречаю Катю после школы, и вместе мы едем сначала в супермаркет, а затем — в пункт выдачи, чтоб получить заказанную для маминой коллекции фарфоровую куклу. Ещё некоторое время проводим в машине в попытке красиво её упаковать. Этим, естественно, занимается Катя.       — Кстати! Чуть не забыла сказать... — начинает она и тут же замолкает, высовывая язык от старания и завязывая, наконец, сиреневую ленточку на подарочной коробке.       — Про то, что Валя пригласила тебя в группу? — догадываюсь я.       — О, она уже сказала? — Катя улыбается с неловкостью, даже, по-моему, немного краснеет. — Как думаешь, у меня получится?       — Естественно, — я уверенно киваю. — Ты, главное, родителям не говори пока. Им и меня хватает.       Катя хихикает, прислоняя ладони к щекам-яблочкам, и мотает головой.       — Послезавтра вечером иду к Вале с Лилей. Боюсь.       — Нечего бояться. Попробовать всегда надо, — я опускаю свою лапу на Катину макушку и легонько треплю её. — В таких ситуациях не страх должен тобой управлять, а что-то другое. Ну, не знаю, вдохновение там...       — По-философски... — отмечает Катя с усмешкой и первая вылезает из машины.       Когда выхожу и я, она хватает пакет с продуктами, а мне вручает мамин подарок. Я прячу его за широкой спиной. Так мы и приходим домой, где пахнет чем-то мясным и жареным, что заставляет желудок сжаться и протяжно проурчать. Катя раздевается быстрее меня, кидает продукты у этажерки и, схватив подарок, убегает к себе в комнату, пока мама ничего не заметила.       Я раздеваюсь, мою руки и прохожу на кухню, чтоб разузнать, чем это так пахнет. Там я застаю маму, сидящую в кресле и лениво пролистывающую какой-то журнальчик. Я опираюсь о дверной проём, и лишь тогда она на меня оборачивается.       — Привет, — здороваюсь первым.       — Привет. Всё купили?       — Ага, пакеты в прихожей. Катя сказала, разберёт.       — Я приготовила котлеты и рис. Потом для гостей буду готовить, так что лучше сейчас наешьтесь как следует.       — Понял.       Подхожу к плите и сначала накладываю немного риса, а затем снимаю крышку со скоровородки с котлетами. Божественный аромат кружит мне голову, почти заставляя колени подкашиваться. Последний раз я ел вчера вечером, и это был салат с хлебцами. Лёгкий и полезный, как и подобает ужину. Вот только ощущается он так, будто его и не было. Надо же, как всё-таки много мне надо, чтобы насытиться... Но насыщаться завтра за столом с кучей родственников — гораздо постыднее, чем сегодня позволить себе съесть не одну котлетку, а две. Или даже три. Они небольшие, кажется. Немного помешкав, я кладу три и сразу же отправляю тарелку в микроволновку, чтоб мама не увидела размер порции.       Тут же на кухню прилетает и Катя, совершенно забывая про неразобранный пакет. У неё подозрительно подлая мордашка, которую она не показывает маме, только мне: похоже, её сильно радует появление в доме чего-то, о чём не знает мама. Подарка и приглашения Вали, то есть.       — Ещё сегодня приезжают бабушка с дедушкой с ночёвкой, так что, Ян, будь добр, как поешь, приберись в гостевой.       — Ага.       — А какие бабушка с дедушкой? — изменившись в лице, спрашивает Катя. Во взгляде проскакивает надежда.       — Люда и Саша.       — А-а... — разочарованно тянет Катя и, дождавшись, пока я вытащу свою еду из микроволновки, ставит греться свою.       Я с тарелкой тут же скрываюсь за дверью своей комнаты. Да уж, бабушка и дедушка по папиной линии — главные герои ужастика под названием «день рождения мамы». Никто из родственников не отличается такой допытливостью. И никто из родственников не высказывает своё, разумеется, мегаважное мнение в таком объёме, как это делают бабушка Люда и дедушка Саша.       Включив какой-то длинный ролик, я усаживаюсь за стол и с невероятным удовольствием прожёвываю каждый кусочек фирменных маминых котлет. Так вкусно мне давно не было. Жаль только, что этот божественный обед — единичное исключение из правил. Я же пообещал себе не есть больше жирного, тем более в таком количестве. Но ничего страшного, правда ведь? Много где пишут, что нужно устраивать себе дни без ограничений? К тому же, я сбросил уже килограммов пять, не меньше, так что могу себя разочек побаловать. Могу же?       По правде говоря, я не уверен. Но уже поздно. На тарелке не осталось ничего, кроме пары рисинок и жирных зажаристых следов от котлет.       Я оставляю грязную посуду в раковине и по просьбе матери бреду в гостевую комнату. Здесь, на самом деле, почти не грязно. По крайней мере, я бы не заметил. Но бабушка Люда, как самый чуткий и внимательный человек в мире, расчихается, как только туда зайдёт. Я открываю окно на проветривание, мою пол и прохожусь влажной тряпкой по полкам и подоконникам, когда слышу мелодию дверного звонка. Кажись, приехали гости.       — Привет, Жанночка!       Отсюда слышу скрипучий бабушкин голос, шорох её мехов и дежурные чмоки с мамой. Дедушка тоже здоровается с мамой своим едва ли не дикторским тоном.       — Где же Катерина и Ян? — гнусаво спрашивает бабушка.       Занятую домашкой Катю никто, естественно, отвлекать не будет, а вот я превращаюсь в живую мишень. Постучав пальцами по комоду, я всё-таки принимаю решение побыстрее разобраться со всеми этими приветствиями и отправиться к себе.       — Привет, — на выдохе произношу я, отставляя швабру к стене и разглядывая гостей.       Бабушкин терпкий парфюм, строгое каре и это старушечье лиловое окрашивание, перламутровая помада на губах и объёмная шуба, а ещё перстни на тонких крючковатых пальцах — весь её образ буквально как визитная карточка. Дедушка стоит чуть поодаль, одетый в неизменный серый картуз, драповое пальто, а ещё с часами на запястье.       И я, вышедший к таким людям в растянутой футболке и домашних шортах.       — Ян, — вместо ответного «привета» кивает бабушка, и мы делаем по шагу навстречу, чтоб поцеловать друг друга. Когда я касаюсь губами её сморщенной щеки, мне почему-то становится холодно. — Бог мой, как же ты раздобрел... Небось, спортом вообще не занимаешься? И ешь всякую гадость?       Раздобрел?..       Но мне казалось, у меня достаточно осунулось лицо, исчез как минимум один из подбородков и показались ключицы.       Я никак не отвечаю, только отворачиваюсь.       — Так не годится. Как же ты собираешься мне внуков делать? Выдохнешься же на первой же попытке.       Лицо мгновенно вспыхивает, а сердце уже колотится где-то в горле. И ради этого я урезал свой рацион вдвое? Ради того, чтоб услышать то, что нашёптывает мне голос подсознания, из уст родной бабушки? Даже самой скверной и дотошной?       — Жанночка, вы бы с Альбертом хоть проследили, чтоб он к диетологу записался.       — А он не запишется, — холодно говорит мама. Её слова отскакивают от стен прямо мне в грудь. — У него образ жизни такой. Ленивый.       — Я убрался в гостевой, — мне удаётся сказать только это.       Я опускаю голову и едва ли не бегом залетаю в ванную. Ленивый. Раздобрел. Получается, что старался абсолютно зря?       Понятно. Я слишком рано позволил себе расслабиться. Какие-то щёки, подбородок, ключицы — для окружающих это мелочи. Один я замечаю какие-то мелкие изменения, только мне они так важны, остальные видят лишь то, что я всё ещё огромен. Всё ещё непривлекатален. И мой жир всё ещё говорит за меня.       Как будто никому не плевать, что я занимаюсь музыкой. Что устроился в бар. Что вдохновляю на что-то сестру, что помогаю коллегам, что девочка из вагона электрички мне улыбнулась и показала свою игрушку.       Ноги всё-таки подкашиваются. Уже не от голода, а от осознания того, сколько ещё мне нужно сделать, чтобы стать как минимум приемлемым для них. Я падаю на колени перед унитазом, царапаю себе глотку, кашляю, давлюсь собственными пальцами до тех пор, пока не убеждаюсь, что всё, что внутри меня, всё, что вредит мне, оказывается снаружи.       Я ещё долго не выхожу. Мне нечего там делать. Я ленивый. Я раздобрел.