До-бемоль

      Карина       Не уверена, снится мне это, или я почему-то оказываюсь в прошлом, но сейчас я наблюдаю за тем, как одиннадцатилетняя Лиля вместе с одиннадцатилетней мной кромсают старые журналы. Ладно, вообще-то, «кромсают» — слишком грубое слово: лезвия детских ножниц медленно огибают разные картинки на выцветших страницах.         — Напомни: что мы делаем? — Лиля двигает плечом, чтобы поправить очки в розовой оправе, не касаясь их испачканными в клее пальцами.         — На пустой листок нужно наклеить фотки из журнала. Нужно типа так, как ты представляешь свою будущую жизнь, — я из прошлого надуваю пухлые щёки, раскладывая по А4 вырезанный набор: какая-то тачка, микрофон, тирольский пирог... Видимо, мне не нравится, как пусто это смотрится, так что я возвращаюсь к листанию журнала.         — А-а... — протягивает Лиля и косится на меня.         — Что ты подсматриваешь? Нужно самой придумывать!         — Но...         Её листок, кажется, почти пустой, за исключением рамочки, которую она сделала из каких-то цветных обрывков.         Когда чувство, что я безвольный наблюдатель, резко исчезает, сменяясь потребностью сперва сбегать в туалет, а затем — понадёжней укутаться в одеяло, я осознаю: сон. Ну конечно, сон.         Еле нахожу под кроватью тапки, прежде чем напрудить в штаны, но успеваю предовратить катастрофу. Не надо было на ночь пить столько кофе: того гляди и спалось бы лучше.       Кое-кто ещё в этой квартире не спит. Время — около шести, а значит, папа только вернулся с ночной и сейчас наверняка наслаждается излюбленной трапезой перед сном. Я прохожу на кухню и действительно застаю его за уничтожением бутерброда с сыром и колбасой.         — Чё это ты так рано встала? — он придвигает ко мне вазочку с конфетками «Ласточка», когда я усаживаюсь на стул напротив.         — Да хрен его знает. Не спится мне.         На самом деле, я даже рада, что то странное сновидение внезапно заставило меня подняться. Хоть с батьком поболтаю лишние десять минут.         — Каникулы скоро, — вдруг напоминает он.         — Ещё три недели почти.         — Ага. Мамку-то с Новым годом пойдёшь в этот раз поздравлять?         Не сказать, что я каждый раз горю желанием там появляться, но обычно мне заворачивают с собой вкуснейшую запеканку, а ещё радуют новогодним подарком. Так как мне повезло оказаться той счастливицей, родившейся тридцать первого декабря, подарок перепадает в двойном объёме. И мне бы не помешало заполучить лишнюю копеечку перед поступлением, однако в этом году соваться в дом Куприяновых я совершенно не хочу.         — Я позвоню ей. Мы с Лилей поругались.         — Почему?         Ловлю себя на том, что не знаю, как объяснить.         — Я просто сорвалась на неё. Но не без причины!         — Того гляди помиритесь.         — Не знаю.         Я не готова делать первый шаг, а уж Лиля — тем более. И вообще, так ли важно мне мириться с недосестрой, которую я, можно сказать, всё это время просто...         Я её терпела? Просто терпела?         Меня резко охватывает какое-то отвращение, и я отворачиваюсь к окну, лишь бы не смотреть на конфеты и папин бутерброд. Это слишком жестоко. Мне страшно, что я такая.         — Пойду покурю и спать.         Длинным и уютным разговор не получается, а сигарета кажется какой-то горькой. Бывают моменты, когда куришь и чувствуешь, что дым сиюжесекундно уничтожает твои внутренние органы.         Это, наверное, называется тревога.         Утром, когда я встаю по будильнику в семь тридцать, ощущение всеобщей мерзости бесследно исчезает, и я не забиваю себе голову вопросами о том, что это было.         Папа достойным образом проводит отсыпной: отсыпается. Он заслуживает того, чтоб я вела себя как можно тише, так что я не хлопаю дверцами, хожу плавненько, с пятки на носок, и уже через двадцать минут, выходя в подъезд, затыкаю уши наушниками.         Наверно, это странно — слушать свою песню так много, когда она уже закончена. Когда каждое нажатие на «Repeat» происходит не потому, что я пытаюсь найти все до единого недостатки в ещё сырой версии, а потому что... Потому что эта песня обрела новый смысл для меня.         Теперь я точно могу назвать её песней, несмотря на то, что вокал я воспроизвожу в голове из памяти, каждый раз зачем-то следя глазами за текстом, который переписала в заметки. Уже ведь наизусть выучила.         В этой песне есть всё. Но с каждым прослушиванием мне становится мало. Я будто не испытываю эмоции вновь, а нарочно их вспоминаю, заставляя себя думать, что это — сейчас, а не когда-то. Будто искусственно подстраиваю биение сердца под ритм музыки так, как оно стучало в тот самый день в «До-бемоле».         В тот день в «До-бемоле» пел Ян, а не что-то, отдалённо напоминающее его голос в моей голове.         Я отсиживаю два урока, а потом вру, что у меня болит живот, и сматываюсь в бар. Моя репетиция назначена на два, так что все, кто сейчас в «До-бемоле», а именно троица, Ян и Валя, удивляются моему появлению. Кроме Вали. Кажется, она сегодня менее шумная и более печальная, чем обычно. Даже интересно, в чём дело.         — Ого, какими судьбами? — Санёк как самый энергичный первый любопытствует, что я тут забыла.         — Да так, послушать вас пришла. А ещё поговорить с Яном.         — Со мной?.. — Ян, стоящий у синтезатора, очевидно, растерян.         На его непонимание я отвечаю кивком и усаживаюсь за ближайший к сцене столик, закидывая ногу на ногу.         — Много времени не отниму. Но сначала сыграйте! Если можно, конечно.         И они играют. Исполняют какую-то зарубежную песню, по-видимому, в своей уникальной акустической обработке, потому что я вот никак её не узнаю! А ещё не узнаю голос Вали из «Consequences». Сейчас, когда она такая понурая, такая в плохом смысле спокойная, кажется, будто она никогда не пела в той группе. И я могу без доли предвзятости и шлейфа горьких воспоминаний оценить её вокал: такой чистый, глубокий — без сучка и задоринки. Ни к чему не придраться, ни за что не зацепиться. Пусть всё технически верно, пусть всё банально красиво, но...         Лучше бы я была всё так же скептична к ней из-за Артёма, но её тон остался бы прежним.         Мне надоело быть капризной сегодня.         Ребята заканчивают, и Ян спускается со сцены ко мне.         — О чём хотела поговорить? — он откашливается, будто его сильно беспокоит предстоящая беседа.         — Ничего ужасного, — пытаюсь успокоить я. — Мне просто интересно: где ты записывал свою прошлую песню?         — А... Дома.         — Дома? На что?         — У меня есть оборудование. Скудненькое, но есть.         — Да неплохое, по-моему. Прошлая запись звучала хорошо, — я прикладываю пальцы к подобородку и потираю его. Как бы это так вывернуть, чтобы...         — А ты что-то хотела записать? — Ян хмыкает и ухмыляется, кажется, понимая, к чему я веду.         — Ну, вообще-то, я хотела, чтоб ты записал свою песню.         — Свою? Я ведь подарил тебе этот текст. Он не мой.         — Всё ещё твой. Я же не могу присовить авторство себе.         — И всё равно сама песня твоя, просто с моим текстом.         — Нет! Моя только музыка!         — Может, тогда это наша песня?         Наконец логическая цепочка не заводит нас в тупик, и рождается вполне адекватное название для этого... феномена. Наша песня. Щёки мгновенно вспыхивают от осознания, что моё первое полноценное творение — совместное. Совместное с Яном.         — Да, — я откашливаюсь. — Наша песня. Ты должен её спеть.         — Я один? — искренне удивляется Ян. — Почему бы, раз она «наша», не спеть её... вдвоём?         — Я стесняюсь, — признаюсь я. — Будет кринжово слушать в наушниках на повторе собственное пение.         — А моё, значит, не кринжово?         — Нет, нормально.         — Ха... — Ян заносит руку за голову и почёсывает затылок. — Похоже, ты ещё не осознаёшь, что создала эту песню для других, а не для себя. Что это твой проект. Это как если бы писатель читал свои книжки для развлечения.         — А разве писатели так не делают?         — Я без понятия. Тупая аналогия, — Ян глубоко вздыхает. — Нужно пробовать вдвоём. Если тебе прямо совсем не понравится, то, так и быть, я снизойду до того, чтоб спеть одному. Но я сомневаюсь, что тебе не понравится. Это прикольно.         — Ладно, — в конце концов, я засовываю упрямство куда подальше. — Будем записывать у тебя?         — Ну да. Это бесплатно, и не нужно стесняться чела, который тебя слушает.         — Договорились, — киваю. С моей денежной историей это и правда лучший вариант. Может, не так профессионально, как могло бы, но... — Когда?         — Завтра?         Завтра мне следовало бы прорешать по меньшей мере четыре варианта по биологии, выписать формулы для контрольной по алгебре и прочитать биографию Мандельштама.         — Завтра будет замечательно.           На следующий день я ожидаемо забиваю на гору дел, прыгаю в «девятку» и доезжаю до остановки Токарева. Здесь холодно и промозгло, однако когда я сворачиваю в другом направлении от дома Куприяновых, в сторону Галкина, то немного теплеет.         Двести пятьдесят четвёртый дом... Я иду мимо полицейского участка и обыкновенных домов по узенькой тропинке, пока не натыкаюсь на нужную табличку. И на калитку с кодом, который мне никто, блин, не сообщил!   Карина К 15:00 Какой код         Это первое сообщение в нашей с Яном переписке. Он не отвечает минуту, две, три, а затем — калитка открывается с обратной стороны. Ян стоит передо мной в куртке, судя по вывернутому капюшону, наспех накинутой поверх какой-то футболки и домашних клетчатых штанов.         — Привет.         — Привет.         Мы почему-то ещё пару секунд тупим, стоя на месте, а затем он отходит, всё-таки пропуская меня. Мы идём к подъезду мимо машин, припаркованных точно под табличками с их номерами. Никогда такого раньше не видела. А ещё не видела подъезды с прозрачной дверью.         — Нихрена себе у вас тут технологии, — вырывается у меня само по себе.         Ян лишь усмехается и пожимает плечами. Ну конечно, а что он должен был ответить? Он тут не первый месяц живёт, чтоб удивляться вместе со мной.         Мы заходим в квартиру, и потому, что тут тепло, я сразу расслабляю приподнятые плечи. Тепло, просторно, прибрано, ещё и пахнет вкусно. Как будто едой и чем-то чистым.       — А Катюха дома?         — На курсах, — Ян снимает куртку, вешает на крючок и проделывает то же самое с моей. — Дома вообще никого до шести вечера не будет, так что если за три часа управимся, то будет супер. А если нет, то продолжим в другой день.         — Хорошо.         Я закатываю рукава свитера, чуть влажные от снега, и следом за Яном мою руки. Обалдеть, кран с подсветкой! Мелькающей разными цветами! Вслух я восхищаться отныне не стану, но снять кружочек Лизе на память — позволю.         Итак, в момент, когда я уже секунд десять то включаю, то выключаю воду, чтоб во всей красе продемонстрировать светомузыку, вдруг чувствую, что в ванной становится светлее. Это Ян зачем-то заглядывает сюда и оправданно смотрит на меня, как на умалишённую!         — Ты... снимаешь мой кран?..         Я моментально сую телефон в карман. На моих раскалённых щеках можно жарить омлет.         — Забудь. Просто забудь.         — Ладно, — он пытается не хихикать, но хихикает. — Я вообще-то хотел спросить, будешь ли ты чай.         — Давай.         Я всё-таки отправляю кружок и с тяжёлым вздохом плетусь на кухню. Ян довольно быстро заваривает чай, по запаху напоминающий «Яблоко-корицу» из «До-бемоля», и протягивает мне кружку.         — Думаю, как согреемся, надо будет распеться. Могу быть за синтезатором.         — Ну ещё бы. У меня с этим туго, — я усмехаюсь и делаю глоток. Вкусно, и сразу чувствуется, как гортани становится мягче и легче.         Так и уснула бы прямо здесь и сейчас, но нужно заниматься делом. К тому же, я и без того странно веду себя в его квартире.         Чай стремительно остывает и теряет магические свойства, так что Ян поднимается с места и кивает в сторону какой-то загадочной двери.         — Может пойти в комнату. Я пока всё сделаю там.         В его комнате светло, и пахнет чистотой: свежестью после проветривания, недавно постиранным бельём и деревом. Тихо вторит мыслям, как будто расползаясь по стенам, жужжание какой-то техники — ненавязчивый эмбиент. Кровать застелена, на столе — ни единой кружки, а белые носки, которыми я прошлась по полу, так и остались идеального оттенка. Настолько идеального, насколько вообще могут быть застиранные носки.         Ян усаживает меня на кровать, которую мне даже жалко мять своим задом, а сам сперва выкатывает компьютерное кресло в центр комнаты, затем же — ставит перед ним синтезатор. Неплохой такой. В этом доме всё — неплохое.         — Ну что, начнём распевку? — Ян одновременно выжимает ре-фа-диез-ля и слегка наклоняет голову как бы в ожидании моего ответа.         Вместо того, чтобы что-то говорить, я делаю размеренный вдох. Должно быть, по движению моего живота Ян и понимает, что всё, готово, можно приступать к мелодичному мычанию по хроматизму. После него мы распеваемся на «ми-мэ-ма-мо-му», на «а-а-а» и делаем липролл, который невозможно пережить, ни разу не засмеявшись и не улыбнувшись. Пожалуй, готовиться к пению вместе с кем-то — в какой-то степени приятнее, чем уже петь. Мне неловко, но по-хорошему неловко: как будто доверяю Яну секрет, который вроде и рассказывать стесняешься, а вроде и хранить в себе уже невмоготу.         Сорок минут нам достаточно, чтобы почувствовать, что связки уже разогреты. Почему-то я уверена, что Яну потребовалось меньше времени, но из вежливости и гостеприимства он допел со мной до конца.         — Ты раньше никогда не записывалась? — Ян поправляет волосы и чешет бровь.         — Вокал — нет. Только инструменты кое-как.         — Тогда ты, наверное, примерно знаешь, как это работает. Что ж...         Ян встаёт с кресла и подвозит его к компу, жестом предлагая мне туда сесть, а сам встаёт у стола и, чуть сгорбившись, кликает по каким-то папкам в поиске непонятно чего.         — Нам остаётся только распределить партии.         Он открывает документ с переписанным текстом песни, и я смотрю на него, будто изучаю, будто эти строки не зависали в голове все последние дни.         — Я настаиваю на том, чтобы ты начал, — уверенно заявляю я, прежде чем Ян успевает выдвинуть свои предложения.         — Тогда ты начнёшь со слов «это всё твоя вина», — он быстро подхватывает темп моих мыслей.         — И тогда... Тогда... — и всё-таки смотреть на стихи — не бесполезно: когда они прямо под носом, то легче разделить их между нами.       — Тогда, когда музыка ускорится, мы будем пропевать по одной строчке, — Ян продолжает вместо меня. Не уверена, что думала именно об этом, но, пожалуй, я бесконечно согласна.         — Типа быстро так, да?!         — Да!         — А припев споём вместе.         — Естественно! И-и-и... — Ян прикусывает щёку, должно быть, в попытках родить на свет гениальную идею насчёт концовки.         — Последние строки можно спеть в терцию.         — Или в октаву.         — Настаиваю на том, что тут более уместно будет в терцию.         Ян вздыхает. На мгновение мне кажется, что он устаёт от этого крошечного, безобидного спора, что сейчас он скажет, что это была плохая идея. Однако я забываю, что между нами давно что-то изменилось после... После чего? После того, как Ян перестал себя вести как обиженный ребёнок? Или после того, как я растоптала свою гордость и однажды поддержала его, когда он нуждался?         — Я доволен.         Он доволен. Правда доволен, судя по тому, что вздохнул он не утомлённо или раздражённо, как мне почему-то подумалось, а расслабленно.         — Это здорово, — улыбаюсь я, зачем-то выпрямляя спину. — Можно спросить у тебя?         Он меняется в лице, словно ожидает каверзного вопроса. Не дожидаясь ответа, я наглею и откашливаюсь.         — А о чём думал ты, когда писал эти стихи?         Повисает тишина, и я, заглядывая в лицо Яна, стараюсь отгадать, о чём он думает, какую речь сочиняет у себя в голове. Раз так долго молчит, покусывает губы, отводит взгляд — значит, не знает, как выразить мысли. Потому что стесняется? Потому что не хочет шокировать или расстроить?         — В первую очередь я вспомнил свою эмоцию, когда впервые услышал твой инструментал, — отвечает не то осторожно, не то нехотя. — Думал о том, что это похоже на что-то... И тогда решил думать о тебе, потому что так мне казалось, что я пойму эту песню лучше.         Понятно. Теперь понятно, почему он так мешкал! Это звучит куда более лично, чем признание в любви. Не то чтобы я сравниваю, вовсе нет! Ведь это даже лучше. В сто раз трепетнее знать, что кто-то желает погрузиться в твоё творчество через тебя. Сродни тому, чтобы распеваться вместе в комнате, пахнущей чистотой.         — Но вообще я по большей части думал о том, как бы получше срифмовать и не навалить кринжа, и всякое такое! — Ян суетится и отмахивается, прежде чем я успеваю хоть как-то отреагировать на его откровения.         — Это очень мило. Я польщена, — выдаю сдержанную улыбку и, чтобы больше не ставить в неловкое положение ни Яна, ни себя, предлагаю: — Давай писаться.       Он кивает и прочищает горло, потирая щёку плечом. С трудом отвожу от него взгляд: так любопытно смотреть на человека, который раньше с тобой на один автобус не сел, а теперь мы сидим у него дома и даём продолжения нашей общей песне.         Вот только нечто всё-таки мешает некогда идеальному плану. Когда на мониторе всплывает стартовый экран «Аудишна», мы слышим, как ключ настойчиво скребётся в замочной скважине, а затем распахивается дверь. Мне тут же хочется сжаться до размера молекулы, потому что к встрече с неожиданно вернувшимися домочадцами Яна я не готова. Наслышана: его родители не большие поклонники всей музыкальной канители. Не хотелось бы стать свидетелем очередной ссоры и ловить на себе скептичный взгляд.         Ян настораживается и держит ухо востро, но подолгу прислушиваться становится ненужно, когда из прихожей раздаётся голос Кати.         — Ян? Почему у нас дома куртка, как у Карины? — пауза. — И Каринина обувь...         Мы переглядываемся. Забавно ощущать себя словно за чем-то застуканной, но понимать, что ничего криминального на самом деле не происходит. Ян криво, с неловкостью, улыбается и открывает дверь, из которой я вскоре слегка высовываюсь.         Катя, замечая меня, вскидывает брови и приоткрывает рот. С её румяных от холода щёк упорно не сходит краска.         — Ты у нас в гостях?!         — Ага, — решаю подлить масла в огонь, но мимолётный эффект длится недолго.         — Потому что мы решили записать песню, — поясняет Ян, потирая друг о друга подушечки указательных пальцев.         — А-а... — и слепому ясно, что Катюха немного разочарована.         — Ну, это, если хочешь, то можешь понаблюдать за процессом! — вдруг приглашает её Ян, хотя часом ранее он был против присутствия любых слушателей, даже милых, как Катюха.         Та, к удивлению, тупит взгляд и опускает голову.         — Не, спасибо.         Ян заметно напрягается и делает решительный шаг в её сторону. Я тоже больше не прячусь за дверью и двигаюсь следом.         — Ты чего такая? Случилось чего?         — Простите, — выдыхает Катя и, поджимая губы, окидывает нас виноватым и утомлённым взглядом. — Мне стало тошно слышать о музыке.       Что?