До-бемоль

      Карина       Я не то чтобы просыпаюсь, но понемногу прихожу в сознание, зарываясь лицом в пуховое одеяло. Так и манит же, чертовка, поспать подольше, но сегодня важный и непростой день. По многим причинам.         С кухни доносится песенка про то, как «часы двенадцать бьют». Она, а ещё «Звенит январская вьюга», «Песня про зайцев» и прочее новогоднее музыкальное наследие уже давно стали саундтреком ко дню рождения Карины Комиссаровой. Ни для кого ни секрет, что рекламу по ТВ пускают значительно раньше самого праздника, так что всю прошедшую неделю я ошибочно считаю, что мне уже восемнадцать. Однако сегодня тревога не ложная, и этот день и впрямь настал.         Боже, ну наконец-то можно будет купить сигареты где угодно, а не только у знакомой тётеньки из круглосуточного магазина! А ещё с деловым видом покупать восемнадцать-плюс книжки, ходить в кино на восемнадцать-плюс сеансы... Да кого я обманываю: как будто бы раньше было нельзя.         Ничего ровным счётом не изменилось. Я не стала супергероем, не открыла в себе резкие способности шарить в том, как нужно оформлять ипотеку, или чем там занимаются эти «взрослые». Даже в росте наверняка не прибавила.         Пол, на который я непредусмотрительно опускаю ноги без тапочек, по-прежнему холодный. Папа привычно жарит картошку и наверняка ждёт не дождётся явления дочери народу, чтоб преподнести какой-нибудь милый подарочек, как он умеет. Можно ещё долго перечислять, почему совершеннолетие мгновенно не отражается на жизни человека, не превращает его в неузнаваемую версию себя и прочее... Но, пожалуй, этот день что-то всё-таки изменит.         Ведь мне, чёрт возьми, придётся выступить вместе с Лилей!         Да, нет совершенно никакой связи между моим днём рождения  и тем, что Емельян так некстати сломал руку, но! Даже случайное стечение обстоятельств отчего-то складывается против меня.         Я сразу твёрдо заявила Емельяну, что на репетиции с Катей, Валей и Лилей ходить не буду: партия там несложная, подстроюсь, и они подстроятся. Емельян согласился без раздумий и к тому же утешил меня тем, что девочки уже играли и пели вместе с ним, так что вряд ли им принципиально прогонять выступление именно со мной.         Сейчас я сомневаюсь в правильности того решения. Может, мне стоило наоборот как можно более рано приноровиться, привыкнуть стоять в нескольких метрах от Лили и вслушиваться в её ритм-партию, поддерживая её жирными басовыми нотами? Может, тогда сейчас у меня не сосало бы под ложечкой, и я не оттягивала всеми силами момент, когда загляну в бар?         Вдруг я мотаю головой и хлопаю себя по щекам. Хватит. Ян прав: жизни других людей не крутятся вокруг меня, а значит, и моя жизнь не должна заканчиваться в точке, где я встречаюсь с сестрой. Есть вещи поважнее. Значительно более важные.         Растрёпанная, помятая, я заглядываю на кухню и желаю папе доброго утра. Он, едва осознав моё присутствие в комнате, оборачивается и сжимает меня в крепких и таких нужных сегодня объятиях. Хлопает меня по макушке, затем — слегка отодвигает от себя и внимательно всматривается прищуренными глазами, будто ему невдомёк, что я всё та же дочка.         — Ну, с днём рождения? — улыбка очёрчивает морщинки на его лице. Мне становится тоскливо: надеюсь, что выражение у меня всё то же.         — Шпасиба, — гыгыкаю я.         — В прошлом году погода была неважная, — хрипловато вспоминает папа. — А в этом... Погляди, прям всё в твою честь.         Он кивает в сторону окна, и я задерживаю на нём взгляд. Оно всё в морозных узорах, настолько, что я могу физически ощутить, как холод скуёт кончики пальцев, если попытаться соскрести иней со стекла. А в прошлом году шёл дождь. Дождь! Не со снегом даже.         Когда я запоминаю нарисованную природой картинку до миллиметров, то считаю, что пора повернуться, и тогда же осознаю, что это был отвлекающий манёвр. Ведь теперь папа держит в руках маленький голубенький пакет со снеговиком.         — О, па... Это мне?         — А кому же? — усмехается он и протягивает мне подарок.         — Спасибо.         — Благодари деда Мороза, — он лукаво опускает брови и заводит руки за спину.         Я доброжелательно закатываю глаза и заглядываю в пакетик. Внутри — шерстяные носки с кошкой, кислые конфетки и гель для душа с шоколадным вкусом. Поистине прекрасный набор.         — Выходит, дед Мороз заглядывал дважды, потому что он принёс...         Оставляя небольшую интригу, я встаю на носочки, открываю шкафчик со специями — сюда бы папа никогда не додумался заглянуть — и выуживаю оттуда советский подстаканник, как в поездах.         — Вот это! — я обнажаю зубы, лыблясь, и вручаю папе презент от Дедушки.         — Ого-го, — он не скрывает удивления, прокручивая подстаканник в руках, чтоб разглядеть его со всех ракурсов. — А у этого старого пердуна есть вкус.         — Эт точно, — совершенно случайно мой взгляд опускается на экран телевизора, где в углу видно дату и время. — А, и кстати. С наступающим!         После того, как все поздравления завершаются, мы с папой садимся завтракать картохой, салатом из помидоров с огурцами, чаем и вафельными конфетками. Пока на кончике языка тает шоколадная глазурь, мне не хочется думать — и, на самом деле, не думается — о плохом. Таково на вкус умиротворение, да?         Этот момент хочется увековечить. Сфотографировать и вставить в рамочку, и пусть та покрывается пылью, пусть снимок желтеет и у него подгибаются краешки, это совсем не беда. Ведь не нам на него смотреть: нам — быть героями этой маленькой домашней сценки.         К сожалению, суперспособностей нет ни у меня, ни у папы, и скоро поздний завтрак, растянувшийся от одиннадцати утра до половины первого, заканчивается. Автор сценария нашей пьесы переносит меня в комнату, где я стою у шкафа и выбираю штаны, которые вписались бы в образ к свитеру с оленями, утянутому из папиного гардероба. Я считаю, у каждого уважающего себя мужчины должна иметься эта вещица.         Нахожу вельветовые брюки. Неплохо и довольно уютно. Когда ты выглядишь слегка старомодно, это добавляет уюта. Образ я дополняю обёрнутой вокруг шеи синей мишурой и голубыми тенями — кстати, теми же, какими я пользовалась в седьмом классе. Ничего не меняется, кроме того, что я уверена: сегодня, сейчас — никто и слова против не скажет.         Кажется, всё готово. Стоя у замызганного зеркала в коридоре, я сую ноги в старенькие зимние ботинки и выпрямляюсь, чтоб попрощаться с папой. Прости, я не решаюсь сейчас говорить о своих чувствах так прямо, но мне очень жаль, что этот день я проведу не с тобой.         — Много у тебя работы сегодня, да? — невесело усмехается он.         — Да, — я отвечаю ему такой же хмурой улыбкой. — Взрослая жизнь как она есть.         — Со всем бы справились и без твоей работы... — задумчивым полушёпотом произносит папа. — Никакого отдыха.         — Всё хорошо, — я улыбаюсь ему так, что губы трескаются. — Пап. Несмотря на то, что я вообще не планировала работать в этот день... Мне там нравится.         Он глубоко вздыхает и снимает с крючка шарф, легонько швыряя его в меня. Возможно... Возможно, я говорю так, потому что не хочу, чтоб папа думал, будто я огорчена.         — Ну тогда чеши.         И я чешу. Щёки щиплет, нос щиплет, уши не щиплет, потому что они под шапкой. Шарф быстро становится мокрым от дыхания, и мне хочется его снять, но я этого не делаю. Просто миную корпус политеха, трамвайную линию, студенческую столовку и, наконец, подземный переход, ведущий к остановке. Бас беззастенчиво хлыстает меня по пояснице с каждым шагом. С такой махиной на «Девятке» спокойно не поездишь, так что я стою на морозе ещё минут семь, переминаясь с ноги на ногу, в ожидании первого или второго троллейбуса.         Пальцы коченеют из-за того, что я не вылажу из телефона, то и дело смотря по картам, где движется моя карета, однако, «спасибо» неидеально работающему сервису, рогатый прибывает в самый неожиданный момент. Я запрыгиваю внутрь и, прислонив карту к валидатору, усаживаюсь на незанятое местечко.         Впервые за этот недолгий день у меня выдаётся свободная — или одинокая — минутка, так что я проверяю сообщения.  Тут необычайно... Много всего? Открытка от бабушки, несколько поздравлений от одноклассниц, в чате «До-бемоля» куча отметок, забавный и милый видосик от Катюхи, от мамы, от Яна...         Я не ждала, чтобы Лиля меня поздравляла, поэтому этого и не происходит. Это словно немного рушит естественный порядок вещей. Умом я понимаю, что не в этой ситуации, не в нашем нынешнем положении, но... Но...         Стыд ударяет волной мурашек и жара. Я стремительно убираю телефон куда подальше и отворачиваюсь к окну, на котором остаётся мутный след от моего неровного дыхания. Я всё-таки ждала её поздравления, и от осознания хочется просто провалиться сквозь пол троллейбуса. Какая же я отвратительная. Никогда я ещё не была такой мерзкой, никогда. Что со мной? Что, чёрт возьми, заставило меня так накричать на неё? И что заставляет до сих пор держать кислую, бурлящую обиду на дурашку-сестру?       Вновь достаю телефон и отвечаю всем настолько развёрнуто, насколько это в моих силах. Спасибо. Правда спасибо.         На набережной сегодня пустынно, что ни капли не шокирует. Изредка кто-нибудь проходит мимо, сжимая ручки подарочных пакетиков или прислоняя к груди обёрнутые в блестящую бумагу коробки, да и всё. Но что удивительно — так это то, что в бар я прихожу в числе первых. Опережает меня только Лиза.         — Привет, — я киваю и сразу же, как раздеваюсь, отношу бас в репетиционную.         — Привет, именинница, — Лиза пальцем вырисовывает в воздухе сердечко. Не могу не заметить, как сияют серебристым глиттером её веки. — Примешь презент от нашего коллектива?         Она подмигивает и тем самым вновь меня смущает. Сколько бы это ни повторялось!         — О, правда? — я приподнимаю уголок губ и хлопаю ресницами. — Не стоило, но большое спасибо.         — Ещё пока что не за что, — вытаскивая пакет откуда-то из-за барной стойки, Лиза вручает его мне. — А теперь есть за что.         — Спасибо, — зачем-то благодарю я вновь. Внутрь заглядывать стесняюсь и делаю вид, что я очень вежливая и ничуть не любопытная. — Знаешь, последний раз, когда мы были вдвоём в баре, ты утащила меня на сцену, и потом это вылилось в классное выступление.         — Повторить хочешь? — она мягко улыбается.         — Не сегодня. У нас и без того много запланировано, — смеюсь я, проводя пальцами правой руки по грубым пальцам левой. — Но вообще не помешало бы когда-нибудь. В прошлый раз это помогло отвлечься, что ли.         — От чего же?         — От этих грёбаных связок. А теперь...         Лиза никак не перебивает, ничего не говорит и не спрашивает, а просто выжидающе смотрит. Я не знаю, как мне закончить мысль, и становится неловко — аж уши горят.         — Ну, в общем... Я рада, что сегодня мы сыграем вместе, — вовремя нахожу, что сказать, и говорю правду.         С Лизой хорошо: она невероятно спокойный и мирный человек. Никогда не влезает в конфликты, держится особняком, если страсти накаляются, и просто делает свою работу. Просто делает свою работу и иногда — немного больше, чем того требуют обязанности. Порой мне кажется, что за спинами других ребят её замечают меньше остальных, однако Лизе будто это и нужно. Всего лишь — быть на своём уютном, нередко скрытым от лишних глаз месте за установкой.         — Я всегда рада играть, всегда, — дважды кивает она и, причмокивая, издаёт неопределённый вздох. Мне сложно представить, о чём именно она думает.         В ответ на её признание я ёрзаю на месте и оглядываюсь вокруг, будто выискивая взглядом нечто новое. «До-бемоль» уже давно украсили к Новому году, так что я даже не рассчитываю ничем себя удивить: вот огромная гирлянда, нависающая прямо над сценой, с круглыми такими лампочками, не блестящими, а матовыми как будто; над барной стойкой — несколько бумажных снежинок, бережно вырезанных Лизой, как и те рожи на тыквах, кстати; мишура, наклейки, дождик — всё то же, что и две недели назад. Однако... Опа. В углу — ёлка. Искуственная, конечно, но здоровенная, как в лесу!         — Ого! А это откуда? — я хихикаю и спрыгиваю со стула, чтоб посмотреть экспонат поближе. Дома у нас ёлочка совсем маленькая и почти голая: даже пластиковые деревья лысеют.         — А это моя инициатива, — отвечает мне... Емельян? Ого, а когда он успел прийти?         Я резко поворачиваюсь лицом ко входу и вижу, как Санёк с крайне недовольным видом придерживает дверь Емельяну, левая рука которого, разумеется, всё ещё в гипсе. Зато правая не в гипсе, но ей он приветливо машет мне, пока Саня выполняет грязную работу. Сегодня фирменная емельянская шапка меняется на колпак.         — Инициатива его, а пёр её я! Ох инвалид несчастный... — фыркает он и отпускает, наконец, дверь, демонстративно отряхивая руки.         — Естественно. Его руке нужен покой.         Ещё один новый голос в постепенно наполняющемся хоре нежданно-негаданно раздаётся почти у меня над ухом. Валя, уже переодетая в неизменно красный, но сегодня — более праздничный наряд.         Саня закатывает глаза и отходит к барной стойке, требуя от Лизы налить ему чего-нибудь покрепче. Та отказывает, постукивая по Саниному носу, и просит дождаться, пока на рабочее место явится бармен.         Емельян растёгивает молнию на куртке, и Валя тут же подлетает к нему, помогая стащить её с плеч. Выглядит так, будто Валя делает это каждый день, и никому из них, судя по непоколебимым выражениям лиц, ни капельки не неловко.         — Твой выход первый, ты же помнишь? — уточняет она, утягивая Емельяна куда-то вглубь бара. — Нужно всё подготовить.         — И заодно обсудим пару вопросов, — уже тише, но достаточно, чтобы мы с ребятами услышали, говорит Емельян, и на мгновение глядит на нас через плечо. — Всех с наступающим! Карина, с днём рождения!         И вот они исчезают, а Саня с Лизой говорят о чём-то своём: не то об учёбе, не то о какой-то поездке... К ним подходить я стесняюсь.         Следующими приходят повара, бармен, официантик Богдан, другие выступающие ребята... Проскакивает мысль о том, что сейчас нас здесь ощутимо меньше, чем писало в чате. Не пришли? Задерживаются? Или, вернее сказать, ещё не время считать цыплят?         Где же мои узкоглазенькие цыплята? Если я сегодня и расслаблюсь, то только в их обществе. Делаю глубокий вдох, потому что совершенно не хочу себя жалеть: меня вызвали поработать — я согласилась, потому что хочу получать деньги. И никто не должен быть обеспокоен тем, на кого я обижена. И я — тоже. Вот бы вообще отключить в голове «обижалку», и пусть всё идёт своим чередом. Слабая, эгоистична дура.         За окном уже достаточно темно для того, чтоб огоньки с набережной было видно лучше, чем фонари, скамейки и деревянные мостики через Упу. Я наблюдаю за тем, не проходит ли мимо кто-нибудь знакомый, но вообще, если честно, жду Яна с Катей, теребя шершавый рукав свитера. На кухне уже начинается возня: включают фритюр, печку, кофемашину... Богдан вновь на ком-то репетирует новое праздничное приветствие.         — С наступающим Новым годом! Не хотите ли попробовать наше особое меню? Классический салат оливье, крабовый салат, муссовое пирожное «мандарин», тарталетки с красной икрой и-и-и... Глинтвейн! Алкогольный и без...         Его до монотонного игривый голос плавно перетекает в «Happy New Year» от ABBA, щебечущих из колонки. Как-то томно и как будто в детстве, когда родители носятся с праздничным столом и гостями, а ты, глупенький ребёнок, мечтаешь у окна о чём-то своём.         О ком-то своём. Ком-то, кто спустя миг врывается в «До-бемоль» вместе с ледяной свежестью с улицы.         — О-о! — не скрывая радости в голосе, я стремительно подхожу к Яну и смотрю на него снизу вверх. — Вы чего так долго?         — А мы... Просто... Подвозили кое-кого, — он неловко усмехается и делает шаг в сторону.         За его широкой спиной я изначально не заметила не только Катюху, но и Лилю. Точно. Они же живут совсем рядом.         — Ну вот и славно, — я стараюсь отвечать как можно спокойнее, ведь не хочу настраивать никого на плохой лад. И потому что хочу сделать шаг, на который ранее бы не решилась.         — С днём рождения, — Ян достаёт из-за спины точно такую же шоколадку, как я дарила ему, и вручает мне.         — Спасибо. Хороший вкус, — я давлю лыбу. Мне, безусловно, нравится такое внимание.         И пока мы с Яном болтаем, краем глаза я замечаю, как Катя и Лиля подозрительно скрытно прокрадываются мимо нас. Сердце стучит чуть сильнее, потому что я хочу остановить их.         — Ну это... С наступающим! — должно быть, из-за волнения моё лицо, которое планировалось быть дружелюбным, перекашивает так, что в их глазах читается некое напряжение.         — Да-да, и тебя так же! — Катя изображает неестественное подобие улыбки в ответ, пока Лиля стоит у неё за спиной.         — Да... Спасибо, — мне не по себе. Ворот свитера впивается в шею, и я слегка его оттягиваю, уставившись в пол. — Ну... Как настрой перед выходом на сцену? Ничего не боитесь?         Наверное, очень это очень странно с моей стороны. Я ведь совершенно не умею мириться! Вспомнить хоть тот случай с подножкой... Извинилась из-под палки, потому что не хотела, чтобы Ян продолжал стебать меня. А каша, которую я пытаюсь расхлёбывать сейчас, и рядом с подножкой не стоит!         — А чего нам бояться?.. — Катя словно зеркалит мои движения, одёргивая ткань на лонгсливе с котиком в колпаке деда Мороза.         — Нечего бояться, на самом деле! Но просто... Всякие непредвиденные обстоятельства бывают, хех...         На словах «непредвиденные обстоятельства» глаза из орбит вылетают не только у Кати, но и у Лили, которая до этого стояла, отвернувшись к сцене. Но вот теперь эти двое почему-то смотрят друг на друга так испуганно, что я сомневаюсь в адекватности своих намерений!         — Ли-и-иля-я-я... — чуть ли не хныча, Катя поджимает губы и, хватая Лилю под руку, куда-то с ней улепётывает.         Ничего не понимаю. А с Катей-то что?         Я обесиленно вздыхаю и на одной ноге разворачиваюсь к Яну, опуская голову ещё ниже: так, что чёлка неприятно щекочет кончик носа.              — Я идиотка.         — Мне показалось, или... Ты пытаешься идти на контакт с сестрой? — бесхитростно предполагает Ян, и я чувствую, как его массивная рука ложится на мою макушку.         — Пытаюсь. Но я ничего не понимаю. Почему не получается?         — Ты сейчас просишь мнения человека, который грызся с тобой несколько месяцев, — усмехается он и чуть сжимает пальцы той самой ладони. — Прости. Возможно, скажу что-то, что тебя не обрадует. Но вполне вероятно, что Лиля... Просто сама ещё не готова к примирению. Может, она дуется настолько, что избегает тебя. Потому что... Потому что нужно время! И немало времени, так ведь получается? Нам с тобой повезло: мы как-то одновременно пришли к тому, что пора прекращать балбесничать.         Горькая правда из уст Яна звучит даже успокаивающе, потому что приводит меня в чувство и пригоняет к обесточенному мозгу один внезапный импульс. Я ведь не задумывалась никогда, почему Лиля пришла в день моего сольного выступления? Она ведь не заходила в бар после этого. Неужели она уже тогда хотела поговорить со мной, а я просто сбежала, да ещё и жаловалась на неё потом Яну и Кате? Кате, с которой они, между прочим, подружки!         — Я... Просто вы с Катей поступили очень хорошо. Мне было очень приятно, когда вы помогли мне не провалить задание Ирины и не вылететь с работы. Значит ли это, что мне нужно сделать что-нибудь хорошее для неё?         — Я думаю, это было бы миленько, — он почёсывает мне голову и убирает руку в карман. Становится щекотно где-то в области груди, и я, кажется, краснею. — Но не торопи события. Не хочет разговаривать сейчас — ну и не делай себе больно, осознавая это при каждой следующей попытке. Расслабься. Сегодня твой день.         Хочется пропищать от того, как звучат все эти слова. Как реальная помощь, которую Ян преподносит мне из раза в раз, вот так, бескорыстно. Сперва я съёживаюсь, сжимая ноги вместе, а затем как-то совершенно импульсивно и будто бы ненарочно кидаюсь на него с объятиями. Длится это недолго: ровно до осознания мной того, что я делаю.         — Ой! Извини, — я смеюсь как идиотка, отскакивая от него на шаг назад, если не на два.         — Да брось, ничё ж такого... — бормочет Ян и, прочищая горло, выпрямляется по струнке. — Пойдём куда-то сядем. А то щас народ набежит.         — Ага.         Пока мы идём до столика, я невольно накручиваю себе на мизинец мишуринку, которую непонятно, где взяла.         Совсем скоро бар открывается и для посетителей, и теперь Богдан не просто тренируется на наших, а в самом деле предлагает людям новое уникальное меню. Настолько уникальное, что в нём внезапно появляется муссовое пирожное «тартелетка, крабовый салат с икрой и оливтвейн», что бы это ни было.         — А! Ой! Блин, ай... — Слышу его кряхтёж прям за своей спиной. — Мне попозже подойти, да?.. Ага, понял... Уф-ф.         Через секунду он оказывается рядом с нами и заводит руку за спину, типа важный.         — Молодые люди, с наступающим! Могут предложить вам наше новое меню: так, салат с мандаринами...         — Тихо-тихо, родной, я помню, — я смеюсь и вытягиваю перед собой ладонь. — А можно... Можно глинтвейн? Алкогольный.         Ну а что? Мне восемнадцать, в конце концов! Пора ощутить изменения!         — Э, нет. Формально ты станешь совершеннолетней по прошествии дня, а поэтому могу предложить тебе только детское шампанское. Ну, или безалкогольный глинтвейн.         — Вот блин, — я закидываю ногу на ногу и отворачиваюсь. Вот подстава.         — Тогда я буду два алкогольных глинтвейна, — улыбается Ян.         Богдан недоверчиво сощуривается и потирает подбородок пальцами.         — Прям ты будешь?         — Прям я буду.         Ещё несколько секунд он молчит, принимая, по-видимому, судьбоносное решение.         — Ладно. Поверю. Два алкогольных глинтвейна.         Богдан уносится на кухню, и тогда я перевожу подлый взгляд на Яна.         — Башляешь, что ли?         — Угощаю типа? — неуверенно переспрашивает он. — Ну да. Тебе не помешает перед выступлением стать немного смелее. Не водка, конечно, но сойдёт.         — Спасибо большое, ты очень заботливо решил напоить несовершеннолетнюю девчонку, — несмотря на то, что я подстёбываю его, мне, разумеется, приятно. Он спас ситуацию.         — Как будто до меня ты не пробовала ничего крепче и химознее.         — Ладно. Ладно, сдаюсь!         Я пихаю его в колено под столом, гыгыкая. Меньше чем через час начнётся, пожалуй, самое тяжёлое и ответственное выступление, и песня Катиной группы как назло последняя в списке. Они, кстати, бегают туда-сюда по бару, то и дело заглядывая куда-то в толпу. Будто там должен быть кто-то очень важный. Пока из всех, кто пришёл, я узнаю лишь парочку постоянников: тех двух гоготунов-великанов с басистыми голосами, хлопающих и присвистывающих в основном Вале. О, и этого косматого низенького парнишку в очках я тоже видела: он с Богданом дружит и порой приходит в его смены. А ещё... Папа?!       И правда он! Стоит, потерянный, у самого входа и озирается по сторонам, а затем, когда я машу ему, всё-таки устремляет добрый взгляд и на меня. Богдан приносит Яну, то есть, нам, напитки. Я делаю несколько крупных глотков и ставлю бокал на место так, что стук слышен даже сквозь всеобщий галдёж и музыку.         — Сейчас вернусь.         Я мчусь к папе, минуя наводнивших «До-бемоль» посетителей, и, подходя к нему, завожу руки за спину.         — Решил дома не сидеть, да?         — Ну а что? У вас тут обычно веселуха, — хрипловато смеётся он, и я провожаю его к нашему месту.         — Пап. Это Ян. Раньше мы не ладили, но теперь он мой кентик.         Ян протягивает папе ладонь, и то, с каким сосредоточенным видом он это делает, кажется весьма забавным и милым.         — Ян. Это Роман Семёныч, мой кентик-папа.         Я хихикаю и возвращаюсь к хлебанию глинтвейна, оставляя в бокале лишь палочку корицы, кружочек апельсина и такую специю в форме цветочка, названия которой я не знаю. И правда бывало и покрепче, но чего греха таить: определённый разогревающий эффект всё-таки присутствует.         — Ладно, пошла я. Свидимся, — выдохнув, я поправляю причёску и удаляюсь в репетиционную под неуверенное «Приятно познакомиться» от Яна.         Там аншлаг: настолько же многолюдно, насколько и тесно. Я продираюсь через всех выступающих, одномоментно собравшихся здесь, и отыскиваю свой инструмент. Хочу было повесить его на плечо, однако тогда точно снесу кого-нибудь грифом, и оставляю эту идею позади.         — Так, Карина, — Емельян торопится дать мне распоряжения. — Сейчас выходишь со мной, затем поёт у нас Никитка, затем Вика... У тебя перерыв на-а-а чужие сольные номера... Многие не придут... — он хмурится и задумчиво мычит, снимая колпак и зачёсывая волосы назад. — Ладно. Неважно. Щас мамка подъедет, так что у нас всё по плану, да?         Я не совсем понимаю, о чём он. Выступающих в баре мало потому, что они сегодня совсем-совсем не явятся?         — Я выучила все песни, так что всё по плану.         — Как дела с песней девочек?         — Славно, — семя сомнения зреет где-то в груди. — Не беспокойся.         Емельян кивает и пропадает так же спонтанно, как и появляется, и я опускаю голову. Нет, я не дам себе спокойно выступить, пока не...         — Валя.         Она стоит прямо передо мной, в пушистой белой кофточке и с серьгами в виде ёлочек, и поворачивается без особого энтузиазма. Это потому, что её окликаю я, или есть другая причина? Может, тот загадочный разговор с Емельяном?         — Да?         Катя с Лилей тоже глядят теперь на нас. Я не смотрю целенаправленно на их лица, но в этой маленькой комнатке сложно игнорировать хоть кого-нибудь.         — Простите, что не репетировала с вами, просто...         — Много работы. Понимаю, — Валя на удивление снисходительно вздыхает, хотя заметно, что она на взводе. — В этом баре не хватает рук. Так что всё норм.         Но я совсем не это хочу сказать! Мне нужно выложить всю правду: что я просто капризная сучка, которой было тревожно лишний раз слышать о Лиле, а уж тем более — выступать с ней! Но... Хочу оставить всё в прошлом и позволить этому концерту стать первым шагом на пути к...         Все слова так и роятся в голове, застревают в горле, деградируя в сдавленное растерянное мычание.         В зале раздаются улююканье и аплодисменты. Затем кто-то стучит по микрофону, а тот в ответ разносит глухой стук по всему помещению и тихонько, на частоте комариного писка, жужжит. Начинается оживлённая бойкая речь — так мы все понимаем, что пришла Ирина, а значит, с минуты на минуту пора приступать.         Ничего, девчонки, мы ещё обязательно пересечёмся.         Миг за мигом, мгновение за мгновением — и вот мы с Емельяном уже как три песни вместе отжигаем на сцене. Он начинает с медленных лиричных композиций типа «Let It Snow», которые будто написаны для его глубокого голоса, а заканчивает душещипательной «Январской вьюгой» — той самой, что ознаменовала моё утро. В полутьме глаз то и дело цепляется то за гирлянду, то за бликующие бокалы на чужих столах, то за дождик, который Санёк, стоящий по левое плечо, приклеил себе на свитер.         Иногда, когда я считаю, что вот — хорошее мгновение окинуть взглядом зрителей, в поле зрения попадает папа. Его веки томно опущены, и он качает в невысоком стакане остатки какого-то напитка и лёд, а потом тянется к Яну и говорит ему что-то, отчего тот отворачивается и лыбится.         Запах мандаринов такой отчётливый, что щекочет нос. Свет мягкий, почти отсутствующий. Где-то очень громко чпокает пробка от шампанского. Звукач сидит вдали от движухи, и за ним с интересом наблюдает тот самый низкорослый приятель Богдана. Мне хорошо. Мне хорошо? Да... Здесь, возле колонок, проводов и соратников, открывается второе дыхание.         А ещё открывается дверь, и внутрь шмыгает какая-то знакомая фигура...         — Браво! Браво! — слышу сначала папкин голос, а потом и тех дружков-гоготунов, и много-много присвистываний.         Мне пора уходить, так что я без промедлений покидаю нагретое местечко, хотя и не хочется делать это прямо сейчас. Не хочется сменять воодушевление тревогой.         Как только вместо спины Емельяна я начинаю видеть перед собой стены репетиционной, дверь в неё тут же распахивается, будто вошедший норовит сорвать её с петель.         — Девки, это...         Вошедшим оказывается Лиля, которая осознаёт, что теперь здесь отсиживаются не только Катя с Валей, но и я. Она выпячивает глаза, а её и без того узкое лицо вытягивается в полосочку и бледнеет. Торчащие кости лопаток тут же ударяются о дверь, и этот звук не могут перебить ни музыка, ни пульс, колотящий мою черепную коробку.         — Простите, — не то шепчу, не то шиплю я, и сжимаю края свитера в потных холодных руках. — Я знаю, Лиль, что повела себя отвратительно с тобой! Но я просто хочу, чтобы ты знала, что это не из-за тебя, а из-за моих чувств, которые...         — Карин, — та прерывает меня, вжимаясь спиной в дверь пуще прежнего. — Сейчас явно не время...         — Но почему? — я делаю отчаянный шаг вперёд. У меня будто лихорадка или какое-то наваждение.         Люди, которые действительно хотят кому-то добра, напирают на близких так же, как и я? Не дают им свободы, пусть и в решениях, касающихся их обоих? Все ошиблись во мне? Ян? Катя? Я сама?         — Ты весь день убегаешь от меня, как я убегала от тебя прошедшие два месяца! — по законам логики, сомнения должны были заставить меня остановиться, но я даже не замечаю, как разрываю эти кандалы.         — Карина! — Лиля всё же отлипает от двери. Нет, та будто сама пихает её ко мне. — Спокойно. Пожалуйста.         — Но я не... — приступ нервной тошноты становится единственным препятствием моему бесконтрольному отчаянию. Я прикусываю губу и замолкаю.         — Спокойно, — повторяет Лиля настолько серьёзно, что мне кажется, будто со мной говорит не она, а её образ, воспроизведённый воспалённым сознанием. — Многое случилось. Но это не решить в одно мгновение. Сегодня... Сегодня я хотела попробовать разобраться с тем, что сюда припёрся чёртов Артём!         Что?         — Кто это? — собственный голос звучит, как из-под толщи воды.         — Артём. Замуруев.         Пазл в голове, вопреки ожиданиям, складывается не в цельную картинку, а в какой-то серобуромалиновый абсурд. Артём Замуруев... Так вот что это была за фигура тогда...         — Он пришёл смотреть на Валю, — продолжает Лиля в ответ на моё глупое молчание. — Мы переживали, что ты увидишь его и расстроишься. Пытались как-то это скрыть, что ли. Но знаешь... Катюха очень плохо скрывает свои переживания, так что пришлось уводить её от тебя целый вечер, — она смеётся, и это звучит не то беззаботно, не то болезненно.         Детали головоломки всё ещё не стыкуются, и выпуклая скруглённая часть тыкается в угол другой, совершенно не подходящей ни по цвету, ни по размеру, ни по текстуре. Будто мультяшка на фоне настоящего пейзажа.         — К чёрту его, — выплёвываю я слова. — Плевать. Он остался в прошлом вместе с Валиной группой, в которую он был так влюблён.         Шелестит Валина кофточка.         — Мне вообще насрать на него с высокой колокольни, пусть хоть на весь бар заорёт: «О господи, смотрите, на сцене моя уродина-бывшая!», — слёзы, которые я чувствую только тогда, когда они дотекают до подбородка, напоминают острие ножа. — Но есть люди, которых я не могу и не хочу оставлять в прошлом, потому что я всё ещё о них думаю, они снятся мне, и я чувствую себя очень горько, когда осознаю, что поступаю с ними... То есть... С тобой, Лиля, как мразь!         Можно ли мне обнять её? Кто-нибудь, скажите, что можно, и я сделаю это прямо сейчас. Но без разрешения так страшно, так жутко!         — Я очень сожалею, что моя самоненависть дошла до такой точки, что я начала плеваться ядом в близких людей.         — Но, кажется, у тебя были причины на меня обижаться? — неловким тоном предполагает Лиля, стоя ровно на своём месте. — Так же, как и у меня были причины обидеться на тебя в тот день два месяца назад.         — Как мне избавиться от этих причин? Они как будто... пожирают... — я всхлипываю и невольно сгибаюсь, закрывая лицо ладонями. — Делают из меня... Невесть кого!..         — Мы обязательно это исправим, Каришка.         Тонкие руки опускаются мне на поясницу, и это становится сигналом к тому, чтобы прямо сейчас я сжала её так крепко, как никогда никого не сжимала. И я тут же это делаю. Шум в ушах постепенно утихает, и теперь я слышу не только свои всхлипы, но и чьи-то ещё. По-моему, Катины.         — Девочки, — снова кто-то заходит. Лиза. Видимо, застав нас в таком положении, она мнётся и некоторое время молчит. — Простите, что помешала, просто наш выход через пять минут.         — Хорошо, — отзывается Лиля и слегка тормошит меня за плечи, вынуждая выпрямиться и вытереть лицо. — Успокаивайся. Выступление не ждёт.         Сию же секунду к нам подлетает Катюха и пристраивается куда-то между нами, обнимая нас за спины.         — А ты чего плачешь? — сипло усмехаюсь я.         — Растрогалась... — заунывно отвечает Катюха и отстраняется, чтобы попить. Нельзя ей плакать — сейчас же выходить и петь.         Валя с Лизой смущённо переглядывается, когда и мы с Лилей расцепляемся, глядя друг на друга, как на единственное спасение. Я не хочу отпускать её так рано, но одно утешает: на сцене люди становятся куда ближе. Когда она заиграет свою ритм-партию, а я поддержу её жирными басовыми нотами, я надеюсь, это сможет растопить лёд хотя бы немножечко. Продолжать растапливать.         — А сейчас для вас выступит женская группа без названия, но с песней, которая поднимет ваш праздничный дух!..         Вот нас и объявляют. Мы выстраиваемся в паравозик: впереди стоит Валя, за ней следует Лиза, затем — Катюха, а мы с Лилей, взявшись за руки, замыкаем цепочку. Так и выходим, рассыпаясь по сцене, как созвездие. Не знаю, как оно называется, но хочу, чтоб его было видно круглый год.         Место на сцене успевает «остыть», и тогда я смотрю на Лилю, занявшую позицию в противоположном углу. Она растягивает на худеньком лице улыбку и показывает сердечко большим и указательным пальцем. Спазм снова сдавливает горло, и хочется разрыдаться прямо здесь, но вместо этого я лишь ударяю по струнам, когда наступает моя очередь.         У меня много сожалений. Неприлично много. Одно из — это то, что я не посетила ни одну из репетиций. Мне чертовски стыдно, что я ни разу не воспользовалась возможностью послушать Катин нежный голос прямо отсюда. Что прежде я не видела, как её пушистые волосы вздрагивают от каждого движения головы и тела. Как Валя, словно стараясь сделать её пение ещё волшебнее, местами повторяет вокальную партию, местами — добавляет интересные фразы, чуть-чуть двигаясь по сцене вправо-влево. Как мы с Лилей и впрямь сливаемся в единое целое, как наши партии продолжают существовать только благодаря друг другу! И как прекрасно нас уравновешивает Лиза: такая опытная, умелая и надёжная.         Раньше я никогда бы не подумала, что сцена и зрительный зал могут так сиять, будто мы и впрямь — россыпь звёзд среди миллиардов таких же скоплений мерцающих комет, туманностей, целых галактик. Что строки обычной новогодней песенки, заслушанной до дыр всеми, кому не лень, обретает новые космические краски.         Невероятно печально, что эта песня — не бесконечная. Вот только вопреки всем ожиданиям, сияние перед глазами не прекращается и оставляет предчувствие, будто уже никогда я не смогу видеть мир серым.         Не слышно ни оваций, ни жужжания аппаратуры, никакого другого фонового шума. Только голос Вали, дрожащий, тихий и абсолютно шокированный, возвращает меня в реальность.         — Это звучание... — сглатывает она. — Наконец я нашла его.