До-бемоль

      Ян              Катюха тушуется, вертит головой по сторонам, будто думая, что я разыгрываю её на камеру. Когда она убеждается, что камер нет, то просто устремляет на меня непонимающий взгляд, и это заставляет меня хихикать. Повезло, что Катя такая смешная, иначе я бы засмущался этой своей просьбы.         — Зачем?.. — Она хлопает глазами и всё-таки стягивает с себя куртку.         — Я уже давно хочу написать к нему текст.         — Ого... — Катя озадаченно чешет затылок. — А сам-то чего у неё не попросишь?         Я завожу руки за спину и на вздохе отвожу взгляд. Я что, уже настолько крут, что у меня берут интервью?         — Во-первых, если она спросит, зачем он мне, то я не соображу, как бы соврать. Не хочу сразу раскрывать карты. Во-вторых... — я откашливаюсь и стучу указательным пальцем по кружке. — Во-вторых, я стесняюсь.         — Ладно, другой разговор, — взгляд Кати смягчается, и она облокачивается о шкаф. — Но что мне ей сказать?         — Блин, ну Катюха! Ну придумай что-нибудь, пожалуйста! — я стараюсь выглядеть максимально жалобно и поэтому выпячиваю нижнюю губу и шмыгаю носом. — Я там даже шарлотку испёк по такому случаю...         Шарлотка — это мой козырь. Знаю же, что перед ней она не устоит.         — Ай, всё, давай, тащи шарлотку ко мне в комнату, будем придумывать! — Катя быстро уносится к себе, заставляя меня победно улыбнуться.         На кухне я бережно отрезаю добротный кусок пирога. Один. Как бы ни хотелось, а пересилить себя не получается. Что ж, ничего, сейчас вообще не до еды, я и чаем сыт буду.         Мы устраиваемся на Катюхиной кровати: она подкладывает под спину две подушки, а мне остаётся перебиваться одним лишь смятым пледом. Когда Катя открывает диалог с Кариной, я успеваю подглядеть, что они отправляют друг другу какие-то мемы с животными и прочие милые картинки. Ничего необычного.         — Так... Может, я напишу, что хочу просто послушать?         — Нет, Катюх. Мне нужен проект с этой песней, где все партии видно. То есть, как раз не просто послушать!         — Вот блин! — Катя надувается и потирает лоб. — А если сказать, что...         Я сижу, обнадёженный тем, что она что-то придумала, но слышу только задумчивые мычания и вздохи.         — А если сказать, что, так как ты теперь в группе, тебе интересно, как пишется музыка?         Лицо Катюхи озаряет довольная улыбка, и она уже готовится строчить Карине.       — Хорошая мысль. Может, это и правда полезно будет, — она набирает текст и от старания слегка высовывает язык. — Всё! Отправила!         — Ждём.         Пока Катя жуёт, изредка поглядывая на экран, я закономерно нервничаю. Понимаю, что вряд ли Карина о чём-то догадается, но меня не покидает чувство, что нас вот-вот разоблачат. И что ожидание — вещь очень мучительная, до скручивания живота и до пересохшего горла. Она ещё и не в сети, блин!         — Кстати, как там ваша группа-то поживает? — я решаю отвлечься и тыкаю Катю пальцем в плечо.         — Мы ищем басиста и гитариста, — отвечает она с набитым ртом.         — О как... А что Карину не позовёте? Она ж басистка, — и почему я так настаиваю на этом?         Катя задавливает меня испепеляющим взглядом.         — Если ты забыл, то в нашей группе состоит Лиля, с которой Карина в ссоре!         — А-а... — я отворачиваюсь и потираю затылок. Точно. Лиля.         — О, Ян, гляди-ка!         Катя суёт мне телефон прямо в лицо, и я не могу сфокусироваться, но, отодвинувшись, читаю долгожданный ответ от Карины.         Карина К       19:02       Привет! Конечно, без проблем. Сейчас         Карина К       19:02       Файл         Карина К       19:03       Подойдёт?         — Скидывай мне, скидывай! — я вскакиваю с кровати и улепётываю в комнату за ноутбуком.         От тревожного предвкушения сердце норовит переползти куда-то в глотку, и, когда я снова оказываюсь у Кати, она чуть ли не подпрыгивает на кровати. Заинтриговал так заинтриговал!         Я скачиваю файл, чтоб прослушать его в приложении. Он грузится предательски долго: видимо, потому что дальше от роутера. Мы уже едва не грызём ногти, и вот — вижу заветную синюю галочку в углу браузера. Торопливо кликаю на ярлык программы, открываю там песню, жму на «плей», и...         Это же совершенно не та песня.         — Блин, Катюха! — я хлопаю себя по лбу.         Вот и как теперь сказать Карине, что нужна именно та конкретная песня, которую Катя даже не слышала? И как объяснить, какая разница, какую композицию раскладывать по кусочкам ради интереса...         — Я сейчас что-нибудь придумаю!         Я с надеждой наблюдаю, как в строке набора появляется всё больше и больше текста. Однако затем Катя всё стирает и качает головой.         «Это самое новое?» — наконец пишет она. Если Карина больше ничего не сочиняла и желанная песня и впрямь последняя, это может сработать.         Карина К       19:11       А что, видно, что ли, что старьё? Ахах         Карина К       19:12       Я могу скинуть самую свежую. Но, надеюсь, вы с группой не хотите её коварно своровать!         «Нет, что ты!» — уверяет Катя и вообще-то отвечает искренне. Не своровать, а всего лишь доработать, да и не группа, а её старший брат.       Карина К       19:14       Хорошо, жди         Спустя минуту прилетает ещё один файл, и, устанавливая его, мы надеемся, что это — то самое. Немного страшно и много — волнительно. Я вновь нажимаю на треугольничек, и в то же мгновение все звуки, кроме доносящейся из динамиков гитарной мелодии, исчезают.         Из — практически — зимней сказки, разорачивающейся за окном, вдаль от пышных ёлок и мерцающих в ясном небе звёзд, меня переносит в промозглый осенний день. Хмурое графитовое небо, морось, сладко-горький туман и асфальт, промокший настолько давно, что уже даже не пахнет сыростью.         Холодок пробегается по всему телу, от головы до ног, и заставляет поёжиться. Я ненавижу чёртов запах табака, но вспоминаю, как тогда в курилке со всеми Карина включала этот инструментал, и он хрипловато и потрескивающе звучал из её старенького телефона.         Как же чудесно.         — Это оно... — довольный голос понятливой Кати возвращает в реальность.         Она смотрит на меня с удовлетворением и совсем чуть-чуть — с гордостью.         — Иди и пиши. И чтобы вложил в эту песню всё, что сейчас отражалось в твоём взгляде!         Она едва не спихивает меня коленкой с кровати, однако я не сопротивляюсь и сам тороплюсь уединиться в комнате. Во взгляде?.. Даже любопытно, что такого в нём было, и грустно, что я никогда этого не увижу.         Зато я в кои-то веки увижу слова, написанные специально для её мелодии.         Сперва я переслушиваю песню по меньшей мере четыре раза. Пятым — закрепляю. В момент, когда я ловлю себя на мысли, что выучил все «пилюканья» на фоне, понимаю, что, наверно, пора перестать просто слушать. Нужно дополнять.         Достаю из ящика дневник, который не пополнялся записями с той самой спонтанной поездки на станцию. Разглаживаю его вдоль корешка и заношу ручку над углом страницы. Я должен придумать, как объединить все образы, кружащиеся на карусели сознания, в единую историю. Это... Непросто. Крайне непросто. Так что сначала я решаю выписать всё, о чём думаю.         Дождь. Туман. Огни города. Тень. Тоска. Одиночество. Скука?.. Нет, пожалуй, она явно лишняя.         Пока грызу ручку, думаю, что вычеркнуть, а что — оставить. Нет! Кажется, это совсем не так работает! Нужно просто начать писать и уже потом наращивать мышцы на скелет, полировать, натирать до блеска.         Или... Блеск в этих стихах будет лишним? Да! Определённо лишним! Надо сосредоточиться на том, чтобы ритм был немного беспорядочным, отрывистым, как будто тот, кто рассказывает историю, обеспокоен или слишком равнодушен, чтоб приводить мысли в порядок.         А может, не стоит сосредотачиваться вовсе? Не стоит так волноваться, пытаться лепить из этого идеал? Нет, как я могу? Я так долго ждал этого...         Нет. Достаточно.         Я откладываю ручку и вздыхаю, зачёсывая волосы назад. Это слишком, слишком серьёзный подход для мозга, который несколько мгновений назад пребывал в детском необузданном восторге! Пожалуй, переведу дух.         Хватаю со стола телефон, решая бестолково поскроллить ленту. И первое, что мне попадается, — фото с недавнего выступления в «До-бемоле». Я пролистываю их, даже не рассматривая, пока не добираюсь до одной конкретной: где мы с Кариной.         На себя я даже смотреть не хочу, а вот когда увеличиваю Каринино лицо с размазанным по нему макияжу и распущенную косичку, то невольно лыблюсь, да так, что челюсть сводит. Какая же глупая. Так старалась, наверно, всё это рисовать, и лишь для того, чтоб я вышел на сцену...         Я быстро скачиваю фотку, будто это что-то постыдное и за мной следят, и закрываю её, чувствуя, как пощипывает щёки. Хочется поблагодарить её, сказать огромное спасибо.         Я всё ещё себя ненавижу. Это резко, но это правда. Однако мне было невероятно важно услышать, что она такая же, как и я. Не заносчивая клуша, какой я её сначала посчитал, а абсолютно такая же завистливая, неуверенная, считающая себя недостаточно красивой, жаждущая обойти кого-то в выдуманной воспалённым сознанием гонке.         Вспоминая тот разговор, я просто не могу не взяться за ручку и изложить на странице дневника всё то, о чём думаю. Наверное, именно это и отражалось в моём взгляде.         И я не позволяю себе уснуть, пока не ставлю точку, не раскладываю кирпичики-нотки из файла с песней на табы и не отправляю Емельяну сообщение:         придурочный       02:38       доброй ночи! Извини, что так поздно, но у меня серьёзное дело. если можно, то обсудим завтра после репетиции..         Утром я разлепляю глаза по воле внутреннего будильника, слегка сбившегося из-за ночной работы, и отмечаю, что улёгся спать с телефоном в руках. Именно поэтому первое, что я вижу — уведомление от Емельяна.         емеля       06:01       привет Ян. конечно можно. тем более сейчас мало кто репетирует. время будет.         Ура! Это, конечно, ещё не победа, но теперь я на шаг ближе разговору к кое о чём. Начинаю быстренько собираться в бар, не забывая ухватить с собой дневник.         На кухне меня встречает Катюха, завтракающая своим любимым творогом. У меня остаётся немного времени перед выходом, так что я усаживаюсь рядом и специально делаю крайне довольную рожу.         — Я смотрю, ты дописал, — догадывается она, пододвигая ко мне тарелку с бутербродами с авокадо и красной рыбой.         — Ага, — я беру с тарелки одну штучку и откусываю от неё совсем немного. Это очень вкусно, особенно когда не ел со вчерашнего дня. — Я сначала подумал, что ничего не выйдет. На секундочку решимость потерял. А потом ка-а-а-ак прорвало меня...         — А что ты сделал, чтобы тебя прорвало?         Подумал о Карине.         — Ну... Я дал себе отвлечься... Посидел в телефоне... А потом в голове какая-то ассоциация сработала, и вот...         Катя устало вздыхает и подпирает щёки руками.         — Значит, это очень непредсказуемый процесс, и его никак не обуздать, да?         — А тебе нужно что-то написать, но не получается?         Катя кивает. Я чувствую себя придурком оттого, что не могу дать родной сестре дельный совет.         — Ну слушай. Всё, что я могу тебе сказать, потому что я сам не эксперт и у меня редко получаются достойные стихи. Нужно... Вкладывать в них какую-то эмоцию. Брать вдохновение из всего. Например... Мне очень понравилась музыка Карины, поэтому я смог что-то написать. Но старайся искать вдохновение в будничных вещах, потому что приключения и потрясения происходят не каждый день.         — Когда я спрашивала обо всём этом у Карины, она сказала, что нужно подумать о чём-то, чего сейчас тебе не хватает.         — Ну, может, так тоже можно, — пожимаю плечами и откусываю ещё немного. А пока жую, думаю, как ещё могу помочь. — Погуляй на свежем воздухе ещё, это освежает. Или... Или почитай что-нибудь. Посмотри фильм. Рано или поздно где-то прозвучит какая-то фразочка, промелькнёт какая-то картинка, которая натолкнёт тебя на какую-нибудь мысль. Вот так.         Катя задумчиво облизывает ложку, будто прямо сейчас готовится сочинять песню про творог.         — А можно почитать, что ты написал?         — Не-а! — я тут же подрываюсь со стула, споласкиваю руку и накидываю на плечо рюкзак в полной готовности прыгать в машину. — Я надеюсь, совсем скоро ты это не прочтёшь, а услышишь.         В «До-бемоль» я приезжаю к моменту, когда троица заканчивает репетицию с Викой. Той самой Викой, в глаза которой я не могу смотреть с самого хэллоуинского концерта, потому что чуть не испоганил ей номер с Кариной на пáру.         — Опа, Ян, здорово, — Емельян машет длинной рукой. — Останься-ка сегодня подольше, нужен ты на синтезаторе. А ещё...         — Да. Поговорить, — я неловко усмехаюсь, напоминая об этом, и забираюсь на сцену.       Мы прогоняем несколько песен Radiohead, которые я выбрал для выступления. Так удивительно наконец быть вычеркнутым из новичков и проводить на сцене столько же, сколько та же самая Валя. И уж надеюсь, что Емельян закроет глаза на все мои ошибки прошлого и позволит сбыться моему плану.         — Ну что? Обсудим то, что ты хотел? — Емельян отпивает немного воды из бутылки, усаживаясь на край сцены. — Можем отойти куда-нибудь, если это что-то секретное...         — О, нет! Это разговор для всех, — я, наоборот, спускаюсь со сцены, пока Санёк и Лиза отрываются от оживлённой беседы про всякие новогодние развлечения, что ли. — Я понимаю, что это, может быть, уже поздно, но я очень хочу спеть завтра ещё одну песню... Я даже табы сделал: для баса, для гитары, для барабанов даже пытался, но не знаю, насколько это пригодно...         Я смотрю на ребят, опустив брови в надежде разжалобить тех. Санёк первый вздыхает как-то недовольно.         — Ну как-то учить уже неохота...         — Да там немножко и легко!         — А эти двое перекурить хотели... — Саня кивает на Лизу с Емельяном, явно спихивая на них дальнейшую обязанность придумывать отмазки.         — А если я потом всех угощу пивом? — выгнув бровь, я захожу с козырей.         Санино лицо удивлённо вытягивается в ниточку, и он вновь в полной боевой готовности берёт в руки телекастер.         — А вот это другой разговор! Да? Согласны?         — У Яна завтра день рождения, в честь дня рождения можно сделать такую промоакцию, — Лиза снисходительно улыбается и, сделав небольшой кружок по сцене, усаживается за установку.         — Присылай табы, — кивает Емельян.         Я каждому лично отправляю файлы с табами, надеясь, что нигде не напортачил.         Саня решает первый наиграть свою партию. Он щурится, вглядываясь в маленький телефон на пюпитре, но в конце концов нигде не ошибается, и его рот снова становится похож на букву «О».         — Погоди! Это же...         Я стыдливо опускаю взгляд. Теперь и им придётся как-то объяснять, какого чёрта я принёс табы на вроде как недоделанную песню Карины, тем более втайне от неё. А с ними сложнее, чем с родной сестрой.         — Да, короче... Я написал к ней текст. И решил, так сказать, его презентовать.         — А Карина не знает, да? — изобличающе хихикает Лиза.         — Нет. И не должна узнать!         — Ты ей типа всё ещё за прослушивание мстишь? — как-то разочарованно уточняет Емельян.         — Нет! Нет конечно. Я просто... Ну, вдохновился сильно. А просто так ей этот текст вручать — как-то неэффектно.         — Что ж, если это точно из добрых побуждений, то отказать мы не можем, — Емельян выглядит так, будто мои слова его всё-таки обнадёжили.         — Ян, да у тебя прогресс! Уже не хочешь ей глотку перегрызть. Похвально, — прыскает Лиза, а я с улыбкой закатываю глаза и забираюсь на сцену.         Пора впервые сыграть эту песню.         Я очень стесняюсь и еле шепчу в микрофон: никак не отступает ощущение, что все мои чувства вырываются наружу, как вода из гейзера. Саня возмущается, что плохо слышно текст, и мы вновь и вновь играем до той поры, пока я не начинаю петь чётче, а ребята — разбирают слова.         Вживую эта песня звучит более свободно и как будто бы далеко. Мне безумно нравится этот эффект. Сам не понимаю, как начинаю представлять, что зал наводняет толпа, и меланхоличную мелодию дополняют перешёптывания, аплодисменты, гул прожекторов и усилителей... Исполнять эту песню необходимо без улыбки, но я не могу её сдержать, представляя в несуществующей толпе знакомые лица.         «Эта песня»... Надо было дать ей название, но с ними у меня туго.         — Ну вот, теперь это правда песня, а не инструментал, — умиротворённо улыбается Лиза.         — Завтра презентация, получается, — Емельян потирает ладони.         — Ну типа того, да, — я закидываю руку за голову. — Спасибо, что потратили на это время. Сегодня кто-то придёт репетировать с синтезатором?         — Да-да, так что не уходи.         День тянется бесконечно долго: и в «До-бемоле», и в пробке на Зареченском мосту, и дома, где я ужинаю запечённой треской и долго принимаю душ, потому что зависаю, представляя завтрашний день. Я уже даже забыл, что это — мой день рождения.         Я вспоминаю об этом лишь утром, когда меня будит звонок от бабушки. Бабушки Маши, милой маминой мамы из Плавска, засыпавшей меня пожеланиями всего наилучшего; а не от бестии, терроризировавшей наш дом целых три дня. Вот тебе и с днём рождения, мама.         Прежде чем выйти из комнаты, нахожу под дверью картонное сердечко, обклеенное цветным скотчем. Сразу видно, чьих рук дело.         «Янчик! Поздравляю тебя с днём рождения! Двадцать лет —  ну ничего себе цифра!       После школы меня не забирай, я сразу прибегу в „До-бемоль”, чтобы увидеть плоды моего подарка.       Твоя сестра Катюшка».         Улыбка трогает губы, и я прячу сердечко в дневник, который сегодня лишится пары страниц.         К бару я подъезжаю около трёх, ожидая, что с минуты на минуту здесь появится и Катя. Сегодня холодно, приятно холодно — так, что аж тепло. Ещё несколько часов, — и огоньки колеса обозрения, виднеющегося вдали, станут ярче, а серо-оранжевое послесловие заката уплывёт под горизонт. Пока я, как дурачок, смотрю перед собой, изнутри «До-бемоля» раздаётся приглушённый стук по стеклу. Это Валя меня засекла.         Я захожу, и она тут же протягивает мне руку.         — С днём рождения. Это твой день, так что сегодня выложись на сцене на полную.         — Ха, спасибо, — я не скрываю, что смущён.         — Ян, с днюхой!         — С праздником!       — Вот и ты стал старее...         Вся команда «До-бемоля» просто закидывает меня поздравлениями, и мне остаётся только каждую секунду вторить «Спасибо», чтобы суметь отблагодарить всех.         Емельян вручает мне дежурный, но милый подарок: брелочек на ключи с логотипом «До-бемоля», чайный набор и какие-то конфеты в картонной упаковке с прозрачной крышкой. Не успеваю я рассмотреть все разновидности конфет, как вдруг что-то шлёпает прям по упаковке, заслоняя обзор. Ого. Шоколадка. Огромная такая, граммов триста. С орехами.         — И чтоб всю съел, — наставляет Каринин голос сзади.       Я оборачиваюсь к ней, как обычно одетой в синий жакет и старомодные скинни, сверкающей мне в лицо надменной деловой улыбкой. Не подозревает даже ещё.         — Не обещаю.         — Ну уж постарайся. С дэ-рэ.         Она как-то наставнически кивает и скрывается в репетиционной. Мы с ребятами не можем позволить себе репетировать «Эту песню» сегодня, так что надеяться остаётся лишь на их мастерство и мои эмоции.         Ожидание выступления мучительно, как первый раз. Нет... Как на прослушивании. Когда ты приносишь песню и не знаешь, кто и как на неё отреагирует. Когда с твоим выходом на сцену что-то может измениться.         Мы сидим за одним столиком вчетвером: я, Катя, Валя и Карина. Поочерёдно эти двое выходят на сцену, отыгрывают свои песни, на смысле и звучании которых я никак не могу сконцентрироваться. Так же, как и не могу погрузиться ни в одну из тех песен, которые, наконец, исполняю сам. Их всего три, прежде чем мы с ребятами перейдём к «Этой песне».         Первая. Вторая.         Третья.         И вот я оборачиваюсь на Емельяна, который будто ждёт, пока в моих глазах мелькнёт готовность. Затем — перевожу взгляд на Карину, которая, похоже, залипает на бликующий корпус Саниного телекастера.         И этот самый Саня сиюсекундно играет первые несколько нот, от которых Карину передёргивает, и она пялится уже не на гитару, а на нас. На меня.         Сердце уходит в пятки, однако вместе с тем где-то в лёгких нарастает волна азарта. Не могу не заметить даже отсюда, как блестят её зелёные глаза, как она медленно отодвигает стул и привстаёт и как Катя, хихикая, объясняет что-то Вале.         Интро заканчивается, и я разжимаю влажные губы.  

Это всё моя вина,

Что я

Вместо пары слов

Нахожу лишь способ,

Как, сбежав, шагнуть в туман,

Вместо грустной правды выдать вновь обман.

Это всё твоя вина,

Что ты

Даришь увядшие цветы

И завёрнутые в них стандарты красоты.

Но когда висят

Повсюду зеркала,

То легко понять,

Что я — это не я.

Перегоревший таймер отсчитывает ход,

Уводя в рутинный надоевший хоровод.

И жёлтым мне мигает светофор:

Код Морзе мой использует суфлёр.

Лети, затормози,

Сейчас скажи, затем — смолчи.

Танцуй, когда не хочешь,

Когда хочешь — посиди.

Послания пульсируют, рождая лишь мигрень.

Тоскливо наблюдаю, как невзрачная тень

Уже обогнала меня.

Мы с ней бежим вдвоём

Под дождём. 

        Песня заканчивается. Я не знаю, как всё это время выдерживал пристальный, взволнованно-радостно-испуганный взгляд её глаз, наливающихся слезами. В какой-то момент мне даже подумалось, что я её расстроил. Но ведь она не убежала, а, наоборот, встала ближе к сцене.         Под аплодисменты тех, кто даже не понял, что произошло, я удаляюсь со сцены и подхожу к Карине. Хотя, пожалуй, это она ко мне подходит и утягивает меня к выходу. Снова без курток.         Как я и думал, послезакатная дымка уже рассеивается, а колесо обозрения сияет ярче новогодних гирлянд.         — Так вот зачем... — Карина шмыгает носом и утирает щёки рукавом. Её бьёт мелкая дрожь, не знаю почему.         — Всё точно нормально?.. — уточняю я, невольно вспоминая, как вылил на неё тонну негатива после прослушивания.         — Ты сдурел?! Конечно, чёрт возьми!.. — теперь она шмыгает дважды. — Я даже не думала, что когда-нибудь у моей музыки... появятся стихи...         Карина говорит тихо и улыбается, медленно опуская голову. Слезинка скатывается по её лицу и растапливает маленькую дырочку в свежей корке снега.         — И ты не чувствуешь себя... Униженной там? — я откашливаюсь.         — Нет! Разве должна?         — Когда ты тогда... Вышла с моей песней, но с аранжировкой, которая была в сто раз круче того, что было, я почувствовал себя... Немножечко униженным.         В ответ на это признание Карина лишь глухо усмехается и потирает плечи руками.         — Да ничего. Ты лучше продолжай унижать меня своими стихами. Они бесподобные, правда...         Я почёсываю пылающую не то от холода, не то от стеснения щёку и киваю на дверь. Там есть кое-что, чем я ещё не поделился.         Мы лавируем между столиков, и я роюсь в рюкзаке, вынимая оттуда дневник. Кажется, до этого вживую его видела только Катюха.         Я кладу его на стол и под пристальным взглядом Карины с предельной осторожностью вырываю оттуда две страницы, исписанные текстом «Этой песни» со всеми зачёркиваниями, описками, рисунками на полях и кляксами от внезапно потёкшей ручки.         — Вот.       Я протягиваю текст Карине. Та щурится, всматриваясь в мелкий неразборчивый почерк.         — Мне нравится, как многие образы совпали, — комментирует она громко, но в шуме бара получается едва слышно. — Ну, знаешь: тоска, растерянность...         Эхом в мыслях раздаётся то, что рассказала Катя: «...подумать о том, чего не хватает...». Кончики пальцев стремительно холодеют.         — О чём ты думала, когда сочиняла?         — О своём детстве.