До-бемоль

      Карина       По мере того, как отзвук гитар и барабанов растворяется в насыщенном слезами и мандаринами воздухе, лица и силуэты людей вокруг очерчиваются. Ян с гордостью смотрит на Катю. И на меня, кажется, тоже. Папа убирает от лица телефон — похоже, решил запечатлеть это мгновение — и вливается в волну аплодисментов. Сейчас, когда мы с девочками всё ещё здесь, стоим, пошатываясь, на сцене, я приподнимаю руку и слегка двигаю пальцами в приветственном жесте. Будто, вновь вернувшись в реальный мир, нельзя обойтись без неловкого молчаливого «здравствуй».         Вдалеке и правда стоит Артём. Всё такой же лохматый, худосочный и сутулый. Я не солгала, когда сказала, что мне плевать на него, но чёрт, как же любопытно всё-таки было бы знать, какую эмоцию сейчас выражает его лицо! Шокирован ли он увидеть на сцене «Фулл Комбо»: свою бывшую, её сестру и солистку «Consequences», покинувшую группу незадолго после нашего разрыва?         Кстати о ней. Удивительно, но Валя выглядит так, словно до сих пор не может выйти из транса, в которой её — нас всех — ввело выступление. Она потерянно похлопывает себя по бёдрам, по-видимому, вытирая потные ладони, и вертит головой по сторонам. Её пересохшие губы разжаты, как у рыбы, которая не умеет дышать на суше. Наши взгляды встречаются, нет, сталкиваются, и, я готова поклясться, Валя разглядывает меня как трофей, как собственное достижение. Сердце практически уходит в пятки, но я успеваю одёрнуть его назад, на своё место, сконфуженно улыбнувшись.         Преодолевая всю сцену, Лиля становится рядом со мной. Я не знаю, что у неё в голове. Я не знаю, правда ли она готова снова быть моей сестрой. Но то, что она, отбросив обиды, целый вечер пыталась уберечь меня от дебила-бывшего, — уже чертовски по-сестрински. В животе клокочет тревога, напоминая, что ничего ещё не кончилось, этот конфликт — ещё не кончился. Но рассыпающиеся перед глазами искры от звёзд заставляют верить, что мы на верном пути.         — Спасибо! — Катя всхлипывает прямо в динамик, торопливо смахивая слёзы с лица. — Спасибо вам большое! С Новым годом!         Овации становятся ещё более бурными, и под этот ласкающий сердце звук мы удаляемся обратно в репетиционную, где ещё пять минут назад разворачивалась душераздирающая сцена. Лиза приходит последняя, словно специально держит дистанцию.         — Это было просто потрясающе! — взвизгивает Валя, подпрыгивая на месте в порыве совершенно детской необузданной радости. — Лучше и быть не могло! Вы... Вы четверо...         Она снова беспомощно открывает рот, будто ожидая, что кто-нибудь закончит мысль за неё.         — Когда мы были на сцене, мне показалось, что всё вокруг пылает и сверкает, — смущённо признаётся Катя, подпирая щёку плечом. О боги, знала бы она, как я разделяю её чувства! — Это было волшебно. Правда-правда.         — Точно, — киваю я и смотрю на Лилю, встречающую мой взгляд одобрительной улыбкой. — Спасибо вам.         — Эй-эй! — Валя обиженно хмурится и выпячивает грудь. — Почему вы говорите так, будто собираетесь прямо сейчас разойтись?!         Замечаю, как Лиза снисходительно мотает головой, будто не впервой наблюдает подобные выпады от Вали. А я вот не знаю, в чём дело!         — Ну, если честно, нам с Лилей сейчас бы не помешало немного личного времени... Правда? — я с надеждой смотрю на неё, и та поддакивает.         — Нет-нет. Стойте. Вам было мало этого слезливого разговора перед выходом? — Валя, судя по тону, слегка возмущена. — Хватит игнорировать это чувство, которое мы коллективно испытали!         Повисает тишина, и только скептичный Лизин смешок, звучащий, как далёкий раскат грома, её разбавляет.         — Вам всем прекрасно известно, как много раз я выходила на сцену, — Валя раскидывает руки в стороны, как героиня пьесы. — С разными людьми. С талантливыми людьми. Но, чёрт побери, это со мной впервые! Я... Я не могу отпустить вас!         В конце речи её голос дёргается, и все нотки страха и сомнения, которые до этого она, наверное, скрывала, теперь оглушительны.         — Лиля, Катя, вы же понимаете, что нам не нужно никакое прослушивание? После этого концерта оно ни к чему! — Вале уже не хватает воздуха: так рьяно она доказывает им понятную лишь одной ей истину.         — Ты забыла спросить у них, — осаждает её Лиля, растягивая губы в ухмылке. Под «них» она очевидно имеет в виду меня и Лизу.         И сперва Валя поворачивается именно к ней, к Лизе, стоящей в углу так отрешённо и недоверчиво, что аж не по себе.         — Ты хочешь сказать, что это для тебя — тоже просто работа, как и все другие выступления? — хмыкает Валя, угрожающе приближаясь к собеседнице с выставленным вперёд указательным пальцем.         — У нас уже был разговор про вступление в группу, и довольно короткий, — замечает Лиза и сглатывает.         — Ты сказала мне: «И что мне там делать?». А я пообещала не докучать. Это был не разговор.         — Валентин, ты и девчонки очень хорошенькие и умелые, но я всё ещё не вижу смысла в...         — В том, чтобы проявить хоть немного инициативы?         Здесь становится нечем дышать, и Катя вмиг прибивается к нам с Лилей. Валя и Лиза стоят друг напротив друга, как на дуэли: не хватает им только по пистолету в руках. Одна — напористая, бойкая, пылкая, гонящаяся за ранее неизведанным ощущением. Другая — такая же напористая, настаивающая на своём и очевидно уязвленная последней Валиной фразой, но всё такая же непоколебимая.         — Вступление в группу — это инициатива? — недоверчиво переспрашивает Лиза.         — Да.         — Нет.         — Да!         — Валентин.         — Что? — у той дёргается глаз.         — Моей инициативой было принять приглашение Емельяна и устроиться сюда, в «До-бемоль», барабанщицей. Это работа мечты. Я не гонюсь за чем-то большим, потому что это может помешать моей и без того сверхурочной работе здесь. И мне, по правде говоря, обидно, что ты считаешь мою антилегкомысленность безынициативностью, но я закрою на это глаза, потому что знаю твой характер. Надеюсь, это... Доходчивое объяснение.         Не дожидаясь ответа, Лиза кладёт палочки на место и за кадром — то есть, за дверью репетиционной — скрывается в толпе. Или в служебном туалете. Или ещё где-нибудь.         Валя судорожно вздыхает и цокает, а её коленка подрагивает от напряжения. Это была очень жёсткая беседа.         — Ну я ей покажу! — не то мычит, не то рычит, не то пищит она и тоже пулей вылетает из комнаты, и мы вновь не успеваем проследить за траекторией её движения.         Мы втроём сейчас больше похожи на зрителей спектакля, которых почему-то выпустили на сцену: такие же потерянные, такие же жаждущие развязки сюжета, но боящиеся наворотить дел. Катя качает плечами, то же проделывает и Лиля, а я, не отставая от всеобщего флешмоба, вдобавок киваю в сторону выхода. Всё равно здесь оставаться больше незачем, а там, снаружи — целый мир, целая история, готовящаяся с наступлением первого января начаться с чистого листа.         Народ потихоньку расходится: уже не видеть ни бугаёв, ни тех, кто занимал ближайшие к сцене столики. Уезжает и Ирина. Батёк и Ян успевают переместиться к барной стойке, болтая и глуша уже по бог весть какой по счёту кружке пива, судя по тому, сколько стекла собралось на их столе. Естественно, они замечают меня. И замечают, что рядом не только Катюха, но и Лиля. Именно поэтому ни один, ни второй не рыпаются и лишь провожают нас внимательным взглядом. К ним присоединяется и Катюха, явно рассерженная тем, что Ян навеселе. Действительно, кто ж их назад на машине повезёт?         Артём всё ещё здесь. Ютится в противоположном углу от вешалки, с которой Лиля снимает своё пальтишко, а я — куртку. Когда мы движемся к выходу, я не могу отказать себе в удовольствии взглянуть на лицо Артёма. В это мгновение он ожидаемо тоже пялится на меня. В его глазах нет ни ненависти, ни раздражения, не неприязни, а только лишь непонимание и какая-то обида, что ли. Я тоже не понимаю, как меня угораздило выступать с Валей из «Consequences», Артём. Я тоже.         Мы с Лилей отходим в курилку, и я тут же поджигаю сигарету. В пачке их остаётся четыре.         — Что ж, — она выдыхает глубок пара. — Настало время обсудить всё с самого-самого начала.         Мне вновь становится не по себе.         — Самое начало... — я задумчиво смакую каждый звук этой фразы. — Наверное, это именно тот момент, когда папа ушёл в очередной запой, и мама решила, что такая жизнь не для неё. И это понимаемо, более чем... На это я не обижаюсь. Тогда — обижалась. Но с годами осознала, что мама делала всё, чтоб я не чувствовала себя пустым местом после их разрыва. Мы хорошо жили. Мне всегда всего хватало. Возможно, немного уверенности не помешало бы, потому что тревога была настолько сильной, что мне, одиннадцатилетней мне, оставалось её только заедать. Так что ты, наверно, помнишь наше первое знакомство как-то так: вот Илья, с которым на тот момент мама встречается уже несколько месяцев, наконец, приводит тебя к нам на ужин, и оказывается, что теперь у тебя не только новая мама, но и сестра-колобок.         Я усмехаюсь, и это звучит болезненно. Пожалуй, я даже рада, что так. Пусть всё, из-за чего ноет сердце, выходит сейчас вместе со словами и ментолово-ягодным дымом.         — Когда ты для мамы стала не просто дочерью Ильи, её нового мужчины и впоследствии — нового мужа, а вторым ребёнком, то для меня началось... Страшное. Потому что раньше я могла быть хоть какой: тупой, жирной, безответственной, с проблемами с математикой, но единственной. Единственной и оттого неизменно любимой. Но когда ты стала моей сестрой, Лиля, я почувствовала себя уязвимой, потому что ты была лучше меня во всём. Ты была очень красивой, миловидной, стройной. У тебя была хорошая пластика, потому что ты ходила на гимнастику. У тебя была хорошая выносливость и физическая форма — всё по той же причине. Ты была отличницей с прекрасным поведением. Ты не отказывалась от еды. Ты не отлынивала от уборки дома, если тебя просили, а просили справедливо не так часто.         Сигарета заканчивается, и в ход идёт следующая. Остаётся три.         — Может быть, сперва это не так остро ощущалось, хотя ты уже тогда могла заметить, что меня подбешивает мамино подсуживание тебе. Потому что ты совершенно новая в этой семье. Это вы пришли к нам, а не мы к вам, поэтому... В общем, всё стало более явно, когда мы начали взрослеть. Когда я начала гулять с Аделей и прочими из её среды. Когда начала курить, напиваться и даже никак не скрывать это. Когда перестала есть, ругалась с мамой из-за еды. Я была в своей поистине насыщенной бунтарской подростковой фазе, а ты... Вопреки ожиданиям, ты оставалась всё той же послушной девочкой. И вот у нашей мамы перед глазами такая картина: одна дочь — совершенно бесконтрольная, взбалмошная, алкоголичка и курильщица, ещё и с парнем каким-то спуталась. Вторая дочь — её антипод. Словно это не реальность, а какая-то пьеса, в которой есть герои заведомо белые и герои заведомо чёрные.         Очередная сигарета тлеет до самого фильтра, и я выбрасываю бычок прямо на землю, но за следующей порцией никотина пока не тянусь.         — Мы начали ругаться очень много с ней. Возможно, ты помнишь. Проблема для меня заключалась в том, что у мамы есть трафарет по имени Лиля, по которому она пытается заново меня вылепить. Хотя было уже поздно что-то лепить. И знаешь, мне стоило обижаться не на тебя, а на маму, которая выбрала такой странный и жестокий путь моего воспитания. Но... Ты настолько прочно ассоциировалась у меня с моментами, когда мне доставалось, ведь при всякой ссоре я слышала только: «А вот Лиля...», «А вот у Лили...». Я уже никак не могла отделаться от мыслей, что именно ты отравляешь мне свободную равзязную жизнь своей идеальностью.         В любой другой момент я бы удивилась, почему в глазах до сих пор нет слёз, но сегодня было выплакано уже чересчур много. Значит, мне ничего не затуманило бы взгляд, если бы я решилась поднять его на Лилю, но я не решаюсь. Мне страшно. Настолько страшно, что я уже не могу прервать рассказ.         — В общем, после одной из ссор я решила, что будет лучше свалить к папе. И свалила. Это-то ты точно помнишь. Когда мы с тобой не виделись днями, неделями — меня начало отпускать, и я думала: «Ну Лиля и Лиля». У меня было много другого говна в голове: проблемы с Артёмом, эдакий кризис компании, когда подростки начинают вырастать и понимать, что вечные бухачки уже не катят и тем более никак не связывают тех, кто раньше был друзьями. Но... В тот день, на Хэллоуин, когда ты подлетела ко мне с гитарой и объявила, что вообще-то тоже начала играть!.. Всё будто заново во мне вскипело, будто я и не уезжала и не переживала множество других проблем. Мне... Подумалось, будто ты специально решила залезть в музыку. В единственное, что ранее было только моим, в чём ранее мама не могла сравнить нас с тобой. Думала, что ты решила и тут утереть мне нос. Как глупо, правда?.. Очень глупо. Я рассуждала так, будто всё и правда закручено вокруг меня одной!         Кажется, я заканчиваю. Больше мне нечего сказать Лиле, и теперь она в курсе всех-всех моих переживаний, связанных с ней. Поэтому я наконец смотрю на неё, ожидая, что она грустит, плачет, что она негодует и готовится уже двинуть мне промеж глаз.         Но Лиля улыбается. Как всегда в подобных сложных ситуациях держит лицо с этой понимающей моськой. Постепенно я начинаю осознавать, что, кажется, все эти годы улыбка Лили значила не злорадство, не издёвку, а именно что смирение.         — Теперь я могу высказаться, да? — тихо уточняет она.         — Да-да, твоя очередь.         В пачке остаётся две сигареты.         — Я никогда не считала себя идеальной, Карина. Я пыталась брать от жизни всё в надежде, что однажды я почувствую, что вот — это моё. Этим я хочу заниматься и дальше. В детстве, конечно, я об этом не думала и просто делала всё, что нужно было делать: учиться, ходить на дополнительные занятия, на гимнастику... Ухаживать за внешностью, потому что я девочка, потому что так исторически сложилось. Уже потом я начинала понимать, что чем больше я буду делать — тем выше шанс, что хоть что-нибудь меня привлечёт. Но меня ничего не привлекало. Зачастую единственной мотивацией продолжать всё это была ты. На многие кружки мы ведь вместе ходили. И это было весело.         Лиля мечтательно улыбается, прищуриваясь и смотря в небо, будто на нём прокручивается фильм о всех наших совместных воспоминаниях. Я невольно поворачиваю голову туда же.         — Потом ты уехала, и все хобби остались со мной не потому что были нужны, а потому что стали привычкой. Я тосковала, что ты уехала, что бросила многие кружки, что мы не можем больше так часто заниматься бессмысленной белибердой вместе. Но я знала, что музыку ты не бросила. Тогда-то мне и пришла по-настоящему гениальная идея: буду заниматься гитарой так же, как и ты! Я ведь даже не подозревала тогда, что бас и гитара — это разные вещи! — Лиля засмеялась. — В частной школе гитары я встретила Валю. Она восстанавливала навыки после долгого перерыва, и её занятия всегда шли после моих. Меня это завлекало — сидеть под дверью и слушать, какие она крутые соляки выдаёт и всякое такое. Однажды она спросила, почему я не ухожу после своих занятий, почему грею уши, подслушивая её. Я ответила предельно честно: кажется, мне впервые что-то понравилось. Я думала, что это просто сблизит с меня сестрой, но всё оказалось глубже.         Пустая пачка летит аккурат в мусорный бак. Пальцы уже давно отморожены.         — Мы с Валей начали общаться. Она рассказала про группу, про бар... Да, на тот момент она уже работала в «До-бемоле». И когда я узнала, что у нас такое существует, то подумала, что тебе это точно понравится! Что мы можем сходить с тобой сюда и поболтать о музыке... И мы правда ведь были с тобой тут, помнишь? До того, как ты прошла прослушивание. Я даже думала познакомить тебя с Валей, но она в тот день не пришла. А ты была не в настроении. Совсем вялая какая-то. Теперь я понимаю, что ты, наверное, была не рада моей компании, решила, что я опять подлизываюсь или пытаюсь выпендриться. Так что разговора о музыке тоже не получилось. Но знаешь, всё-таки было в этом что-то судьбоносное, потому что спустя несколько месяцев ты стала частью команды «До-бемоля»! Я не выступала на публике как гитаристка до Хэллоуинского концерта, ведь я решилась на этот шаг только для того, чтобы иметь шанс выступать с тобой бок о бок. Но... получилось как получилось.         Теперь те самые ментальные пазлы, наконец, складываются воедино. В ту самую картинку, как мы сидим и вырезаем фотки из журнала, чтобы приклеить их на бумагу. Сердце чем-то пронзает: должно быть, лезвием ножниц, что одиннадцатилетняя я держала в руках.         — Боже... Боже мой, Лиля... — я всё-таки захлёбываюсь в слезах. — Я ужасная!.. Лиля!.. Прости меня! Я просто ужасная и неблагодарная сука!..         — Тише, Карина, тише, — мой лоб ударяется о её плечо, и она шелудит тонкими пальцами у меня в волосах. — Неправда. Мы просто много друг о друге не знали, слишком много.         — Ты просто хотела сблизиться со мной, пока я искала возможности улизнуть подальше!         — Ничего. Ничего страшного, — полушепчет она. Именно сейчас её голос впервые за сегодня начинает дрожать. — Мне не обидно...         — Почему?!         — Потому что, в конце концов, сейчас мы стоим здесь, обнимаемся и плачем вместе, — Лиля хрипло, жалобно смеётся сквозь слёзы. — Чуть ранее мы вместе сыграли, прямо как я и мечтала. А ещё ты... Ты пыталась сделать первый шаг сегодня, и это очень ценно для меня.         — Я очень счастлива, что мы наконец говорим, — я шмыгаю носом, опасаясь, что какая-нибудь сопля вытечет на Лилькино красивое пальто.         — Правда счастлива? Тебе больше не больно?         — Немного больно. Больно, что я была такой дурой безмозглой, совсем забыла о самом главном, утонув в мелочных обидах, — продолжаю тревожно утирать нос.         — Оставь обиды в уходящем году, и дальше будет легче, — Лиля тоже шмыгает носом и приподнимает голову. Наверное, и у неё сопли текут. — Нам обеим теперь будет легче.         Она, по всей видимости, роется в кармане, и по тому, как засветился синим кусочек её пальто, я понимаю, что тянулась Лиля за телефоном. Позволяю себе заглянуть в экран: время — 22:38.         — Я немного припозднилась, но с днём рождения тебя, Карина.         — Спасибо. Спасибо большое.         Одним скромным поздравлением Лиля вмиг смахивает пыль с полочек моей души.         Мы ещё немного стоим в обнимку на улице, а затем возвращаемся. Атмосфера в баре меняется: людей остаётся ещё меньше, а те из работников, кто есть, потихоньку ликвидируют последствия празднества. Лиза метёт пол у сцены, пока Валя болтает с Емельяном, собирая со столов посуду. Не знаю, обсуждали ли они что-то, пока нас не было. Сейчас я вновь осознаю, что Валя, кажется, горит желанием видеть меня среди членов её группы, и щёки отчего-то загораются, как гирлянда над сценой: мягким, приятным огнём.         Мы с Лилей ненадолго расстаёмся, чтоб я немножко почесала языками с папой. Они, похоже, не переставали обсуждать что-то с Яном, ведь, когда я приближаюсь к столу, то слышу отрывок папиных рассуждений о гаишниках.         — О, дочка пришла, — заметив меня, папа обнимает меня за шею, да так, что я аж плюхаюсь на свободный стол. Напротив располагается Катюха, заметно заскучавшая за беседами этих автомобилистов. — А ты знала, что Ян с первого раза на права сдал?         — Пра-а-авда? — немножко саркастично переспрашиваю я и хихикаю тому, насколько внезапна эта новость. — Здорово. Молодец.         — Ой, да ладно, — отмахивается тот. Я задерживаю взгляд на раскрасневшейся от алкоголя мордашке Яна. — Просто эт... Обстоятельства сложились позитивно!         — Вы подружились типа? — ухмыляюсь я, закидывая ногу на ногу.         Но папа не отвечает на вопрос, будто прослушав его, и продолжает делиться всем, что узнал:         — А ещё он, кстати, ЕГЭ сдал на двести восемьдесят баллов и ваще — на бюджет поступил! Учиться бросил — да и хрен бы с ним! Какой он юрист? Вылитый работяга, ты гляди, — папа подленько смеётся и бьёт Яна кулаком в плечо. — Вот был бы таксист — другое дело... Но, ты меня извини, петь у вас тут и играть — тоже мужская работа так-то!         — Что ж ты стелешь... — я качаю головой в попытках не рассмеяться во весь голос. Ну какова реклама.         — Короче, мужик что надо, Карин! — заключает батёк, и сразу же после этого замечания я ретируюсь. — Хватай, пока не занят!         — Ты ещё выездную регистрацию нам тут устрой! — бросаю я напоследок и, выискивая взглядом Богдана, бросаюсь ему на помощь с протиранием столов.         Вот так коллективненько мы и доводим бар чуть ли не до блеска. При любом удобном случае Емельян вкидывает какие-то шуточки про то, что вообще-то наш энтузиазм не оплачивается, а Валя огрызается, потому что и так не планировала извлечь выгоду из обычной помощи безруким!         Когда до Нового года остаётся каких-то там пятнадцать минут, Санёк и Ян сдвигают вместе несколько столов и стульёв, и за них мы рассаживаемся весьма нестандартной компанией: я, мой папаша, моя сестра, Ян с Катюхой, сессионщики и Валя, а ещё два повара и Богдан. Я не могла и представить, что встречу новое начало вот так, на поистине любимой работе с действительно любимыми людьми и милыми коллегами.         На стол ставят остатки фирменного меню, и Емельян даже разрешает умоляющему Саньку зажечь бенгальские огни, припасённые в чехле гитары, прям тут, в здании. Папа и Ян, давно дошедшие до кондиции, заунывно запевают песенку из «Чародеев» про снежинку.         Как же это хорошо. Как же это по-семейному.         Вместо речи президента за несколько минут до полуночи с места встаёт Емельян. Он пафосно держит бокал с шампанским и окидывает взглядом всех-всех присутствующих. Кто-то жуёт, кто-то болтает, кто-то просто готовится слушать. Как я.         — Что ж, уважаемые коллеги и гости, — он пародирует интонацию Ирины, и это пробивает особо внимательных на смешок. — Каждый раз Новый год в «До-бемоле» наступает как-то... Оригинально. В прошлый раз, например, Санёк показывал, как умеет жонглировать мандаринами, и попал Вале в глаз. Как вы можете представить, затем ему не поздоровилось.         Мы с Лилей и Катей заливаемся смехом, поглядывая на Валю, явно недовольную тем, что Емельян вспомнил нечто подобное.         — В этом же году у нас тут... Довольно весёлая компания. Да-да, Роман Семёныч, отчасти из-за вас, гордитесь. Но вообще потому... Что каждый миг на самом деле уникален. Сначала кажется — ничего особенного, а потом вспоминаешь и думаешь, что особенного было так много, что даже грустно. Но не грустите! Мы движемся дальше к новым сказочным волшебным мгновениям.         — Ой наплё-ё-ёл... — прыскает Саня и, не вставая с места, дёргает Емельяна за свитер, чтоб тот сел обратно. — Этот философ хотел сказать: с Новым годом, родные!         Кто-то хихикает, кто-то присвистывает, и все мы, словно по команде, одновременно протягиваем стаканы друг к другу. Может, это прозвучит слишком сентиментально, но их звон очень, очень похож на нежную и ободряющую мелодию.         Катя нарочно приподнимает кружку с чаем слишком высоко, чтоб содержимое ну точно вылилось мне в виноградный сок! Жучка! Но какая же милая и радостная жучка.         Какая же милая и радостная Лиля, исподтишка фоткая, как милая Валя из хмурой и недовольной превращается в самого радостного человека, когда Емельян не только чокается с ней, но и подсовывает огромную упаковку вафель — подарок, что ли?         Какой же милый Ян, практически спящий на этом столе, но всякий раз насильно вытягивающий себя из дремлющего состояния, чтоб не дай бог не проморгать момент.         Какой же милый мой папка, переключившийся на знакомство с Саньком и Емельяном.         Какая же милая Лиза, катающая по тарелке зелёный горошек и едва ли не каждое мгновение проверяющая время на телефоне.         Какие милые повара и Богдан, делающие селфи на фоне «До-бемольской» нарядной ёлки.         Какое же милое мгновение. Я хочу запомнить его надолго. Память, пожалуйста, не подведи!         — Двенадцать! — неожиданно эмоционально воскликивает Лиза и подрывается с места, не пойми откуда доставая бенгальские огни. Так вот кто ждал этого момента даже больше Сани!         — С Новым го-о-о-одом! — поддерживает её восторг папа, а затем это поздравление подхватывает каждый за столом, словно мы в домино, только падать и складываться не надо.         — С наступившим, родненькие, — тихо и смущённо бормочу я, зная, что это точно кто-то услышал.         — О, а кстати, — вдруг басисто начинает Емельян посреди всеобщего веселья. — Особо в выходные не забухивайте, потому что совсем скоро мне понадобится ваша помощь!         Не все, далеко не все обращают внимание на то, что он сказал. Далеко не все слышут, как я интересуюсь, что это за помощь такая. Однако никто, даже полуспящий Ян, не пропускает мимо ушей, что Емельян объявляет дальше:         — Мы тут коллективно решили, что проведём в январе новое прослушивание.         Здравствуй, жопа, Новый год!